Кен Лю 
Милость королей

Династия Одуванчика – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70673368
«Династия Одуванчика. Кн. 1 : Милость королей»: 
ISBN 978-5-389-25339-1
Аннотация

Они очень разные – беспечный гуляка Куни Гару, главарь уличной банды, и бесстрашный воин Мата Цзинду, последний представитель благородного клана. Но во-первых, противоположности сходятся, во-вторых, на вопрос «Против кого дружите?» оба ответили бы однозначно. Их общий враг – тиран-император. Они стали лучшими друзьями в сражениях с огромными имперскими армиями, боевыми воздушными кораблями и коварными древними божествами. Но вот императорская власть свергнута, и выясняется, что Гару и Цзинду сильно расходятся во взглядах на построение мира в обескровленных войной королевствах. Между друзьями назревает размолвка, и причиной является не просто конфликт интересов, а нечто гораздо большее…

Кен Лю
Династия Одуванчика. Кн. 1: Милость королей

Моей бабушке, познакомившей меня с великими героями династии Хань. Я всегда буду помнить вечера, которые мы проводили вместе, слушая рассказчиков-пиньшу по радио. 

И Лизе, увидевшей Дара прежде меня 

© В. А. Гольдич, перевод, 2016
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024
Издательство Азбука®

Правила произношения

Многие имена на дара взяты из классического ано. В данной книге при транслитерации двойные гласные не сдваиваются, а каждый произносится раздельно: например, в слове «Réfiroa» четыре слога – ре-фи-ро-а; в «Na-aroénna» пять слогов – на-а-ро-эн-на. Звук «и» всегда произносится коротко; «о» – как «о»; «ü» с точками наверху звучит как форма умляута в немецком языке или в китайском пиньинь.
Другие имена имеют разное происхождение и не содержат звуков классического ано: например, «кса» в «Ксана» или «ха» в «Хаан», но и в этих случаях каждый гласный звук произносится раздельно. Таким образом, в слове «Хаан» тоже два слога.

Список главных персонажей

Хризантемы и одуванчики

Куни Гару  – юноша, предпочитающий игры учебе, предводитель уличной шайки и многое другое.
Мата Цзинду  – юноша, благородный во всех отношениях, последний представитель клана Цзинду.

Спутники Куни

Джиа Матиза  – дочь фермера, травница, жена Куни.
Кого Йелу  – чиновник в правительстве города Дзуди, друг Куни в высшем свете.
Луан Цзиа  – отпрыск благородной семьи из Хаана; искатель приключений, живший некоторое время среди народа тан-адю.
Гин Мадзоти  – сирота, выросшая на улицах Димуши, охотница за удачей во время восстания.
Рин Кода  – друг детства Куни.
Мюн Сакри  – мясник, один из самых свирепых воинов Куни.
Тан Каруконо  – старый конюх в Дзуди.
Госпожа Рисана  – фокусница, искусная музыкантша.
Дафиро Миро (Даф)  – один из первых встал под знамена Хуно Кримы, брат Рато Миро.
Сото  – домоправительница Джиа.

Свита Маты

Фин Цзинду  – дядя Маты, наставник и приемный отец.
Торулу Перинг  – старый ученый советник Маты.
Тэка Кимо  – еще один повстанец из Туноа.
Госпожа Мира  – вышивальщица и певица из Туноа, единственная женщина, способная понять Мату.
Рато Миро (Рат)  – один из первых встал под знамена Хуно Кримы, брат Дафиро Миро.

Империя Ксана

Мапидэрэ  – первый император Семи Островов Дара (став королем Ксаны, получил имя Реон).
Эриши  – второй император Семи Островов Дара.
Горан Пира  – кастелян Ксаны, друг детства короля Реона.
Люго Крупо  – регент Ксаны, великий ученый и каллиграф.
Танно Намен  – легендарный и почитаемый полководец Ксаны.
Киндо Марана  – главный сборщик налогов империи.

Правители Шести королевств Тиро

Принцесса Кикоми и король Понадому (Аму)  – сокровище Арулуги и ее двоюродный дед.
Король Туфи (Кокру)  – в прошлом пастух; призывает всех королей Тиро к объединению.
Король Шилуэ (Фаса)  – честолюбивый, но склонный к осторожности; вторгся в Риму.
Король Дало (Ган)  – управляет самой богатой частью Шести королевств.
Король Косуги (Хаан)  – старый, потерявший вкус к авантюрам.
Король Джидзу (Рима)  – юный принц, выросший в семье рыбака.

Повстанцы

Хуно Крима  – лидер первых мятежников, выступивших против Ксаны.
Дзапа Шигин —  спутник Хуно, лидер первых мятежников, выступивших против Ксаны.

Боги Дара

Киджи  – покровитель Ксаны, повелитель воздуха, бог ветра, полетов и птиц, любит путешествовать в белом плаще; его пави – сокол минген.
Тутутика  – покровительница Аму, самая юная из богов, богиня земледелия, красоты и пресной воды; ее пави – золотой карп.
Кана и Рапа  – сестры-близнецы, покровители Кокру; Кана – богиня огня и смерти; Рапа – богиня льда и сна; их пави – вороны-близнецы: черный и белый.
Руфидзо  – покровитель Фасы, бог врачевания; его пави – голубь.
Тацзу  – покровитель Гана, непредсказуемый, любитель хаоса и риска; бог морских течений, цунами и затонувших сокровищ; его пави – акула.
Луто  – покровитель Хаана, бог рыбаков, предсказаний будущего, математики и науки; его пави – морская черепаха.
Фитовэо  – покровитель Римы, бог войны, охоты и кузнечного дела; его пави – волк.

Все под Небесами

Глава 1
Убийца

Дзуди, седьмой месяц четырнадцатого года правления Единых Сияющих Небес 
Белая птица, лишь изредка взмахивая крыльями, парила в чистом небе на западе.
Возможно, она покинула в поисках добычи свое гнездо, находившееся в нескольких милях отсюда, на одном из высочайших пиков гор Эр-Ме. Но день для охоты был не самым лучшим – во владения хищника на залитых солнцем равнинах Порин вторглись люди.
Тысячи зрителей стояли по обе стороны широкой дороги, выходящей из Дзуди, не обращая на птицу никакого внимания. Они пришли, чтобы увидеть императорскую процессию.
По толпе пронесся дружный вздох восхищения, когда флот гигантских воздушных кораблей императора начал грациозно перестраиваться. Все смотрели в почтительном молчании на проезжавшие мимо тяжелые боевые колесницы и мощные катапульты для метания камней, на которых висели толстые связки бычьих сухожилий. Зрители прославляли предвидение императора и щедрость его инженеров, орошавших толпу душистой водой из ледяных повозок, прохладной и освежающей в пропитанном пылью и жарким солнцем Северном Кокру.
Они хлопали в ладоши, приветствуя лучших танцоров из Шести покоренных королевств Тиро: пятьсот девушек из Фасы, обольстительно кружившихся в танце покрывал, – зрелище, прежде доступное только королевскому двору в Боаме; четыреста фехтовальщиков из Кокру, выписывавшие клинками мерцавшие холодным светом хризантемы, демонстрируя зрителям мастерство и удивительное изящество; дюжины элегантных и величественных слонов с дикого и малонаселенного острова Экофи, украшенных цветами Семи королевств, – самый крупный самец нес на спине белый флаг Ксаны, как и следовало ожидать, остальных украшали цвета покоренных земель.
Слоны были запряжены в движущуюся платформу, на которой стояли двести лучших певцов островов Дара – хор, само существование которого было невозможно до покорения Ксаны. Они пели новую песню, сочиненную великим ученым Люго Крупо в честь императорского тура по островам:

– На севере плодородная Фаса, зеленая, как глаза
милосердного Руфидзо,
Пастбища под ласковыми дождями, скалистые туманные утесы…

Рядом с движущейся платформой шли солдаты, которые бросали в толпу безделушки: декоративные узлы в стиле Ксаны, сделанные из кусочков разноцветной бечевки, знак Семи королевств. Узлы символизировали процветание и удачу, и зрители изо всех сил старались заполучить чудесное напоминание о замечательном дне.

– На юге замки Кокру, поля сорго и риса, светлые и темные:
Красные – в честь боевой славы; белые – как гордая Рапа;
черные – как скорбная Кана.

Зрители закричали с особенным восторгом, услышав строки, посвященные их родине.

– На западе прекрасное Аму, сокровищница Тутутики,
Сияющее изящество филигранных городов, окруженных двумя
голубыми озерами.
На востоке блистающий Ган, где цветут под покровом Тацзу
торговля и игры,
Богатый, как дары моря, образованный, как ученые
в серых туниках.

За певцами снова шли солдаты, которые несли великолепные знамена, украшенные изображениями чудес Семи королевств: лунное сияние покрытых снегом отрогов горы Киджи; косяки рыбы, искрящиеся в озере Тутутика на восходе; всплывающие на поверхность крубены и киты, виды побережья Волчьей Лапы; радостные толпы на широких улицах Пана, столицы; серьезные ученые мужи, обсуждающие политику с мудрым, всезнающим императором…

– На северо-западе возвышенные хаанцы, философский форум, Способный увидеть пути богов на желтых ракушках Луто. В середине окруженная лесами Рима, где солнечный свет Пронизывает древние кроны и на землю падают тени, Острые, словно черный клинок Фитовэо.

И между каждым куплетом толпа пела вместе с певцами:

– Мы склоняем головы, склоняем головы, склоняем головы Перед великой Ксаной, повелительницей воздуха. Зачем противиться, зачем сопротивляться властителю Киджи, Зачем соперничать, если мы не можем одержать победу?

Если рабские слова кого-то и беспокоили в толпе Кокру, многие из которой сражались с захватчиками из Ксаны менее дюжины лет назад, их ропот заглушило мощное пение остальных. Гипнотическое монотонное плетение звуков обладало собственной силой, словно повторение слов придавало им убедительность и делало истинными.
Но толпа еще не получила полного удовлетворения от зрелища, на которое собралась. Люди не видели главного участника шествия: императора.
Белая птица была уже заметно ближе. Ее крылья казались широкими и длинными, точно лопасти ветряных мельниц Дзуди, что помогали поднимать воду из глубоких колодцев и качать в дома богатых горожан, – слишком большими, чтобы принадлежать обычному орлу или стервятнику. Зрители начали поглядывать вверх и спрашивать себя: быть может, это гигантский сокол-минген, который пролетел более тысячи миль от своего дома на далеком острове Руи и которого специально выпустили здесь императорские дрессировщики, чтобы произвести впечатление на толпу?
Однако императорский шпион, прятавшийся среди зрителей, посмотрел на птицу, нахмурил брови, потом повернулся и начал пробиваться сквозь толпу к временной трибуне, где собрались местные чиновники.
Предвкушение потрясающего зрелища только усилилось, когда мимо прошли императорские стражники, маршировавшие, точно колонны механических людей: глаза устремлены в одну точку, руки и ноги двигаются в едином ритме, словно это марионетки, которыми управляет одна пара рук. Их дисциплина и порядок резко контрастировали с непринужденными танцорами, прошедшими ранее.
После короткой паузы зрители одобрительно взревели, совершенно позабыв, что именно эта армия уничтожила солдат Кокру и опозорила его прежнюю аристократию. Толпа хотела увидеть зрелище, ей нравились блистающие доспехи и военное великолепие.
Птица приближалась.

– Уже близко! Уже близко!
Два четырнадцатилетних мальчика проталкивались сквозь плотную толпу, точно пара жеребцов по полю сахарного тростника.
Первым шел Куни Гару, с прямыми длинными черными волосами, завязанными в узел в стиле учеников частных академий, коренастый – не толстый, но мускулистый, с сильными руками и бедрами. Его глаза, удлиненные и узкие, как у большинства жителей Кокру, светились умом и лукавством. Он даже не пытался вести себя вежливо, расталкивая локтями мужчин и женщин, чтобы поскорее пробраться вперед, и ему вслед неслись стоны и проклятия.
За ним следовал Рин Кода, долговязый и нервный, как чайка, летящая с попутным ветром за кормой корабля, и бормотал извинения разъяренным мужчинам и женщинам, которым приходилось расступаться перед его другом.
– Куни, мне кажется, будет нормально, если мы останемся позади толпы, – сказал Рин. – Я правда думаю, что это не самая хорошая идея.
– А ты не думай, – ответил Куни. – Твоя главная проблема в том, что ты слишком много думаешь. Просто делай.
– Наставник Лоинг говорил иначе: боги хотят, чтобы мы сначала думали и только потом действовали.
Рин поморщился и уклонился в сторону, когда один из мужчин выругался и попытался его ударить.
– Никто не знает, чего хотят боги. – Куни двигался вперед, не оглядываясь. – Даже наставник Лоинг.
Наконец они выбрались из плотной толпы и оказались рядом с дорогой, возле проведенных мелом белых линий, за которые зрителям запрещалось заступать.
– Вот это называется зрелище, – заявил Куни, глубоко вдохнув и оглянувшись по сторонам, а потом, когда мимо них прошли последние полуобнаженные танцовщицы из Фасы, одобрительно присвистнул: – Прямо-таки хочется стать императором.
– Замолчи! Неужели в тюрьму хочешь?
Рин нервно огляделся, не обратил ли кто-нибудь на них внимание: Куни частенько говорил ужасные вещи, которые можно было легко принять за измену.
– Ну разве не лучше находиться здесь, чем сидеть в классе, вырезать из воска логограммы и учить наизусть «Трактат о нравственности» Кона Фиджи? – сказал Куни и положил руку на плечи Рина. – Ну признайся: ты рад, что пошел со мной?
Наставник Лоинг заявил, что не станет закрывать школу ради процессии, потому что император не хотел, чтобы дети прервали занятия, но Рин подозревал, что Лоинг принял такое решение из-за того, что ему не нравился император. Впрочем, нельзя сказать, что в основной своей массе жители Дзуди императора любили.
– Наставник Лоинг совершенно точно не одобрил бы это, – сказал Рин, хотя и сам не мог оторвать взгляда от танцовщиц в вуалях.
Куни рассмеялся:
– Если наставник отходит нас тростью за то, что прогуляли три дня занятий, давай получим за это удовольствие.
– Вот только ты всегда умудряешься придумать умные объяснения и избежать наказания, а я получаю в двойном размере!

Рев толпы достиг крещендо.
Император сидел на троне-пагоде, вытянув перед собой ноги в позе такридо и откинувшись на мягкие шелковые подушки. Только император мог сидеть так публично, потому что все остальные были ниже рангом.
Трон-пагода представлял собой пятиярусное сооружение из бамбука и шелка, стоявшее на платформе из двадцати толстых бамбуковых шестов – десять вдоль, десять поперек, – которые несли на плечах сто полуобнаженных мужчин, умащенных маслом, чтобы тела сверкали на солнце.
Четыре нижних яруса трона-пагоды заполняли изощренные блестящие заводные модели, изображавшие четыре мира: мир огня в самом низу, населенный демонами, добывающими бриллианты и золото; далее мир воды, полный рыб, морских змей и пульсирующих медуз; потом мир земли, в котором жили люди, острова, плавающие в четырех морях; и, наконец, мир воздуха на самом верху, обитель птиц и духов.
Закутанный в одеяния из мерцающего шелка, в короне – изумительном творении из золота и сияющих самоцветов, – над которой возвышалась статуэтка крубена, чешуйчатого кита и повелителя Четырех Безмятежных Морей, чей единственный рог был сделан из чистейшей слоновой кости, клыка юного слона, и чьи глаза – пара тяжелых черных бриллиантов, самых больших в Дара, взятых из сокровищницы Кокру, когда пятнадцать лет назад он пал перед Ксаной – император Мапидэрэ прикрыл глаза одной рукой, прищурился, посмотрел на приближающуюся огромную птицу и громко осведомился:
– Что это такое?
У подножия медленно движущегося трона-пагоды императорский шпион сообщил капитану стражи, что все официальные лица Дзуди единодушно заявили, что никогда не видели такой странной птицы. Капитан шепотом отдал несколько приказов, и императорская стража, лучшие воины островов Дара, сплотила ряды вокруг сотни, несущей трон.
Император продолжал смотреть на гигантскую птицу, которая медленно приближалась. Она один раз взмахнула крыльями, и император, пытавшийся расслышать ее голос, заглушенный шумом возбужденной толпы, понял, что он удивительно похож на человеческий.
Турне по островам продолжалось уже более восьми месяцев. Император Мапидэрэ понимал, что должен напомнить покоренному населению о своей силе и власти, но устал. Ему не терпелось поскорее вернуться в Пан, Безупречный город, новую столицу, где можно наслаждаться собственным зоопарком и аквариумом. Там ему удалось собрать животных со всего Дара – в том числе и весьма экзотических, добытых пиратами, что плавали далеко за линию горизонта. Император хотел, чтобы трапезу готовил его любимый повар, однако был вынужден есть странные блюда, которые предлагали ему в каждом новом месте – возможно, лучшие деликатесы с точки зрения местной аристократии, – но его утомляла необходимость ждать, пока дегустаторы попробуют каждое из них, чтобы проверить, не отравлено ли, а потом неизбежно оказывалось, что еда слишком пряная или острая для его желудка.
Но самое главное, ему было скучно. Сотни вечерних приемов, которые устраивали местные чиновники и сановники, сливались в бесконечные однообразные топи. Где бы он ни появлялся, заверения в преданности и декларации смирения звучали одинаково. Часто у него возникало ощущение, что он каждый вечер сидит среди зрителей в театре и смотрит один и тот же спектакль, только роли играют разные актеры в разных костюмах и декорациях.
Император наклонился вперед: странная птица оказалась самым интересным зрелищем за прошедшие месяцы. Теперь, когда она подлетела ближе, он смог разобрать детали, и оказалось, что это… вовсе не птица, а огромный змей из бумаги, шелка и бамбука, вот только веревки, которая тянулась бы за ним к земле, не видно. Под змеем – могло ли такое быть? – висела человеческая фигура.
– Интересно…
Капитан императорской стражи помчался наверх по изящным спиральным ступенькам внутри пагоды, перескакивая сразу через две или три.
– Ренга, нам следует принять меры предосторожности.
Император кивнул.
Носильщики опустили трон-пагоду на землю, и императорская стража остановилась. Лучники заняли позиции вокруг пагоды, а щитоносцы собрались у подножия, чтобы создать временное убежище и стену из огромных сомкнутых щитов, похожую на черепаший панцирь. Император постучал ногами по настилу, чтобы кровь начала снова циркулировать и он смог встать.
Толпа почувствовала, что остановка не была запланирована, и зрители задирали головы вверх, стараясь увидеть мишень, в которую целились лучники.
Диковинная парящая конструкция находилась всего в нескольких сотнях ярдов над ними.
Человек на змее потянул за несколько свисавших вниз веревок, птица-змей внезапно сложила крылья и нырнула к трону-пагоде, преодолев оставшееся расстояние за несколько мгновений. Человек издал пронзительный крик, от которого толпа содрогнулась, несмотря на жару:
– Смерть Ксане и императору Мапидэрэ! Да живет вечно великий Хаан!
И прежде чем кто-то успел отреагировать, человек со змея метнул огненный шар в трон-пагоду. Император смотрел на приближающуюся опасность, слишком ошеломленный, чтобы пошевелиться.
– Ренга!
Капитан стражи мгновенно оказался рядом с императором, одной рукой столкнул старика с трона, а другой со стоном поднял тяжелое кресло из железного дерева, покрытое золотом, превратив его в гигантский щит. Шар разорвался, ударившись о трон, и на землю полетели обломки – шипящие и горящие сгустки смолы, потом последовали новые мелкие взрывы, и все вокруг охватило яростное пламя. Несчастные танцовщицы и солдаты отчаянно закричали, когда липкая горящая жидкость пролилась на их тела и лица, которые мгновенно поглотили огненные языки.
И хотя тяжелый трон защитил капитана стражи и императора, несколько слабых огненных языков сожгли большую часть волос капитана, а также сильно опалили правую сторону лица и руку, однако император не пострадал, хоть и испугался.
Капитан бросил трон, поморщился от боли, наклонился и закричал ошеломленным лучникам:
– Стреляйте по готовности!
Он выругал себя за то, что стражники целиком и полностью подчинялись приказам: это вело к утрате инициативы, – но прошло так много времени с момента последнего покушения на жизнь императора, что все стали жертвами фальшивого чувства безопасности. Капитан стражи сказал себе, что непременно внесет два существенных улучшения в подготовку стражников – если сохранит свою должность после такой неудачи.
Лучники выпустили стрелы. Убийца потянул за веревки змея, сложил крылья и описал крутую дугу, уходя в сторону. Стрелы начали дождем падать на землю, не причинив убийце никакого вреда.
А тысячи танцоров и зрителей превратились в объятую паникой вопящую толпу.

– Я же говорил тебе, что это плохая идея! – Рин отчаянно озирался по сторонам, пытаясь найти хоть какое-то укрытие, а в следующее мгновение взвизгнул и отпрыгнул в сторону, спасаясь от упавшей стрелы. Рядом замертво упали два человека – из их спин торчали стрелы. – Мне не следовало лгать твоим родителям и подтверждать, что школа закрылась. Твои планы всегда приводят к тому, что я оказываюсь виноват! Нам нужно бежать!
– Если ты побежишь, а потом споткнешься и упадешь в такой толпе, тебя затопчут, – сказал Куни. – Кроме того, все пропустишь!
– О боги, мы погибнем!
Еще одна стрела ударила в землю менее чем в футе от них. Вокруг падали люди, пронзенные стрелами.
– Но пока мы живы.
Куни, метнувшись к дороге, вернулся со щитом, который бросил один из солдат, и закричал, подняв щит над их головами и заставив Рина присесть на корточки рядом с собой.
– Прячься!
Стрела со звоном ударила в щит и отлетела в сторону.
– Госпожа Рапа и госпожа Кана, с-с-спасите меня! – пробормотал Рин, крепко зажмурив глаза. – Если я уцелею сегодня, то обещаю всегда слушаться маму и никогда не прогуливать школу, буду повиноваться мудрым наставникам и постараюсь держаться как можно дальше от сладкоречивых приятелей, которые норовят увести меня…
Но Куни уже выглядывал из-за края щита.
Всадник воздушного змея несколько раз резко согнул ноги, заставив змея дважды взмахнуть крыльями, и тут же взмыл ввысь, быстро набирая высоту, затем натянул поводья, развернулся и снова устремился к трону-пагоде.
Император, оправившись от испуга, уже спускался вниз по винтовой лестнице, однако успел преодолеть лишь половину пути до основания трона и находился между мирами огня и земли.
– Ренга, прошу, простите меня! – Капитан стражи подхватил императора на руки и сбросил на землю.
Солдаты внизу уже успели растянуть длинный кусок прочной ткани, император упал на него, его несколько раз подбросило вверх, но он нисколько не пострадал.
Куни успел увидеть императора прежде, чем над ним сомкнулась стена щитов. Годы воздействия алхимической медицины – он принимал особые лекарства в надежде продлить жизнь – разрушили тело императора, и, хотя ему было всего пятьдесят пять, выглядел он на тридцать лет старше. Однако Куни больше всего поразили полуприкрытые глаза на морщинистом лице: глаза, в которых он прочитал удивление и страх.
Звук рвущейся плотной ткани за спиной заставил Куни оторваться от созерцания императора, и он увидел, что воздушный змей снова устремился вниз.
– Ложись! – Куни повалил Рина на землю, а сам улегся сверху, накрывшись щитом. – Сделай вид, что ты черепаха.
Рин попытался вжаться в землю.
– Жаль, что здесь нет канавы, я бы с удовольствием в нее заполз.
Вокруг трона-пагоды взметнулась в воздух новая порция горящей смолы, ударила в верхнюю часть сомкнутых щитов и начала просачиваться в щели между ними. Солдаты кричали от боли, но не опускали щиты. По приказу офицеров они одновременно подняли и наклонили их так, чтобы смола стекла вниз, – так встряхивается крокодил, чтобы избавиться от воды.
– Думаю, теперь мы в безопасности, – сказал Куни, поднимая щит и скатываясь с Рина.
Рин сел и с недоумением посмотрел на друга: Куни катался по земле, словно радовался только что выпавшему снегу. «Как он может думать об играх в такой момент?»
Тут только Рин заметил дым, поднимавшийся над одеждой Куни, закричал и поспешил на помощь другу, чтобы потушить огонь. Хлопая по его тунике своими длинными рукавами, он быстро справился с огнем.
– Спасибо, Рин.
Куни сел и попытался улыбнуться, но у него получилась лишь гримаса.
Рин осмотрел его повнимательнее: несколько капель горящей смолы упало ему на спину, и сквозь дымящиеся дыры проглядывала обгоревшая кожа, а из раны сочилась кровь.
– О боги! Тебе больно?
– Совсем немного…
– Если бы ты не прикрыл меня собой… – Рин сглотнул. – Куни Гару, ты настоящий друг.
– А, ерунда, – проворчал Куни. – Как сказал мудрец Кон Фиджи, человек должен всегда – ой! – быть готовым вонзить ближнему нож меж ребер, если это поможет другу. – Он попытался говорить уверенно и самодовольно, но от боли его голос слегка дрожал. – Смотри, наставник Лоинг меня кое-чему научил.
– Так ты эту часть запомнил? Но ты цитируешь не Кона Фиджи – так говорил разбойник, который с ним спорил.
– А кто сказал, что у разбойников нет достоинств?
Их разговор прервал шум хлопающих крыльев, и они посмотрели вверх. Медленно и грациозно, словно альбатрос, парящий над морем, змей махал крыльями, набирая высоту, потом сделал круг и в третий раз начал спускаться для атаки на трон-пагоду. Однако наездник уже начал уставать, а потому не смог набрать достаточную высоту, и змей летел низко над землей.
Нескольким лучникам удалось пробить дыры в крыльях воздушного змея, две или три стрелы даже попали в наездника, но не смогли пробить толстые кожаные доспехи, очевидно каким-то образом усиленные.
Он вновь сложил крылья и, набирая скорость, словно атакующий зимородок, устремился к трону-пагоде.
Лучники продолжали стрелять в убийцу, но он, не обращая внимания на тучи стрел, летел прежним курсом. Пылающие шары взрывались, ударяя в стены трона, и через несколько секунд шелк и бамбук загорелись, превратившись в огненную башню, но императора уже надежно закрывали щиты стражников, а вокруг собиралось все больше лучников.
Убийца видел, что император находится вне досягаемости, и больше не пытался атаковать. Развернув свой странный летательный аппарат на юг, прочь от процессии, наездник начал активно работать ногами, стараясь набрать высоту.
– Он направляется в Дзуди, – заметил Рин. – Как ты думаешь, ему помогал кто-то из тех, кого мы знаем?
Куни покачал головой. Воздушный змей, когда пролетал над ними, на некоторое время закрыл солнце, и Куни успел разглядеть убийцу: молодой, не больше тридцати, со смуглой кожей и длинными конечностями, как у жителей Хаана, обитавших на севере. На долю секунды их взгляды встретились, и сердце юноши забилось быстрее – такая страсть горела в блестящих зеленых глазах.
– Он заставил императора бояться, – проговорил Куни так, будто размышлял вслух, и на его лице расцвела широкая улыбка. – Значит, император всего лишь человек.
Прежде чем Рин успел шикнуть на друга, их накрыла огромная черная тень. Юноши подняли глаза и увидели новую причину отступления наездника на воздушном змее.
Шесть изящных воздушных кораблей, футов триста длиной, гордость императорского флота, величественно проплывали у них над головами. Воздушные корабли летели впереди императорской процессии, чтобы вести разведку и производить впечатление на зрителей. Прошло некоторое время, прежде чем гребцы сумели их развернуть и прийти на помощь императору.
Наконец они устремились за сбежавшим убийцей в погоню, и их огромные оперенные весла рассекали воздух, точно крылья толстых гусей, пытавшихся взлететь. Однако воздушный змей находился слишком далеко, чтобы его могли достать лучники с кораблей или императорских боевых змеев. Куни понимал, что они еще не скоро доберутся до Дзуди и ловкий убийца успеет приземлиться и исчезнуть в переулках города.
Император, сгорбившись в тени стены щитов, едва не кипел от ярости, но старался сохранять внешнее спокойствие. Это было далеко не первое покушение и наверняка не последнее, однако сегодня убийца только чудом не добился успеха.
Когда император отдавал приказ, его голос звучал неумолимо и холодно:
– Найдите этого человека, найдите любой ценой, даже если для этого придется уничтожить все дома в Дзуди и сжечь все поместья аристократов Хаана, и доставьте ко мне.

Глава 2
Мата Цзинду

Фарун, острова Туноа, девятый месяц четырнадцатого года правления Единых Сияющих Небес 
Лишь немногие могли догадаться, что человек, возвышающийся над шумной толпой на краю городской площади Фаруна, всего лишь юноша четырнадцати лет. Толкавшиеся горожане держались на почтительном расстоянии от мощной мускулистой фигуры Маты Цзинду, рост которого составлял семь с половиной футов.
– Они тебя боятся, – с гордостью сказал дядя юноши, Фин Цзинду, потом заглянул в лицо Маты и вздохнул: – Как жаль, что твои отец и дед не могут видеть тебя сегодня.
Юноша кивнул, но ничего не ответил, возвышаясь поверх голов волнующейся толпы, точно журавль среди куликов. У большинства жителей Кокру были карие глаза, а у Маты – угольно-черные, с необычными двойными зрачками, которые испускали слабый свет. Это очень редкое качество многие считали волшебством.
Глаза с двойными зрачками позволяли Мате видеть лучше большинства других людей, и сейчас, когда он всматривался в горизонт, его взгляд остановился на темной каменной башне на окраине города. Она стояла рядом с морем, похожая на кинжал, вонзенный в каменный берег. Мата с трудом различал большие окна в форме арок, находившиеся у вершины башни, рамы которых украшали два резных ворона, черный и белый: их клювы встречались в высшей точке арки, поддерживавшей каменную хризантему с тысячей лепестков.
Это была главная башня наследного замка клана Цзинду, но сейчас в нем жил Датун Затома, командующий гарнизоном Ксаны, охранявшим Фарун. Мате Цзинду не хотелось думать о простолюдине, который даже не был воином, – обычный писарь, занявший древние залы замка, по праву принадлежавшего его семье.
Мата заставил себя вернуться к настоящему, наклонился и прошептал на ухо Фину:
– Я хочу подойти поближе.
Императорская процессия только что прибыла в Туноа морем из южной части Большого острова, где, по слухам, неподалеку от Дзуди на императора было совершено покушение. Когда Мата и Фин начали пробираться вперед, толпа расступалась перед Матой, как вода перед носом корабля.
Они остановились, немного не доходя до первого ряда, и Мата сгорбился, чтобы не выделяться и не привлекать внимание стражи.
– Они здесь! – закричали в толпе, когда воздушные корабли вынырнули из облаков и на горизонте показалась верхушка трона-пагоды.
Пока горожане громкими криками приветствовали красивых танцовщиц и аплодировали отважным солдатам, Мата Цзинду искал глазами императора Мапидэрэ, повторяя себе, что наконец-то увидит своего врага.
Теперь стена солдат окружала верхнюю часть пагоды со стрелами и обнаженными мечами наготове. Император сидел в плотном кольце воинов, и зрителям лишь изредка удавалось разглядеть его лицо.
Мата представлял себе старика, обрюзгшего и растолстевшего от излишеств и самодовольства, но сквозь стену солдат, как сквозь вуаль, видел изможденную фигуру с жесткими, лишенными выражения глазами.
«Как он одинок, высоко над всеми, в своем бесподобном великолепии. И как ему страшно…»
Фин и Мата переглянулись, и каждый увидел в глазах другого смесь скорби и тлеющей ненависти. Фину не требовалось ничего говорить: дядины слова: «Не забывай!» – навечно врезались в память.

В прежние времена, когда император Мапидэрэ был еще юным правителем Ксаны и его армия разбила наголову слабеющие силы Шести королевств на земле, море и в воздухе, на его пути остался всего один человек: Дадзу Цзинду, герцог Туноа и маршал Кокру.
Из поколения в поколение клан Цзинду обеспечивал Кокру талантливыми военачальниками. В молодости, в отличие от других, Дадзу был тощим и болезненным, поэтому отец с дедом решили отправить его на север, подальше от семейных владений на островах Туноа, чтобы прошел обучение у легендарного фехтовальщика Медо на островах Яйца Шелкопряда, в другом конце Дара.
Увидев Дадзу, мастер покачал головой и сказал: «Я слишком стар, а ты – чересчур мал. Многие годы я не брал учеников, не возьму и сейчас. Уходи, дай дожить последние годы в мире и покое».
Но Дадзу не ушел: десять дней и десять ночей, отказываясь от воды и пищи, утоляя жажду дождевой водой, простоял он на коленях возле дома Медо. На одиннадцатый день, когда юноша упал на землю, его настойчивость тронула сердце Медо, и он сдался.
Обучение началось с того, что Дадзу был отправлен на ферму ухаживать за животными. Юноша не жаловался. Не пугал его ни холод, ни голод, когда пас стадо в горах, оберегая от волков, а по ночам спал вместе с коровами.
Когда весной родился первый теленок, Медо приказал Дадзу каждый день приносить его в дом для взвешивания, чтобы ноги теленка не пострадали от острых камней, и для этого юноше приходилось проходить не одну милю. Если поначалу такие путешествия доставляли одно удовольствие, то со временем, по мере того как теленок набирал вес, носить его становилось все труднее.
– Теленок уже подрос и может ходить сам, – сказал как-то мастеру Дадзу.
– Но я велел тебе приносить его сюда, – возразил наставник. – Солдат прежде всего должен научиться исполнять приказы.
С каждым днем теленок становился все тяжелее, и Дадзу приходилось напрягаться больше. Когда юноша наконец добирался до фермы, теленок радостно соскакивал с его рук, чтобы побегать на свободе и размяться.
Лишь к зиме Медо вручил юноше деревянный меч и попросил изо всех сил ударить деревянную куклу, которую использовал для тренировок. Дадзу с отвращением посмотрел на тупое оружие, но послушно выполнил приказ.
Деревянная кукла упала на пол, рассеченная надвое, и Дадзу с удивлением уставился на зажатый в руке меч.
– Меч ни при чем, – усмехнулся наставник. – Ты когда последний раз смотрел на себя в зеркало?
Он подвел Дадзу к идеально отполированному щиту, и юноша узнал в нем себя с трудом: плечи едва помещались на поверхности большого щита, руки и ноги стали почти вдвое толще, мощная грудь возвышалась над узкой талией.
– Великий воин верит не в свое оружие, а в себя. Когда ты обладаешь истинной силой, то способен нанести смертельный удар, даже если вооружен всего лишь тростинкой. Теперь можешь начинать учиться, но сначала поблагодари теленка, который сделал тебя сильным.

Дадзу Цзинду оставался непревзойденным на полях сражений. В то время как армии других государств Тиро сгорали, точно лучина в ярком пламени, в схватках с яростными ордами Ксаны, воины Кокру под командованием герцога Цзинду отражали их атаки, словно мощная дамба на пути горной бурной реки.
Из-за малочисленности войска герцог Цзинду располагал солдат в стратегически важных крепостях и городах по всему Кокру, и всякий раз, когда Ксана вторгалась в его страну, приказывал своим людям не реагировать на издевки вражеских полководцев и оставаться за стенами, точно черепаха в своем панцире.
Как только армии Ксаны оказывались на расстоянии от прекрасно защищенных крепостей и городов, войска Цзинду, подобно муренам, выскакивали из тайных убежищ и наносили яростные удары в тыл, перерезая линии снабжения врага. И хотя Готá Тоньети, великий полководец Ксаны, имел в своем распоряжении больше воинов и лучшее оружие, тактика Цзинду делала невозможным его дальнейшее продвижение вперед.
Тоньети называл Цзинду бородатой черепахой, рассчитывая таким образом оскорбить, но герцог только смеялся и относился к этому прозвищу как к признанию отваги.
Не в силах одержать победу в сражении, Тоньети начал устраивать заговоры: так, в Сарузе, столице Кокру, он принялся распространять слухи об амбициях герцога Цзинду.
«Почему Цзинду не атакует Ксану, а прячется за каменными стенами? – шепотом спрашивали его воины друг у друга. – Очевидно, что армия Ксаны слабее войска Кокру, однако герцог колеблется и позволяет врагу захватывать наши поля. Возможно, у него тайное соглашение с Гота Тоньети, и Тоньети только делает вид, что атакует. А вдруг они устроили заговор с целью свержения короля, чтобы посадить герцога Цзинду на престол?»
Короля Кокру охватили подозрения, и он приказал герцогу Цзинду оставить оборонительные позиции и сразиться с Тоньети в открытом поле. Дадзу Цзинду объяснил, что это будет ошибкой, но его доводы лишь усилили подозрения короля.
Понимая, что ему не оставили выбора, герцог надел доспехи и повел свою армию в сражение. Солдаты Тоньети не выдержали напора грозных воинов Кокру, войско Ксаны отступало все дальше и дальше, пока не обратилось в паническое бегство.
Герцог продолжал преследовать разбитого Тоньети до долины, пока генерал не скрылся в густом лесу, но внезапно армия Ксаны, в пять раз превосходившая численностью отряд Цзинду, атаковала воинов Кокру, отрезав им путь к отступлению. Герцог понял, что его обманули и ему ничего не остается, кроме как сдаться.
Дадзу Цзинду провел переговоры, в результате которых его солдатам была сохранена жизнь, а потом покончил с собой, не в силах пережить позора капитуляции. Гота Тоньети нарушил данное им слово и живьем похоронил всех воинов Кокру.
Саруза пала три дня спустя.
Мапидэрэ решил примерно наказать клан Цзинду, который слишком долго ему сопротивлялся. Все мужчины клана и даже их дальние родственники были убиты, а женщины проданы в дома индиго. Со старшего сына Дадзу Цзинду, Ширу, живьем содрали кожу в Сарузе. Солдаты Тоньети заставили граждан столицы наблюдать за казнью, а потом съесть куски его плоти, чтобы показать свою преданность Ксане. Дочь Дадзу, Сото, забаррикадировалась в загородном поместье вместе со своими слугами и устроила пожар, чтобы избежать еще более страшной судьбы. Пламя бушевало целый день и целую ночь, словно богиня Кана выражала свою скорбь, а жар был так силен, что на пожарище не удалось найти даже костей Сото.
Младший сын Дадзу, тринадцатилетний Фин, много дней прятался в лабиринте комнат и туннелей в подвале семейного замка Цзинду, однако солдатам Тоньети удалось его схватить, когда он попытался проникнуть в кухню, чтобы напиться воды. Подростка притащили к великому генералу и поставили на колени.
Тоньети посмотрел на дрожавшего от страха мальчишку, рассмеялся и проговорил своим рокочущим голосом:
– Будет настоящим позором убить тебя. Ты прятался, точно кролик, вместо того чтобы сражаться, словно волк. И как после этого ты будешь в загробной жизни смотреть в глаза своему отцу и брату? В тебе нет и десятой доли мужества твоей сестры. Я поступлю с тобой так же, как с твоим племянником, потому что ты ничем от него не отличаешься.
Вопреки приказу Мапидэрэ, Тоньети сохранил новорожденному сыну Ширу жизнь.
– Аристократы не должны вести себя так, как крестьяне, – добавил генерал, – даже когда идет война.
Солдаты Тоньети отпустили Фина, и посрамленный подросток покинул замок вместе с новорожденным племянником. Он был лишен титула, дома и клана, его легкая и сытая жизнь растаяла как дым, и что оставалось делать?
У внешних ворот замка Фин подобрал валявшийся в пыли красный флаг, обожженный и грязный, на котором сохранилась вышитая золотая хризантема – символ клана Цзинду, – завернул в него Мату, чтобы хоть как-то защитить от холода, и загнул уголок ткани, скрыв таким образом его лицо.
Младенец Мата заморгал и посмотрел на дядю своими черными глазами, от которых исходил слабый свет.
Фин затаил дыхание, увидев по два зрачка в каждом его глазу. Среди древних ано считалось, что люди с двумя зрачками удостаиваются особого внимания богов. Большинство таких детей были слепыми от рождения. Фин, и сам еще ребенок, раньше не обращал особого внимания на плачущий сверток – своего маленького племянника – и только сейчас понял, что таилось в его глазах.
Фин провел рукой перед глазами ребенка, чтобы проверить, может ли он видеть. Глаза Маты не двигались, но потом он повернул голову и посмотрел на Фина.
Среди людей с двойными зрачками лишь очень немногие обладали зрением орла, и считалось, что им предначертано стать великими.
Фин облегченно вздохнул, прижал ребенка к груди, к своему отчаянно бьющемуся сердцу, и через мгновение слеза, горячая, как кровь, упала на лицо Маты. Ребенок заплакал, и Фин, наклонившись, прикоснулся лбом ко лбу малыша и прошептал:
– Мы с тобой остались вдвоем, но не должны допустить, чтобы случившееся с нашей семьей кануло в вечность. Не забывай!
Казалось, ребенок понял. Успокоившись, он высвободил свои крошечные ручки и протянул к Фину, и тот, не обращая внимания на падающий снег, поднял лицо к небу и рассмеялся. Потом он прикрыл лицо ребенка уголком флага и зашагал прочь от замка.

Нахмуренные брови Маты напомнили Фину Дадзу Цзинду, погруженного в глубокие размышления, а улыбался малыш совсем как Сото, их погибшая сестра, когда еще была совсем маленькой и бегала по саду; лицо спящего Маты обладало безмятежностью Ширу, который всегда говорил своему младшему брату, что ему не хватает терпения.
Глядя на племянника, Фин понимал, почему ему сохранили жизнь: крошечный мальчик был последним и самым ярким цветком хризантемы на вершине благородного древа, выращенного поколениями клана Цзинду. Фин дал клятву Кане и Рапе, богиням-близнецам Кокру, сделать все, что в его силах, чтобы вырастить и защитить Мату.
Его сердце будет холодным, а кровь обжигающе горячей – ледяная Рапа и огненная Кана. Ради Маты он станет сильным и смелым, забудет о слабости и изнеженности. А в мести даже кролик способен быть волком.
Долгое время Фину приходилось рассчитывать только на милостыню семей, которые сочувствовали клану Цзинду, но все изменилось, когда он убил двух воров, спавших в поле, и забрал их добычу. Купив маленькую ферму в окрестностях Фаруна, он научил подросшего Мату ловить рыбу, охотиться и обращаться с мечом. Но это было потом, а прежде Фину самому методом проб и ошибок пришлось овладеть новыми для него навыками. Когда он поразил стрелой своего первого оленя, его вырвало от вида крови; когда в первый раз взмахнул мечом, едва не отрубил себе ногу. Он множество раз проклинал себя за праздную жизнь в прошлом, когда не сумел научиться ничему полезному.
Бремя ответственности, которое он возложил на свои плечи, привело к тому, что к двадцати пяти годам у него поседели волосы. По ночам, после того как племянник засыпал, Фин часто сидел перед хижиной и его преследовали воспоминания о проявленной годы назад слабости. Тогда он спрашивал себя, достаточно ли делает, чтобы направить Мату на нужную дорогу, воспитать в нем мужество и силу, а главное – жажду славы, которая принадлежала мальчику по праву рождения.
Дадзу и Ширу не хотели, чтобы утонченный Фин стал воином, потворствовали его любви к литературе и искусству, и к чему это привело? В тот момент, когда семья нуждалась в нем больше всего, он проявил бессилие, повел себя как трус и навлек позор на весь клан.
Это и стало причиной, по которой он запер в самом дальнем уголке своей памяти ласковые слова Ширу и доброту Дадзу и вместо этого дал Мате такое детство, какого не дали ему самому.
Когда племянник набивал шишки, как бывает со всеми детьми, Фин не позволял себе его утешать, пока тот не понимал, что плакать бесполезно; если Мата дрался с кем-то из соседских мальчишек, дядя твердил, что он обязательно должен выйти из схватки победителем. Фин не терпел проявлений слабости и научил ребенка с радостью вступать в любой конфликт, воспринимая его как новый шанс себя проявить.
За долгие годы доброе сердце Фина ожесточилось из-за роли, которую он сам себе навязал, и теперь он уже не знал, где кончаются семейные легенды, а где начинается его собственная жизнь. И все-таки трещина в жестком панцире дяди обнаружилась.
Это случилось, когда пятилетний Мата серьезно заболел и его жизни угрожала настоящая опасность. Мальчик пришел в себя после долгого лихорадочного сна и обнаружил, что дядя плачет. Никогда прежде ребенок не видел ничего подобного, и ему показалось, что это все во сне, а уж когда случилось совсем неожиданное: дядя крепко обнял племянника и пробормотал слова благодарности Кане и Рапе, – и вовсе растерялся.
– Ты Цзинду, – повторил Фин, как делал множество раз. – Ты сильнее всех. – И потом добавил совершенно невозможное и каким-то странным голосом: – Ты все, что у меня есть.
Мата не помнил своего отца, поэтому его отцом, его героем стал Фин. От него мальчик узнал, что имя Цзинду священно. В жилах их семьи текла благородная кровь, напоенная славой, благословленная богами. Эту кровь пролил император, и за нее следовало отомстить.
Фин и Мата продавали в городе то, что им удавалось вырастить на своем поле, а также шкуры убитых в лесу животных. Фин не оставлял своих попыток разыскать уцелевших ученых, друзей семьи и знакомых. Некоторые из них тайно хранили древние книги, написанные при помощи старых логограмм, известных только в Кокру и запрещенных императором. Фин брал их на время или обменивал, чтобы учить Мату читать и писать.
Из этих книг Фин брал легенды о военной славе Кокру и великой истории клана Цзинду и по памяти пересказывал племяннику. Мата мечтал превзойти деда, мечтал обладать его отвагой. Мальчик ел только мясо и мылся в холодной воде. У него не было теленка, чтобы носить на руках, поэтому Мата вызвался помогать рыбакам разгружать улов (что позволяло еще и заработать несколько медяков), а еще привязывал к кистям и лодыжкам небольшие мешки с камнями, чтобы каждый шаг и каждое движение требовали больше усилий. Если куда-то можно было добраться разными путями, он всегда выбирал более длинный и трудный. Если существовало два способа что-то сделать, он неизменно выбирал тот, что требовал напряжения всех сил. К тому времени, когда Мате исполнилось двенадцать, он уже мог поднять над головой огромный котел перед храмом в Фаруне.
У Маты почти не оставалось времени для игр, поэтому и друзей у него не было. Он охотно приобщался к благородному древнему знанию, которое с таким огромным трудом добывал его дядя, но не понимал, зачем нужна поэзия. Он гораздо больше любил книги по истории и военной стратегии, из которых узнавал о золотом прошлом, которое ушло; из них же узнал, что грехи Ксаны не ограничиваются уничтожением его семьи. «Покорение других королевств императором Мапидэрэ привело к деградации нашего мира», – постоянно повторял Фин.
Происхождение древней системы Тиро терялось в тумане времен. Легенда утверждала, что острова Дара были заселены много лет назад народом ано – беженцами с погрузившегося в море континента, находившегося где-то далеко на западе. Тогда они победили варваров, обитавших на островах, часть которых ассимилировалась благодаря смешанным бракам и превратилась в ано, после чего они начали сражаться друг с другом. Сменились многие поколения, и их потомки после множества войн создали разные королевства.
Некоторые ученые утверждали, что великий древний законодатель Аруано создал систему Тиро в ответ на бесконечные войны между островными государствами. Классическое слово языка ано «тиро» в буквальном смысле означало «человек», и один из главных принципов состоял в том, что каждое королевство Тиро обладало равными правами с остальными: ни одно не могло иметь власти над другим, – и только если какое-то из них совершало преступление, оскорблявшее богов, остальные объединялись против него, и глава такого временного союза получал титул принцепса, первого тиро среди равных.
Семь королевств сосуществовали более тысячи лет, и, если бы не тиран из Ксаны, так продолжалось бы еще столько же. Правители королевств Тиро обладали неограниченной властью, точно звенья Великой Цепи Бытия. Они жаловали поместья аристократам, и те поддерживали мир в своих владениях, которыми управляли как миниатюрными королевствами. Каждый крестьянин платил налоги и работал на своего господина, а тот в свою очередь платил налоги своему – и так далее, по цепочке.
Мудрость системы Тиро была очевидна – в ее основе лежали законы природы. В древних лесах Дара каждое огромное дерево, как государство Тиро, не зависело от остальных. Ни одно дерево не склонялось перед другим, однако у каждого было множество ветвей, а на ветвях имелись листья. Так король получал могущество от своей аристократии, а аристократы черпали силы в крестьянстве.
Так повелось на всех островах Дара, состоявших из маленьких островков и лагун, пляжей и бухт. И такие же независимые королевства, включавшие в себя равные части, можно было найти в коралловых рифах, косяках рыбы, дрейфующих лесах водорослей, в минеральных кристаллах и анатомии животных.
Таков порядок, лежащий в основе мира: решетка – основа ткани у ремесленников Кокру, – где горизонтальные линии обозначают взаимное уважение равных, а вертикальные – обязательства между аристократией и крестьянством, когда каждый знает свое место.
Император Мапидэрэ уничтожил все основы, смел, как и армии Шести королевств, точно палую листву осенью. Несколько представителей старой аристократии, которые сдались почти сразу, сохранили свои пустые титулы, а в некоторых случаях даже замки и состояния, но не более того. Их земли больше им не принадлежали, потому что теперь всем владела империя Ксана или сам император. И если прежде за исполнение законов в каждой провинции отвечал правитель, то теперь остался лишь один закон – закон империи.
Если раньше ученые каждого государства Тиро писали собственные логограммы и по-своему использовали буквы зиндари в соответствии с местными традициями и историей, то теперь законом для всех стала письменность Ксаны.
Если прежде каждое государство Тиро пользовалось собственной системой мер и весов, по-своему воспринимало мир, то теперь все прокладывали дороги так, чтобы они соответствовали расстоянию между колесами повозок в Безупречном городе, а ящики имели такие размеры, чтобы их было удобно грузить на корабли, выходящие из порта Крифи, бывшей столицы Ксаны.
С этих пор следовало забыть о верности местным правителям – оставалась лишь верность императору. На смену уважаемой аристократии пришла череда мелких чиновников – простолюдинов, едва ли способных вывести какую-то логограмму, кроме своего имени, которое следовало записывать при помощи алфавита зиндари. Вместо того чтобы править, опираясь на лучших, император предпочел трусливых, жадных, глупых и недостойных.
В новом мире прежний образ жизни был уничтожен. Никто не знал своего места. Простолюдины жили в замках, аристократы ютились в жалких лачугах. Действия императора Мапидэрэ были направлены против самой природы вещей, против внутреннего порядка вселенной.

Когда процессия скрылась за горизонтом, толпа зевак начала расходиться, чтобы вернуться к своей обычной тяжелой жизни: сбору урожая, заботе о домашнем скоте и ловле рыбы, – но Мата и Фин задержались.
– Они приветствуют человека, убивавшего их отцов и дедов, – тихо сказал Фин и сплюнул.
Мата посмотрел вслед расходившимся мужчинам и женщинам. Они были подобны песку, который всколыхнул океан. Если встряхнуть стакан с морской водой, она превратиться в хаос, затмевающий солнечный свет, но если проявить терпение, песок и ил осядут на дно, как и положено, и вода начнет пропускать свет, благородный и чистый.
Мата Цзинду верил, что вернуть миру чистоту и порядок – его предназначение. И это столь же неизбежно, как постепенное оседание песка в стакане с морской водой.

Пророчество Рыбы

Глава 3
Куни Гару

Семь лет спустя. Дзуди, пятый месяц двадцать первого года правления Единых Сияющих Небес 
В Дзуди рассказывали множество историй о Куни Гару.
Юноша был сыном простого фермера, мечтавшего, чтобы его дети стали успешными в этом мире, но Куни каким-то образом умудрялся раз за разом его разочаровывать.
В детстве Куни отличался поразительными способностями – еще до того как ему исполнилось пять, умел читать и писать триста логограмм. Мать Куни, Нарэ, каждый день возносила благодарность Кане и Рапе и без конца хвалила друзьям своего маленького мальчика, думая, что Куни станет образованным человеком и прославит семью. Отец Куни, Фэсо, за большие деньги отправил сына в частную академию Тумо Лоинга, знаменитого ученого, который до Унификации служил при короле Кокру министром зерна. Однако Гару и его друг Рин Кода при каждом удобном случае прогуливали занятия и отправлялись на рыбалку. Когда Гару ловили, он красноречиво приносил извинения, всякий раз убеждая наставника Лоинга в том, что искренне раскаивается и усвоил урок, но проходило немного времени, и он снова вместе с Рином пускался в самые разные проделки, спорил с наставниками, ставил под сомнение трактовки классических произведений и указывал на их ошибки в рассуждениях, пока Лоинг не потерял терпение и не исключил его из академии – вместе с бедным Рином Кодой, который всегда следовал за Куни.
Это вполне устраивало Куни. Он любил выпить, поспорить и подраться и очень скоро стал водить компанию с весьма сомнительными типами Дзуди: ворами, разбойниками, сборщиками налогов, солдатами Ксаны из гарнизона, девушками из домов индиго, богатыми молодыми людьми, которые целыми днями стояли на перекрестках и искали неприятностей на свою голову. До тех пор пока ты дышал и у тебя водились деньги, чтобы купить ему выпить, а также смеялся над его грязными шутками и выходками, Куни Гару был твоим лучшим другом.
Семья Гару пыталась пристроить юношу на какую-нибудь выгодную работу, и Кадо, старший брат Куни, который рано показал деловую хватку и стал торговать женскими платьями, взял его к себе продавцом. Только Куни не оправдал ожиданий семьи: не желал выказывать уважение покупателям и не смеялся над их глупыми шутками, – а когда попытался нанять девушек из домов индиго в качестве моделей для лавки, Кадо ничего не оставалось, кроме как выгнать младшего брата вон.
– Это бы сразу увеличило продажи! – заявил Куни. – Ведь если мужчины увидят платья на своих любовницах, то обязательно захотят купить их для жен.
– Неужели тебе наплевать на репутацию своей семьи? – кричал Кадо, гоняясь за братом и размахивая мерной линейкой.
К тому времени, когда Куни исполнилось семнадцать, терпение отца лопнуло. Ленивый юноша каждый день возвращался пьяный и требовал, чтобы его накормили. Отец выгнал его из дому, предложив поискать место для ночлега, где он мог бы подумать, на что тратит свою жизнь, разбивая материнское сердце. Нарэ плакала и каждый день ходила в храм Каны и Рапы молиться, чтобы богини наставили сына на правильный путь.
Кадо Гару пожалел младшего брата и пустил в свой дом, однако его жена, Тете, не была столь же щедрой и старалась подать обед пораньше, задолго до того как Куни возвращался домой, а заслышав его шаги у порога, гремела пустыми кастрюлями, давая понять, что ничего не осталось.
Куни быстро понял намек, и, хотя не был обидчивым – да и как иначе с такими друзьями, – его оскорбило, что жена брата считала его единственным человеком в семье, которого не следует кормить, и он ушел от Кадо.
Ему приходилось часто менять пристанище; он переходил от одного друга к другому, ночевал даже на полу.

Запах готовящихся пельменей и имбирного уксуса. Плеск наливаемого в стаканы теплого эля и холодного пива.
– …И тогда я сказал: «Но вашего мужа нет дома!» А она рассмеялась и ответила: «Вот почему тебе нужно зайти именно сейчас!»
– Куни Гару! – попыталась привлечь внимание юноши, который рассказывал истории, окруженный толпой слушателей, вдова Васу, хозяйка «Великолепной вазы».
– Да, моя госпожа? – Куни протянул длинную руку и, обняв женщину за плечи, запечатлел на ее щеке смачный поцелуй.
Вдове было за сорок, но старела она с достоинством. В отличие от многих других хозяек таверн, вдова Васу не пользовалась румянами и пудрой и в результате сохранила свежую кожу, так что выглядела моложе своих лет.
Васу ловко выскользнула из объятий юноши и отвела его в сторону, подмигнув смеющимся и улюлюкающим посетителям, которым понравилось представление, устроенное Куни, затем увлекла в свой кабинет за стойкой, где посадила на подушку с одной стороны письменного стола, а сама устроилась напротив, опустившись на колени и выпрямив спину в строгой позе мипа рари и придала лицу суровое, как ей казалось, выражение. Она собиралась поговорить о делах, а Куни Гару имел обыкновение менять тему всякий раз, когда кто-то что-то от него хотел.
– За последний месяц ты устроил три вечеринки в моей таверне, – сказала Васу. – А это много эля, пива, пельменей и жареных кальмаров. Все расходы записаны на твое имя. Твой долг стал больше, чем налог на мое заведение, и я считаю, что пришла пора хотя бы частично расплатиться.
Куни оперся спиной на подушку и вытянул ноги, закинув одну на другую в видоизмененной позиции такридо – такую позу мужчина принимает, когда разговаривает со своей возлюбленной, – прищурился, ухмыльнулся и запел песенку, слова которой заставили Васу покраснеть.
– Прекрати, Куни. Я не шучу. Сборщики налогов преследуют меня уже несколько недель. Ты не можешь без конца пользоваться моей щедростью.
Куни Гару подобрал под себя ноги и, поменяв позу на мипа рари, прищурился, но ухмылка с его лица исчезла. Вдова Васу вздрогнула, но твердо решила оставаться непреклонной, хотя и знала, что этот человек настоящий разбойник.
– Госпожа Васу, – заговорил Куни негромким и ровным голосом. – Как часто я захожу выпить в ваше заведение?
– Практически каждый день.
– А вы заметили, сколько к вам приходит посетителей в те дни, когда я здесь бываю, и сколько в те, когда меня нет?
Васу вздохнула. Это была козырная карта Куни, и она знала, что он ею воспользуется, поэтому пришлось признать:
– В те дни, когда ты здесь, дела идут получше.
– Получше? – Он выдохнул через нос и взглянул на Васу глазами, ставшими как блюдца, словно она нанесла ему ужасающую обиду.
Вдова Васу никак не могла решить, чего хочет больше: рассмеяться или швырнуть в безалаберного парня чем-нибудь тяжелым, – но в результате лишь покачала головой и, скрестив на груди руки, стала его слушать.
– Посмотри, сколько народу! Сейчас только середина дня, а у тебя уже полно клиентов, причем все платят деньги. Когда я прихожу, дела в твоем заведении идут не получше, как ты выразилась, а лучше не менее чем на пятьдесят процентов.
Это он, конечно, преувеличил, но Васу не могла не признать, что посетители сидели в таверне дольше и заказывали больше, когда был Куни. Весельчак и балагур, он рассказывал скабрезные анекдоты, делал вид, что знает все и обо всем, у него не было ни капли совести, однако создать настроение он умел, и люди, находившиеся рядом, расслаблялись и получали удовольствие. Это был непристойный трубадур, рассказчик небылиц и превосходный организатор азартных игр в одном лице. Возможно, ее дела и не шли лучше на пятьдесят процентов, но на двадцать-тридцать наверняка. К тому же небольшая банда Куни заставляла наиболее опасных типов – таких, что способны устраивать драки и ломать мебель, – держаться подальше от ее таверны.
– Сестра, – между тем продолжал хитрец, включив все свое обаяние, – мы должны помогать друг другу. Мне нравится приходить в таверну со своими друзьями: мы прекрасно проводим здесь время и привлекаем новых клиентов, – но, если ты не видишь этих преимуществ, я могу найти другое место.
Вдова Васу бросила на него испепеляющий взгляд, хотя уже поняла, что не в силах одержать победу в этом споре.
– Тогда тебе лучше рассказывать такие замечательные истории, чтобы императорские солдаты напивались у меня в стельку и полностью опустошали карманы. – Со вздохом она добавила: – И скажи что-нибудь хорошее о пельменях со свининой: мне нужно продать их сегодня.
– Но ты права: я слишком много тебе должен, – согласился Куни. – Когда я приду сюда в следующий раз, мой долг должен сократиться вдвое. Как думаешь, ты справишься?
Вдова неохотно кивнула, махнула рукой, отпуская Куни, вздохнула и начала списывать выпивку, которую его приятели продолжали поглощать у стойки.

Куни Гару вышел из «Великолепной вазы», слегка пошатываясь, хотя не был по-настоящему пьян. Его друзья еще работали, и он решил, что может убить время, прогуливаясь по главной рыночной улице Дзуди.
Город хоть и оставался по-прежнему маленьким, Унификация его существенно изменила. Наставник Лоинг с презрением рассказывал о переменах, жалея, что его ученики не могут оценить простые достоинства Дзуди времен его молодости. Однако Куни было не с чем сравнивать, и он сделал свои собственные выводы.
Император Мапидэрэ, стремясь заставить прежнюю аристократию Тиро отказаться от заговоров в своих владениях, лишил их реальной власти, оставив лишь пустые титулы, но ему и этого показалось мало. Император разделил семьи аристократов, вынудив их частично перебраться в отдаленные районы империи. К примеру, старшему сыну какого-нибудь графа из Кокру мог поступить приказ уехать на север – и забрать с собой слуг, любовниц, жен, поваров и стражу, – на остров Волчья Лапа, который находился на отдаленных территориях Гана, а некоторые ветви герцогского клана Гана переселялись в город на Руи. Таким образом, даже если бы горячие молодые аристократы что-то и замыслили, им пришлось бы иметь дело с местной элитой и едва ли население чужих земель поддержало бы их. Император проделал нечто подобное со многими сдавшимися солдатами и их семьями из Шести покоренных королевств Тиро.
Политика переселения вызывала неудовольствие аристократии, но в то же время улучшала жизнь обычных людей на островах Дара. Перебравшиеся на новые места аристократы не желали есть местные продукты и носить непривычную одежду, так что купцы путешествовали по всему Дара и привозили экзотические для местного населения товары, которые охотно покупали отправленные в ссылку аристократы, мечтавшие иметь хоть какое-то напоминание о прежней жизни. В результате они стали прививать местным жителям новый вкус, люди начинали узнавать больше об остальных королевствах, и теперь их интересовали другие миры.
Так Дзуди стал новой родиной для аристократов, выселенных со всего Дара, здесь появились новые обычаи, новые блюда, новые диалекты и слова, которые раньше никто не видел и не слышал на сонных рынках и в спокойных чайных домах.
«Если оценивать деятельность императора Мапидэрэ как администратора, – подумал Куни, – то за улучшение рынков Дзуди он заслужил самых высоких оценок». На улицах было полно торговцев, предлагавших самые разные товары со всего Дара: бамбуковые летательные аппараты из Аму – воздушные игрушки с вращающимися лопастями на конце шеста, которые можно было разогнать так сильно, что они взлетают в воздух, точно стрекозы; бумажных человечков из Фасы, которые могли танцевать и подпрыгивать в воздух, как танцовщицы в вуалях на крошечной сцене, стоило потереть стеклянную палочку в потолке шелковой тканью; магические вычислители из Хаана – деревянные лабиринты с крошечными дверцами в каждой ветви, которые открывались и закрывались, когда по ним перекатывались шарики, и опытный счетовод мог их использовать, чтобы произвести сложение чисел; железные куклы из Римы – сложные механические люди и животные, способные самостоятельно ходить по наклонной плоскости, – и еще многое, многое другое.
Но больше всего Куни интересовала еда: он любил жареные кусочки баранины с островов Ксаны, в особенности с острыми приправами с Дасу; находил превосходной изысканную сырую рыбу, которую привозили купцы с Волчьей Лапы, – особенно хорошо она сочеталась с манговым ликером и острой горчицей из небольших поместий Фасы, находившихся в тени гор Шинанэ.
Его рот так обильно наполнился слюной, когда он проходил мимо прилавков, что несколько раз пришлось сглотнуть. В кармане имелись ровным счетом два медяка, а этого не хватило бы даже на снизку засахаренных райских яблочек.
– Ну и ладно: мне давно пора начать следить за весом, – сказал он и печально похлопал себя по пивному животику: в последнее время он слишком мало двигался и слишком много пил.
Куни вздохнул и уже хотел было покинуть рынок, чтобы отыскать тихое место, где можно было бы немного подремать, когда его внимание привлек громкий спор.
– Господин, пожалуйста, не забирайте его, – умоляла императорского солдата пожилая женщина, одетая как простая крестьянка Ксаны: множество кисточек с узелками и разноцветными геометрическими узорами, которые считались символами удачи и процветания (вот только те, кто их обычно носил, не могли похвастаться особым везением в жизни). – Ему всего пятнадцать, он мой младший сын, а старший уже работает в Мавзолее. По закону последний ребенок должен остаться со мной.
Кожа пожилой женщины и ее сына была бледнее, чем у большинства обитателей Кокру, но это еще ничего не значило. Хоть жители разных районов Дара и отличались друг от друга внешне, существовала постоянная миграция, заключались смешанные браки, а после Унификации процесс стал набирать силу. К тому же людей из разных королевств Тиро гораздо больше волновали культурные и языковые различия, чем внешние. Тем не менее одежда Ксаны и акцент показывали, что женщина родилась не в Кокру.
«Она оказалась далеко от дома, – подумал Куни. – Наверное, вдова солдата, оставившего ее в трудном положении после Унификации». После покушения на императора, совершенного семь лет назад при помощи воздушного змея, в Дзуди находился довольно большой гарнизон – людям императора так и не удалось поймать неудачливого убийцу, но они посадили в тюрьму и казнили многих горожан на основании сомнительных улик и продолжали править городом с особой жесткостью. Впрочем, чиновники императора применяли закон без предвзятости, и бедняков Ксаны угнетали так же, как бедняков из других покоренных королевств.
– Я просил тебя предъявить свидетельства о рождении твоих сыновей, но у тебя их нет.
Солдат нетерпеливо оттолкнул умоляющие руки женщины. Судя по акценту, он и сам был из Ксаны. Расплывшееся тело – скорее чиновник, а не солдат. Он смотрел на юношу, который стоял рядом с пожилой женщиной, с холодной усмешкой, явно рассчитывая, что мальчишка решится на отчаянный поступок.
Куни хорошо знал таких типов. Вероятно, он каким-то образом уклонился от участия в войнах Унификации, а потом, как только объявили мир, при помощи взяток получил должность в армии Ксаны, чтобы стать администратором на одной из покоренных территорий. В его обязанности входило отыскивать здоровых молодых людей, чтобы те приняли участие в реализации многочисленных проектов императора. Он располагал некоторой властью и большими возможностями для надругательства над людьми. К тому же это была очень выгодная должность: семьи, которые не хотели, чтобы их сыновья уходили из дому, платили ему хорошие деньги.
– Я знавал многих хитрых женщин вроде тебя, – гнул свое чиновник. – Думаю, ты наврала насчет старшего сына, чтобы не вносить свою лепту в великое строительство достойного места для загробной жизни его императорского величества, нашего любимого императора Мапидэрэ, пусть он живет вечно.
– Пусть он живет вечно. Но я говорю вам правду, господин. Вы мудрый и храбрый, и я знаю, что вы сжалитесь надо мной, – попыталась польстить толстому чиновнику женщина.
– Жалость тебе не поможет, – отрезал толстяк. – Если ты не предъявишь документы…
– Документы остались в магистратуре, дома, на Руи…
– Но мы ведь не на Руи? И не перебивай меня. У тебя есть шанс: заплатить налог на Процветание, и тогда мы забудем об этих неприятных вещах. Но если не хочешь, я должен…
– Я хочу, господин! Но вы должны дать мне время: дела идут не лучшим образом, и мне нужно время…
– Я же сказал, чтобы ты меня не перебивала! – И неожиданно он ударил женщину по лицу.
Стоявший рядом с ней юноша бросился вперед, но пожилая женщина схватила сына за руку и попыталась встать между ним и чиновником.
– Пожалуйста, пожалуйста, простите моего глупого сына. Вы можете ударить меня еще раз за его несдержанность.
Чиновник рассмеялся и плюнул на женщину.
Ее лицо дрогнуло, и на нем появилось выражение невыразимой скорби. Куни сразу вспомнил лицо своей матери Нарэ и те времена, когда она ругала его за то, что он не желает жить достойно, и пьяный дурман мгновенно выветрился у него из головы.
– Каков налог на Процветание?
Куни неспешным шагом приблизился к троице, а другие пешеходы старались обходить их по широкой дуге, чтобы не привлекать внимание императорского чиновника, который, глядя на Куни Гару: пивной животик, обаятельная улыбка, все еще красное от выпивки лицо, несвежая мятая одежда, – решил, что ему ничто не угрожает.
– Двадцать пять серебряных монет. Но какое тебе до них дело? Или ты готов занять место этого парня?
Отец Куни, Фэсо Гару, платил одному чиновнику за другим, и у Куни были документы, подтверждавшие, что он освобожден от трудовой повинности. Кроме того, он не боялся этого человека: будучи опытным уличным бойцом, не сомневался, что выйдет победителем, если дело дойдет до схватки, – но сейчас от него требовалась хитрость, а не сила.
– Я Фин Крукедори, – заявил Куни.
Семья Крукедори владела одним из крупнейших ювелирных магазинов в Дзуди, и Фин, старший сын, однажды пытался сдать Куни и его друзей стражникам за нарушение порядка, после того как Куни обыграл его в кости по высоким ставкам. Кроме того, отец Фина славился своей удивительной жадностью: он и медяка не потратил на благотворительность, – но его сын имел репутацию транжиры.
– И больше всего на свете я люблю деньги.
– Тогда тебе стоит их поберечь и не мешать тем, кто занимается делом.
Куни кивнул, как цыпленок, клюющий зерно:
– Мудрый совет, господин! – А затем беспомощно развел руки в стороны. – Но эта старая женщина – подруга повара соседа моей тещи. И если она ей расскажет, что произошло, та поведает эту историю своей соседке, а она – дочери, от которой ее узнает муж, который не захочет приготовить моего любимого угря с утиными яйцами…
Чиновник завертел головой, пытаясь понять, в чем смысл истории, ведущей в никуда.
– Прекрати бессмысленную болтовню! Ты собираешься за нее заплатить или нет?
– Да! Да! О, господин, уверяю вас: до тех пор, пока не попробуете тушеного угря, вы не познаете счастья. Он гладкий, точно нефрит, а утиные яйца!.. О…
Куни, продолжая тараторить, вверг чиновника Ксаны в оцепенение, сделал незаметный знак официантке из таверны, находившейся на противоположной стороне улицы. Та прекрасно знала, кто такой Куни, и, постаравшись сохранять серьезность, протянула ему бумагу и кисточку.
– …Так сколько, вы сказали? Двадцать пять? А как насчет небольшой скидки? Ведь я познакомил вас с прелестями тушеного угря! Двадцать?…
Куни написал записку, в которой говорилось, что тому, кто принесет ее в дом Крукедори, должны выдать двадцать серебряных монет, потом эффектно поставил подпись, с восхищением посмотрел на подделку, обмакнул в чернильницу печать, которую носил для подобных случаев – она была настолько старой и истертой, что никто, даже при большом желании, не сумел бы прочитать ни единого слова, – и приложил к бумаге.
Закончив все эти манипуляции, Куни неохотно отдал бумагу чиновнику.
– Ну вот и все. Отправляйтесь в мой особняк и отдайте записку привратнику, когда у вас найдется свободное время, и вам сразу вынесут деньги.
– А почему бы нам, господин Крукедори, не пойти и не выпить вместе? – Теперь чиновник вежливо улыбался, потому что увидел написанную на бумаге сумму и решил, что глупый и богатый Фин Крукедори будет ему исключительно полезен. – Я всегда рад новым друзьям.
– Ну наконец-то! А то я уже устал ждать вашего предложения, – воскликнул Куни и радостно хлопнул имперского чиновника по плечу. – К сожалению, я сегодня не взял с собой наличные: честно говоря, собирался только прогуляться, но в следующий раз обязательно приглашу к себе и угощу тушеным угрем. Ну а сейчас не могли бы вы мне одолжить…
– Никаких проблем. Зачем еще нужны друзья?
Когда они уходили, Куни перехватил взгляд пожилой женщины, застывшей на месте с разинутым ртом и широко раскрытыми глазами. Подумав, что шок не позволил ей произнести слова благодарности, он вновь вспомнил мать и, сморгнув набежавшую слезу, улыбнулся женщине и снова повернулся к чиновнику, собираясь рассказать новый анекдот.
Тем временем сын потряс мать за плечо:
– Ма, пойдем домой. Нам нужно уехать из города, пока эта свинья не передумала.
Пожилая женщина, будто очнувшись ото сна, пробормотала вслед удаляющейся фигуре Куни Гару:
– Молодой человек, ты можешь вести себя как ленивый глупец, но я видела твое сердце: яркий цветок не расцветает во мраке.
Только слова ее не дошли до Куни – слишком далеко он находился, чтобы ее слышать.

Однако молодая женщина, чей паланкин остановился на обочине, чтобы носильщики сходили на постоялый двор и принесли ей освежающий напиток, услышала эти слова и, сдвинув занавеску на окне, успела увидеть всю сцену и даже слезы на глазах Куни.
Обдумав услышанное, она улыбнулась, поиграла огненно-рыжим локоном, и взгляд ее удлиненных глаз в форме изящного дирана, летающей рыбы с чешуей, подобной радуге, устремился вдаль. В молодом человеке, который пытался делать добро, всячески это скрывая, что-то было. Она хотела узнать его лучше.

Глава 4
Джиа Матиза

Дзуди, пятый месяц двадцать первого года правления Единых Сияющих Небес 
Через несколько дней Куни вернулся в «Великолепную вазу», чтобы встретиться со своими друзьями – шайкой молодых людей, которые вступались друг за друга во время драк в тавернах и вместе наведывались в дома индиго.
– Куни, когда ты собираешься сделать со своей жизнью что-нибудь разумное? – спросил Рин Кода, все такой же долговязый и нервный, но теперь зарабатывавший на жизнь тем, что писал письма для неграмотных солдат гарнизона Ксаны. – Всякий раз, когда я вижу твою мать, она вздыхает и просит меня, как твоего доброго друга, уговорить тебя начать работать. А твой отец остановил меня сегодня на улице и сказал, что ты оказываешь на меня плохое влияние.
Слова отца задели Куни больше, чем он был готов признать, поэтому, пытаясь выбраться из неприятной ситуации, он начал хвастаться:
– У меня есть амбиции.
– Ха! Неплохо сказано, – воскликнул Тан Каруконо, старший конюх, про которого говорили, что лошадей он понимает лучше, чем людей. – Всякий раз, когда кто-то из нас предлагает подыскать тебе работу, ты находишь самые разные смехотворные отговорки: например, со мной ты не хочешь работать из-за того, что лошади якобы тебя боятся…
– Так и есть! – запротестовал Куни. – Лошади начинают проявлять норов, когда рядом оказывается кто-нибудь с необычным характером и развитым разумом…
Тан не обратил внимания на слова Куни.
– Ты не хочешь помогать Кого, потому что считаешь государственную службу скучной…
– Боюсь, ты неправильно меня цитируешь, – перебил его Куни. – Я сказал, что мои творческие способности не могут быть заключены в жесткие рамки…
– И ты не хочешь работать с Рином, потому что наставнику Лоингу будет стыдно видеть, как ты цитируешь классическую любовною лирику, которой он тебя научил, чтобы писать письма для солдат. Что ты хочешь делать?
Вообще-то, Куни с удовольствием развлекался бы написанием любовных писем для солдат, наполняя их перлами мудрости наставника Лоинга, но не хотел отбирать заработок у Рина: понимал, что у него это получается лучше, хотя никогда не заговорил бы о своих мотивах вслух.
Хотелось сказать, что он мечтает добиться чего-то выдающегося: чтобы им восхищались, когда поедет во главе процессии, – но всякий раз, когда пытался представить какие-то подробности, перед глазами у него появлялась лишь пелена. Иногда ему начинало казаться, что отец и брат правы: он подобен ряске на болоте и дрейфует по жизни, не в силах сделать что-нибудь полезное.
– Я жду…
– …Подходящего шанса, – вместе закончили за него Тан и Рин.
– Ты совершенствуешься, – добавил Рин, – потому что повторяешь эти слова как минимум раз в день.
Куни бросил на него обиженный взгляд.
– Кажется, я понимаю, – заявил Тан. – Ты ждешь, что прибудет мэр в шелковом паланкине и попросит разрешения представить тебя как цветок Дзуди.
Все рассмеялись.
– Обычным воробьям не понять орла, – заявил Куни, выпятив грудь и одним ловким движением допив пиво.
– Я согласен. Орлы соберутся возле тебя, когда заметят, – сказал Рин.
– Правда? – Куни приободрился, услышав комплимент.
– Конечно, ты выглядишь как ощипанный цыпленок. И твой вид должен привлекать орлов и стервятников со всей округи.
Куни Гару без особой злости стукнул приятеля.
– Послушай, Куни, – заговорил Кого Йелу, – мы устраиваем прием. На нем будут присутствовать важные люди. При обычных обстоятельствах их и не встретишь. Кто знает, может, там будет твой шанс.
Кого был старше Куни почти на десять лет. Прилежный и любящий науку ученик, он сдал имперские экзамены на самые высокие отметки, но, поскольку происходил из простой семьи, которая не имела связей в чиновничьей среде, стал третьеразрядным клерком в городской администрации и не мог рассчитывать на большее.
Удивительно, но работа ему нравилась. Мэр, человек из Ксаны, купивший эту синекуру, не имел таланта к управлению, а потому полагался на мнение Кого при принятии большинства решений. Кого Йелу завораживали задачи, встававшие перед мэром, и у него был настоящий талант по их решению.
Другие видели в Куни ленивого и бесполезного молодого человека, обреченного на нищету или преступления, но Кого нравились его манеры и моменты удивительных прозрений. Куни необычный, а такие люди редко встречались в городе. Вот пошел бы он на прием, так его шутки помогли бы хорошо провести время.
– Конечно, – оживился Куни.
Он охотно посещал приемы – еще бы, все бесплатное: и угощение, и выпивка!
– Друг мэра, богатый фермер по имени Матиза, только что переехал в Дзуди. В Фасе у него возникли проблемы с магистратом, и он решил перебраться сюда, чтобы начать все заново, но большая часть его состояния вложена в домашний скот, который совсем не просто быстро обратить в деньги. Мэр устраивает прием в его честь…
– Но главная цель приема – заставить гостей принести подарки для Матизы, произвести хорошее впечатление на мэра и решить таким образом проблему с наличностью, – вмешался Тан Каруконо.
– Ты мог бы прийти на прием как слуга, нанятый на один раз, – предложил Кого. – Я отвечаю за организацию, так что готов помочь получить работу официанта. У тебя появится шанс поговорить с важными гостями, когда будешь подавать заказанные блюда.
– Нет, – отмахнулся от предложения Кого Куни Гару, – я не собираюсь кланяться ради еды или денег: я пойду туда как гость.
– Но в приглашении мэр написал, что каждый гость должен принести в качестве подарка не менее ста серебряных монет!
Куни приподнял брови:
– У меня есть ум и привлекательная внешность, а это бесценно.
Все расхохотались, но Кого покачал головой.

Перед входом в дом мэра висели ярко-желтые светильники. По обе стороны от двери стояли молодые женщины в традиционных коротких платьях Кокру и выдували на входящих гостей ароматические мыльные пузыри, те лопались и распространяли запахи жасмина, османтуса, роз и сандалового дерева.
Кого Йелу выполнял роль привратника: приветствовал гостей и заносил их дары в специальную книгу – для того якобы, чтобы господин Матиза мог написать всем благодарственные письма, – но все знали, что позднее книгу будет читать мэр и от стоящей рядом с именем дарителя суммы зависит его благополучное существование в Дзуди.
Куни пришел один, в чистом белье и самой приличной одежде, даже голову вымыл. И не был пьян, что сам считал едва ли не подарком окружающим.
Кого остановил его у двери:
– Я совершенно серьезно, Куни: если не принес подарок, я не могу тебя впустить. В противном случае ты должен сесть вместе с нищими: туда принесут остатки трапезы, когда гости поедят. – И он указал в сторону стола у внешней стены поместья, примерно в пятидесяти футах от входа, где даже в столь ранний час нищие и тощие сироты дрались из-за мест.
Куни подмигнул Кого, засунул руку в складки рукавов и вытащил новенький лист бумаги, сложенный в несколько раз.
– Очевидно, вы меня с кем-то перепутали. Меня зовут Фин Крукедори, и я принес тысячу серебряных монет. Вот записка, позволяющая снять эту сумму с моего счета.
Прежде чем Кого успел что-то ответить, послышался женский голос:
– Какая честь снова видеть знаменитого господина Крукедори!
Кого и Куни повернули головы и увидели стоявшую у ворот девушку, лет двадцати, которая смотрела на Куни с озорной улыбкой. Светлая кожа и вьющиеся ярко-рыжие волосы, характерные для жителей Фасы, выглядели в Дзуди необычно, но на Куни самое большое впечатление произвели ее глаза: удлиненные, в форме дирана, они походили на озера темно-зеленого вина. Всякий мужчина, заглянувший в них, был обречен.
– Госпожа, – спросил Куни, откашлявшись, – вас что-то позабавило?
– Да, вы, – ответила незнакомка. – Господин Фин Крукедори пришел минут десять назад вместе с отцом, мы очень мило поболтали, и он даже сделал мне несколько комплиментов. И вот вы снова здесь, но выглядите несколько… иначе.
Куни сделал серьезное лицо:
– Должно быть, вы перепутали меня… с кузеном: он Фин, а я Пин, но звучит похоже. Вероятно, вы не очень хорошо знакомы с диалектом Кокру, иначе знали бы, что подобные тонкости не редкость.
– О, так вот в чем дело? Должно быть, вас часто путают с кузеном, однако чиновник Ксаны, которого я видела на рынке, также не знаком с подобными тонкостями.
На мгновение Куни покраснел, но тут же рассмеялся:
– Похоже, кто-то за мной шпионит.
– Я Джиа Матиза, дочь человека, которого вы намеревались обмануть.
– «Обмануть» – очень сильно сказано, – заметил Куни, на лице которого не дрогнул ни один мускул. – Я слышал, что дочь господина Матизы красавица, какие встречаются не чаще, чем рыбка диран, и надеялся, что мой друг Когзи впустит меня обманным путем, чтобы я смог полюбоваться ее красотой. Но теперь, когда я добился своего, входить вовсе не обязательно, так что мне пора.
– У вас совсем нет стыда, – заметила Джиа Матиза, однако глаза ее смеялись, а в словах не было яда. – Можете войти как мой гость. Вы возмутительны, но интересны.

Когда ей было двенадцать, Джиа украла снотворную настойку у своего наставника, и ей приснился мужчина в простой серой тунике.
– Что вы можете мне предложить? – спросила она тогда.
– Трудности, одиночество и долгую сердечную боль, – сказал он.
Джиа не видела его лица, но ей понравился голос: мягкий, серьезный и одновременно с легкой смешинкой.
– Звучит не похоже на счастливый брак, – сказала она.
– О счастливых браках не слагают песни и не рассказывают истории. За каждую боль, пережитую вместе, нас ждет двойная радость. О нас будут петь тысячу лет.
И он вдруг предстал перед ней в желтых шелковых одеждах, а потом поцеловал, и она ощутила вкус соли и вина.
Тогда Джиа поняла, что ей суждено выйти замуж именно за этого человека.

Джиа не могла забыть прием, хотя после него прошло несколько дней, а их диалог могла произвести едва ли не дословно.

– Никогда прежде не слышала, что поэма Лурусена написана о человеке, проснувшемся посреди ночи в доме индиго, – со смехом сказала Джиа.
– Да, традиционная интерпретация предполагает, что речь идет о высоколобом политике и ему подобных, – заметил Куни. – Но вслушайтесь в строки: «Мир пьян – лишь я один трезв. Мир спит – не сплю лишь я один». Понятно, что речь идет о доме, где вино льется рекой. Когда-то я провел целое исследование по этому поводу.
– Не сомневаюсь, что так и было. И вы рассказали о своей интерпретации наставнику?
– Да, но его взгляды оказались слишком ортодоксальными и помешали ему оценить мое мастерство. – Куни взял две маленькие тарелки с подноса, который проносил официант. – Вы знали, что можно макать пельмени со свининой в сливовый соус?
Джиа скорчила гримасу:
– Звучит не слишком аппетитно. Два вкуса несовместимы – вы смешиваете кулинарию Фасы и Кокру.
– Но если вы не пробовали, как можете утверждать, что это плохо?
Джиа последовала совету Куни: сочетание оказалось изумительным, что ее немало удивило.
– В еде ваши инстинкты куда лучше, чем в поэзии, – сказала Джиа и окунула в сливовый соус еще один пельмень.
– Однако вы больше никогда не станете смотреть на поэму Лурусена прежними глазами, ведь так?

– Джиа! – Голос матери вернул девушку к реальности.
Джиа решила, что молодой человек, сидевший перед ней, совсем не урод, но приложил все усилия, чтобы казаться таковым. Его глаза шарили по ее лицу и телу, но во взгляде не просматривалось даже намека на интеллект, а из уголка рта сбегала тонкая струйка слюны.
Нет, это явно не ее человек.
– …Его дядя владеет двадцатью кораблями, что бороздят торговые пути Тоадзы, – донесся до девушки голос свахи, а потом она почувствовала весьма ощутимый укол в ногу палочкой для еды.
Это означало, что улыбаться следует более сдержанно, но Джиа не собиралась следовать каким-то дурацким условностям и зевнула, даже не попытавшись прикрыть рот. Лу бросила на дочь предупреждающий взгляд, а та, не обращая на мать внимания, наклонилась вперед и спросила:
– Табо, так?
– Тадо, – ответил молодой человек.
– Да, правильно. Тадо, скажите, где, по вашему мнению, вы будете через десять лет?
Лицо Тадо, и так не отягощенное интеллектом, стало и вовсе бессмысленным. Прошло несколько неловких мгновений, но тут на его лице появилась широкая улыбка:
– О, я понял вопрос. Не беспокойся, милая: через десять лет я рассчитываю уже обзавестись собственным поместьем у озера.
С совершенно невозмутимым выражением лица Джиа кивнула, молча глядя на сочащийся слюной рот молодого человека, а все, кто находился в комнате, смущенно поеживались.
– Госпожа Матиза настоящий знаток лекарственных трав, – заговорила сваха, нарушив неловкое молчание. – Она училась у лучших наставников Фасы, поэтому, я уверена, сумеет позаботиться о здоровье своего супруга и подарит ему много красивых детей.
– Да, не меньше пяти, – с важным видом добавил Тадо. – А лучше даже больше.
– Надеюсь, вы видите во мне не только поле для вашего плуга, – сказала Джиа и тут же ощутила очередной тычок палочкой.
– Я слышал, что госпожа Матиза талантливая поэтесса, – вкрадчиво сказал Тадо.
– О, вы интересуетесь поэзией?
Джиа принялась накручивать рыжий локон на палец – многие сочли бы это кокетством, но Лу поняла, что ее дочь насмехается над молодым человеком, и бросила на нее подозрительный взгляд.
– Я люблю читать поэзию, – простодушно сказал Тадо, утирая слюну рукавом шелковой туники.
– В самом деле? – На губах Джиа снова появилась озорная улыбка. – У меня появилась замечательная идея! Почему бы вам тоже не написать стихотворение? Вы можете выбрать любую тему, а через час я вернусь, прочитаю его, и если понравится, то выйду за вас замуж.
И прежде чем сваха успела что-то сказать, Джиа встала и решительно направилась в сторону своей спальни, но уже через мгновение на ее пороге появилась рассерженная мать.
– Мне удалось его напугать?
– Нет: он пытается написать стихотворение.
– Какая настойчивость! Я впечатлена.
– Скольких достойных молодых людей ты уже отвергла? Первый претендент на твою руку появился в год Жабы, а сейчас год Крубена!
– Мама, ты хочешь, чтобы твоя дочь была счастлива?
– Конечно хочу. Однако у меня складывается впечатление, что ты намерена остаться старой девой!
– Но, мама, тогда я смогу жить с тобой!
Лу, прищурившись, посмотрела на дочь:
– Ты что-то от меня скрываешь? Может, у тебя появился тайный поклонник?
Джиа ничего не ответила и отвернулась, как всегда, чтобы не лгать. Лу вздохнула: дочь замолкала, если знала, что ее ответ может не понравиться.
– Если ты будешь продолжать в том же духе, то очень скоро ни одна сваха в Дзуди не захочет иметь с тобой дело и здесь у тебя будет такая же плохая репутация, как в Фасе!
Ровно через час Джиа вернулась в гостиную, взяла у Тадо листок и, откашлявшись, прочитала:

– Твои волосы – как огонь.
Твои глаза – как вода.
Я хочу, чтобы ты стала моей женой, —
Твоя красота дает новый смысл моей жизни.

Молодой человек, с трудом скрывая волнение, воскликнул:
– Вам нравится?
Джиа задумчиво кивнула:
– Вы вдохновили меня на такие строки:

Твои глаза – как пустые колодцы.
Ты истекаешь слюной, как гусеница,
Но желаешь иметь жену.
Как насчет свахи? Она уж потыкает палочками!

Молодой человек и сваха выскочили из их поместья как пробки, а Джиа громко рассмеялась им вслед.

Куни ни при каких обстоятельствах не мог нанести визит в дом Джиа: даже самая глупая сваха не могла предположить, что безнадежный мошенник – подходящий жених для уважаемой, пусть и не слишком известной, семьи, стремящейся войти в высшее общество.
К счастью, у девушки имелся превосходный повод покидать дом без сопровождения: в окрестностях Дзуди она собирала местные растения, изучала и готовила из них лечебные настойки.
Куни показал Джиа свои самые любимые места: излучину реки, где самая лучшая рыбалка; место под деревом, где можно поспать; таверны и чайные из тех, что респектабельные молодые леди никогда бы не нашли сами. Джиа очень там нравилось: люди вели себя раскованно и не забивали голову дурацкими понятиями о приличиях, – и она наслаждалась компанией Куни и его друзей, которых не интересовало, насколько правильно она делает поклон или насколько изящна ее речь, зато они аплодировали, если она пила вместе с ними, и внимательно слушали, когда рассказывала, что у нее на душе.
В свою очередь Джиа показала Куни новый мир, на который он прежде не обращал внимания: траву под ногами и кусты вдоль пыльных проселочных дорог. Сначала его интерес не был искренним: он считал, что ее губы гораздо привлекательнее, чем цветы, назначение которых она пыталась объяснить, – но после того, как Джиа научила справляться с похмельем жеванием имбиря и энотеры, стал ее учеником и уже с истинным интересом спрашивал, указывая, например, на сорняк с пятью белыми лепестками и листьями, имеющими форму сложенных для молитвы рук:
– Что это такое?
– Это очень интересное растение, а точнее… – начинала объяснять Джиа. – Листья и стебли называются «лен милосердия», а цветы – «воронья отрава».
Куни тут же опустился на четвереньки, чтобы получше все рассмотреть, совершенно не тревожась, что может испачкаться. Джиа рассмеялась, глядя на мужчину, который ведет себя как любопытный мальчишка. Казалось, на Куни не распространялись обычные нормы поведения, и это позволяло ей чувствовать себя с ним непринужденно.
– Ты права, – с удивлением признал Куни, – но издали они выглядят как одно растение.
– «Воронья отрава» – это медленный яд, но цветы так красивы, что вороны, несмотря на то что благословенные Кана и Рапа создали их мудрыми, не в силах устоять перед искушением. Они таскают их в свои гнезда и со временем погибают от ядовитых испарений.
Куни, как раз нюхавший цветы, отпрянул, и звонкий смех Джиа разнесся по всему лугу.
– Не беспокойся, ты намного больше вороны, поэтому от такой дозы не пострадаешь. Кроме того, «лен милосердия» – естественное противоядие.
Куни оторвал несколько листочков и принялся жевать.
– Как странно, что яд и противоядие растут вместе.
Джиа кивнула:
– Один из главных принципов науки о лекарственных растениях состоит в том, что таких пар очень много. Ужасно ядовитая семишаговая змея, обитающая в Фасе, предпочитает тенистые заводи, где произрастает гриб «плачущий мальчик», который выделяет антидот. Трава «огненная саламандра», превосходная острая специя, лучше всего уживается с подснежниками, прекрасным средством от лихорадки. Природа пытается примирить смертельных врагов.
Куни покачал головой:
– Кто бы мог подумать, что растения открывают нам столь сложную философию и мудрость?
– Ты удивлен? И все из-за того, что лечение лекарственными травами – женское ремесло, недостойное внимания ученых мужей и докторов?
Куни повернулся к Джиа и поклонился:
– Мной руководило невежество. Я не хотел выказать неуважение.
Джиа низко поклонилась в ответ, сделав джири:
– Ты не считаешь себя лучше других, а это признак истинно большого ума.
Они обменялись улыбками и продолжили прогулку.
– А какое твое любимое растение? – спросил Куни.
Джиа задумалась, а потом наклонилась и сорвала маленький цветок с плотными узкими желтыми лепестками.
– Они все мне дороги, но больше всего я люблю одуванчик. Он похож на маленькую хризантему, но полезнее и выносливее, легко приспосабливается к новым условиям. Поэты могут сочинять оды, посвященные хризантемам, но листья и цветки одуванчика пригодны в пищу, сок помогает избавиться от бородавок, а корни позволяют бороться с лихорадкой. Чай из одуванчиков придает бодрости, а если пожевать корни, перестанут дрожать руки. Из сока одуванчика можно делать невидимые чернила, которые проявляются, если смешать их с соком гриба под названием «каменное ухо». Это универсальное и полезное растение, и люди всегда могут на него положиться. А еще он игривый и веселый. – Джиа сорвала еще один цветок, белый пушистый шарик, подула на него, и в воздух взвились оперенные семена, часть которых опустились на волосы Куни.
– Но хризантема благородный цветок, – возразил он, даже не пытаясь стряхнуть их.
– Ты прав: осенью хризантема цветет самой последней, бросая вызов зиме. У нее изысканный, ни с чем не сравнимый аромат. Если добавить лепестки хризантемы в чай, он пробуждает дух, а в любых букетах хризантема доминирует, но этот цветок не внушает любовь.
– Тебе не нравится аристократия?
– Я считаю, что истинное благородство проявляется иначе.
Куни кивнул:
– У вас, госпожа Матиза, поистине широкий ум.
– О, лесть вам не идет, господин Гару, – со смехом сказала Джиа, однако тут же стала серьезной. – Расскажи лучше, кем ты себя видишь через десять лет.
– Понятия не имею. Жизнь – это эксперимент. Кто может заглядывать так далеко вперед? Я лишь пообещал себе делать самое интересное всякий раз, когда представится такая возможность. И если я смогу выполнить это обещание, то через десять лет не стану ни о чем жалеть.
– Но почему ты дал себе такое обещание?
– Как правило, делать то, что интересно, когда появляется шанс, порой страшновато: большинство не осмеливаются – например, не пытаются обманом пробраться на прием, куда их не приглашали, – но взгляни, насколько приятнее стала моя жизнь теперь, когда мне посчастливилось познакомиться с тобой.
– Самое интересное не всегда самое легкое, – сказала Джиа. – Человека могут ждать боль и страдания, разочарование и неудачи, и не только его, но и тех, кого он любит.
Куни сразу стал серьезным.
– Но если не пережить разочарований и боли, нельзя оценить добытое с трудом сокровище.
Джиа повернулась и положила руку ему на плечо:
– Я верю, что ты совершишь великие деяния.
Ее слова были ему как бальзам на душу, и он вдруг понял, что до встречи с Джиа ни одна женщина не становилась ему другом.
– В самом деле? – спросил он с усмешкой. – Откуда ты знаешь, что я тебя не обманываю?
– Я слишком умна, чтобы кому-то удалось меня обмануть, – без колебаний ответила Джиа, и они обнялись, не заботясь о том, что кто-то может их увидеть.
Куни чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. И пусть у него не было денег для достойного выкупа за невесту, он решил, что должен жениться на Джиа.

«Иногда самое интересное одновременно самое скучное», – сказал себе Куни и отправился к Кого в надежде получить работу в администрации Дзуди.
– Ты же ничего не умеешь, – сказал ему Кого, нахмурив брови.
Понимая, что друг действительно нуждается в помощи, Кого начал расспрашивать своих знакомых и вскоре обнаружил, что в департаменте принудительных работ требуется стражник для присмотра за новобранцами и мелкими преступниками, приговоренными к каторжным работам: несколько дней их держали в камерах, пока не набирался отряд нужной численности, после чего отправляли на работы. Иногда стражнику приходилось сопровождать новобранцев и заключенных во время таких путешествий. Складывалось впечатление, что с подобной работой справилась бы дрессированная обезьяна с палкой. Даже Куни не мог ничего испортить.
– Никогда прежде не думал, что буду таким образом служить императору, – сказал Куни, вспомнив о чиновнике, благодаря которому познакомился с Джиа, и подумав, что надо бы хорошо угостить коллегу, чтобы между ними не осталось обид. – Но я не собираюсь заниматься сбором подобных «налогов» – ну если только речь не пойдет о богачах.
– Если не станешь транжирить, все будет в порядке, – сказал Кого. – Платят они вполне прилично.
Настолько, что у Куни появилась возможность получить у ростовщиков под залог заработка сумму, необходимую для выкупа невесты.

Гило Матиза ничего не понимал. Как мог Куни Гару, разгильдяй с сомнительными перспективами, без денег, без недвижимости, а до недавних пор и без работы – даже собственная семья выгнала его из дому, – любитель общества женщин легкого поведения и вообще повеса, заинтересовать его дочь? Почему ей не могла угодить ни одна сваха, а на предложение этого молодого человека согласилась?
«Мне он интересен», – заявила Джиа отцу, и все – больше никаких объяснений. Ничто не могло ее разубедить. Если Джиа принимала какое-то решение, то готова была идти до конца. Тогда Гило сказал, что хочет побеседовать с будущим зятем.
– Понимаю, у меня не самая лучшая репутация, – смиренно признался Куни, сидя в позе мипа рари и глядя на кончик собственного носа. – Но, как сказал когда-то проницательный Лурусен, «мир пьян – лишь я один трезв; мир спит – не сплю лишь я один».
Гило был удивлен, поскольку совершенно не ожидал услышать цитату из классики Кокру от невежды.
– Но какое отношение это имеет к тебе?
– Поэт говорил о неожиданно снизошедшей на него ясности после долгой жизни в сомнениях. До тех пор пока не встретил Джиа и вас, я не понимал смысла поэмы. Изменившийся человек стоит десяти других, добродетельных с рождения, потому что знает вкус искушения, а потому будет прилагать все силы, чтобы не сойти с правильного пути.
Гило смягчился. Конечно, хотелось бы, чтобы Джиа удачно вышла замуж – за богатого местного купца или государственного чиновника с хорошими перспективами в правительстве, – но Куни поразил его своим интеллектом и почтительностью, а это дорогого стоило. Быть может, слухи о нем слишком уж преувеличены?
Гило Матиза вздохнул… и принял предложение Куни Гару.

– Я вижу, ты решил поделиться с моим отцом своей трактовкой стихотворения Лурусена. Что же, впечатляет: когда я в первый раз тебя услышала, то почти поверила.
– Как говорят в деревнях, «вой, когда увидишь волка, и чеши в затылке, когда перед тобой обезьяна».
– И сколько еще у тебя таких поговорок?
– Хватит на каждый день нашей с тобой жизни.

Брат и отец снова стали принимать Куни в своих домах, поверив, что блудный сын наконец взялся за ум.
Нарэ Гару была так счастлива, что обняла Джиа и, заливая слезами ее платье, все повторяла:
– Ты спасла моего сына!
Джиа краснела и смущенно улыбалась, но не отстранялась.
Свадьба получилась шикарной – за все заплатил Гило, – и о ней еще долго говорили в Дзуди. И хотя он отказался обеспечивать молодой паре роскошную жизнь («Раз уж ты сама его выбрала, то и жить должна на то, что он зарабатывает»), приданое Джиа позволило им купить небольшой домик, и Куни больше не приходилось прикидывать, как скоро истощится терпение друга, чтобы начать подыскивать себе новое место для ночлега.
По утрам он отправлялся на работу, где, сидя в кабинете, заполнял отчеты и каждый час проверял, не замышляют ли вялые заключенные какие-либо безобразия перед отправкой на работы в Великие туннели или Мавзолей. И очень скоро Куни начал эту работу ненавидеть, отчетливо понимая, что его несет по течению, о чем и говорил супруге.
– Не волнуйся, муж мой, – говорила та. – Служат и те, что лишь стоят и ждут. Есть время полета и время снижения; время движения и время отдыха; время действий и время приготовлений.
– Вот что значит поэт, – заметил Куни. – Даже в бумажной работе умудряешься увидеть романтику.
– Вот что я думаю: возможности появляются в самой разной форме. Удача не более чем готовность вовремя поставить капкан – в тот момент, когда кролик выскочит из норы. Ты подружился со многими горожанами Дзуди, когда был никчемным бездельником…
– Джиа, я не хочу…
– Но я вышла за тебя, верно? – Джиа быстро поцеловала его в щеку, чтобы успокоить. – Дело в том, что теперь ты чиновник Дзуди и можешь подружиться совсем с другими людьми. Верь себе – все это временно. Воспользуйся шансом расширить круг общения. Я знаю, тебе нравятся люди.
Куни, следуя совету Джиа, теперь частенько после работы отправлялся вместе с другими чиновниками в чайную или заглядывал в гости к старшим коллегам, если приглашали. Вел он себя скромно, уважительно и слушал больше, чем говорил. Когда новые знакомые ему нравились, Куни приглашал их вместе с семьями посетить его небольшой дом, чтобы продолжить общение.
Вскоре Куни уже знал всю структуру правительства города не хуже, чем переулки и рынки Дзуди.
– Я думал, они скучные, – признался он как-то жене. – Но когда узнал их получше, понял: они вовсе не плохи, просто… не такие, как мои прежние друзья.
– Чтобы летать, птице требуются не только длинные, но и короткие перья, – сказала Джиа. – Тебе нужно учиться общаться с разными людьми.
Куни кивнул, радуясь мудрости Джиа.

Лето приближалось к концу, и в воздухе парили семена одуванчиков. Каждый день, возвращаясь домой, Куни с завистью наблюдал за этими снежными пушинками, которые танцевали у него перед глазами. Они были такими легкими, что порыв ветра мог унести их на мили, от одного конца Большого острова до другого или до самого моря, до острова Полумесяца, до Огэ и Экофи. Ничто не могло им помешать отправиться к вершинам гор Рапа и Киджи или ощутить вкус тумана водопадов Руфидзо. Семенам было под силу увидеть весь мир, лишь бы природа отнеслась к ним благосклонно.
Куни чувствовал, хотя и не мог объяснить причину, что ему предстояло прожить удивительную жизнь, суждено взлететь высоко, как семенам одуванчика, как всаднику на том воздушном змее, много лет назад.
Он был подобен семенам, привязанным к увядающему цветку, и просто ждал, когда мертвый воздух позднего летнего вечера оживет и начнется буря.

Глава 5
Смерть Императора

Остров Экофи, десятый месяц двадцать третьего года правления Единых Сияющих Небес 
Теперь император Мапидэрэ подолгу не заглядывал в зеркало, потому что в последний раз, когда посмотрел, увидел бледную усохшую маску: исчез привлекательный, надменный и отважный мужчина, превративший десятки тысяч жен во вдов, сумевший выковать из семи корон одну-единственную, его тело узурпировал старик, снедаемый страхом смерти.
Он находился на острове Экофи, где поросшие травой плоские равнины простирались так далеко, как только мог видеть глаз. Примостившись на троне-пагоде, император смотрел на далекое стадо слонов, которые куда-то величественно шествовали. Экофи был одним из его любимых мест во время путешествия по островам, потому что многие и многие мили отделяли его от шумных городов и полного интриг дворца в Пане и здесь император представлял, что нет рядом стражей и свиты, что свободен.
Что касается ужасной боли в животе, настолько сильной, что теперь он не мог сам спуститься с трона и приходилось звать на помощь, ее уже невозможно было игнорировать и тем более отрицать.
– Лекарство, ренга?
Император ничего не ответил, однако кастелян Горан Пира, как всегда, был внимателен.
– Этот отвар приготовила знаменитая травница из Экофи, которой, говорят, известно множество секретов. Он должен ослабить неприятные ощущения.
После недолгих колебаний император согласился выпить горькую жидкость, и действительно через некоторое время боль слегка притупилась.
– Благодарю, – сказал император и, поскольку они были вдвоем и никто не мог их услышать, позволил себе добавить: – Смерть доберется до каждого из нас.
– Сир, не нужно так говорить. Вам необходимо отдохнуть.
Как и все, кто всю жизнь сражался, император давно обратил свои мысли на одного врага. Уже много лет в Пане огромное количество алхимиков работали над созданием эликсира вечной молодости. Жулики и мошенники всех мастей заполонили новую столицу, постепенно опустошая казну: выманивали деньги на создание изощренных лабораторий и обещали совершенно невероятные результаты. Самые умные успевали сбежать, когда приходило время давать отчет за свою деятельность.
Император глотал пилюли, полученные в результате перегонки субстанций из тысяч различных рыб, причем некоторые были настолько редкими, что водились только в одном-единственном горном озере. Все эти снадобья, приготовленные на священном огне горы Фитовэо, должны были защитить Мапидэрэ от сотен болезней и сделать его тело неуязвимым для воздействия времени.
Все они лгали. И теперь его тело опустошила болезнь, которую доктора называли по-разному, но перед которой все оказывались одинаково бессильны. И жуткая, постоянно возвращавшаяся боль в животе лишала императора возможности есть.
«Но это лекарство очень хорошее», – подумал Мапидэрэ и сказал:
– Горан, боль заметно ослабла. Это удачная находка.
Кастелян Пира поклонился:
– Я ваш верный слуга, как всегда.
– Ты мой друг, мой единственный настоящий друг.
– Вам нужно отдохнуть, сир. Это лекарство обладает снотворным эффектом.
«Да, очень хочется спать, – подумал император. – Но так много еще нужно сделать».

В течение столетий, еще до покорения Шести королевств, когда юного Мапидэрэ называли Реон и его волосы были густыми и роскошными, а лицо не избороздили морщины, Семь королевств соперничали за владычество над островами Дара: сельская, засушливая Ксана на далеком северо-западе, ограниченная островами Руи и Дасу; элегантное и надменное Аму с его крепостями в заливаемых дождями Арулуги и плодородными полями Гэфики, землями, заключенными в междуречье; королевства Трех братьев лесной Римы, песчаного Хаана и скалистой Фасы, примостившиеся в северной половине Большого острова; богатый и утонченный Ган на востоке, с множеством крупных городов и торговых портов, полных жизни; наконец, воинственное Кокру, расположенное на южных равнинах, прославившееся доблестными воинами и мудрыми полководцами.
Паутина союзов и вражды стремительно менялась. Утром король Ксаны и король Гана могли называть друг друга братьями, а к вечеру корабли Гана огибали Большой остров для внезапного нападения вместе с быстрой кавалерией короля Фасы, который еще утром клялся, что не простит Ган за прошлые предательства.
Потом появился Реон, и все изменилось.

Император огляделся по сторонам.
Он находился в Пане, Безупречном городе, и стоял на огромной площади Киджи, перед дворцом. Обычно площадь была пустой, если не считать детей, которые запускали воздушных змеев весной и летом, а зимой сооружали ледяные статуи. Иногда на площади садился имперский воздушный корабль, и жители города собирались, чтобы на него посмотреть.
Но сегодня площадь не была пустой. Ее окружали колоссальные статуи богов Дара, каждая высотой с трон-пагоду, отлитые из бронзы и железа и раскрашенные так ярко, что казались живыми.
Много лет назад Тасолуо, Отец Мира, был призван королем всех богов Моэно и больше никогда не возвращался. Он оставил беременную жену Дарамеа, Источник Всех Вод, она рожала в одиночестве, и из глаз ее катились крупные раскаленные капли лавы. Обжигающие слезы падали с небес в море и застывали, превращаясь в острова Дара.
Всего она родила восьмерых детей. Как боги Дара они предъявили свои права на острова, взяв под опеку их обитателей. Утешившаяся Дарамеа ушла в великий океан, оставив своих детей управлять островами Дара. Позднее, когда появились ано, которые поселились на островах, их судьба стала неразрывно связана с деяниями богов.
Император давно мечтал конфисковать все оружие Дара: мечи и копья, ножи и стрелы – переплавить и отлить статуи в честь богов. Когда люди лишатся оружия, наступит вечный мир. У него всегда было слишком много дел, чтобы превратить свою мечту в реальность, но каким-то образом статуи появились. Быть может, теперь ему представился шанс непосредственно обратиться к богам и попросить у них долгой жизни, здоровья и молодости.
Сначала Мапидэрэ опустился на колени перед Киджи, источником силы Ксаны. Это была статуя мужчины средних лет, с седыми висками, лысой головой и в белом плаще, украшенном изящным узором с изображением Киджи, повелителя ветра, полета и птиц. На плече бога сидел его пави, сокол-минген.
– Властелин Киджи, ты доволен этим знаком моего благочестия? Я мог бы многое сделать, чтобы тебя восславить, но мне необходимо больше времени!
Императору хотелось, чтобы бог подал ему знак, что его молитвы услышаны, однако он прекрасно знал, что боги предпочитают окружать свои поступки покровом тайны.
Рядом с Киджи стояли близнецы Кана и Рапа, покровители Кокру. Кана – со смуглой кожей, длинными шелковистыми черными волосами и карими глазами – была в черном платье, а Рапа, как две капли воды похожая на сестру, только светлокожая, со снежно-белыми волосами и светло-серыми глазами, – в белом. На плечах сестер сидели их пави-вороны, черный и белый.
Мапидэрэ покорил все королевства Тиро, но искал одобрения каждого бога, поэтому преклонил голову перед следующей богиней:
– Я чту тебя, властительница Кана, повелительница огня, пепла и смерти. Я чту тебя, властительница Рапа, повелительница льда, снега и сна. Я забрал у людей оружие, чтобы покончить с их враждой, чтобы они обратили свои сердца к мыслям о вас. Быть может, вы посчитаете правильным мне в награду продлить жизнь.
Статуи богинь ожили.
Император был так ошеломлен, что потерял способность двигаться и говорить.
Кана обратила такой взгляд своих бронзовых глаз на стоявшего на коленях Мапидэрэ, словно заметила муравья. Ее голос оказался громким, резким и неблагозвучным и напомнил императору скрежет тупого меча по точильному камню:
– Даже если Кокру живет в сердце лишь одного человека, это приведет к падению Ксаны.
Мапидэрэ задрожал.
– Неужели ты думаешь, что я могу остаться в стороне? – раздался звучный, громоподобный голос.
Мапидэрэ оглянулся и обнаружил, что Киджи тоже ожил. Статуя сделала шаг вперед, и под ногами императора задрожала земля. Сокол-минген взлетел с плеча бога и начал кружить над статуями богинь, и тотчас вороны Каны и Рапы тоже взмыли в воздух, бросая ему вызов.
– Ты забыл о нашем соглашении? – спросила Рапа медоточивым, спокойным и гармоничным, но не менее властным, чем у сестры, голосом.
Они с Каной были далеки, как лед и огонь, но близки, как смерть и сон.
– Я не из тех, кто взывает к новому кровопролитию, – сказал Киджи, поднял левую руку с отсутствующим мизинцем, поднес указательный и средний пальцы к губам и свистнул, и в тот же миг сокол-минген, бросив полный ненависти взгляд на воронов, неохотно вернулся на его плечо. – Ксана одержала победу. Время войн прошло. Мапидэрэ принес мир, какой бы сильной ни была ненависть к нему.
И тут ожила статуя Фитовэо из Римы, стройного мускулистого мужчины в кожаных доспехах, вооруженного копьем с обсидиановым наконечником, и раздался его голос:
– Отнять у людей оружие не значит установить мир. Они начнут сражаться при помощи палок и камней, зубов и ногтей. Мир Мапидэрэ основан на страхе и столь же надежен, как гнездо, построенное на гнилой ветке.
Мапидэрэ пришел в отчаяние от слов Фитовэо, бога охоты, металла и камня, мира и войны. Император заглянул в глаза бога, холодный темный обсидиан с горы Фитовэо, и не увидел в них сочувствия. Его пави, волк, завыл, как только Фитовэо закончил свою оглушительную речь.
Фитовэо оскалился, повернулся к Киджи и издал боевой клич, от которого у Мапидэрэ похолодела кровь.
– Только не совершай ошибки, принимая мою сдержанность за слабость, – ответил Киджи. – Прошли столетия с тех пор, как мой сокол выклевал твои глаза, так что тебе пришлось заменить их камнями. Ты снова хочешь ослепнуть?
– Вы только послушайте себя! – Кана неблагозвучно рассмеялась, и Киджи поморщился. – Когда мы в последний раз сражались, я сожгла все волосы на твоей голове и у тебя остались лишь эти смехотворные бачки. Теперь я с удовольствием оставлю более глубокие шрамы…
– …Или заставлю тебя потерять нечто большее, чем отмороженный мизинец, – заговорила Рапа.
Ее очаровательный холодный голос делал угрозу еще более страшной.
Мапидэрэ, рухнув на землю, пополз на четвереньках к статуе Руфидзо из Фасы, бога жизни, медицины и зеленых лугов, и схватил большой палец его ноги двумя руками, но холодный металл не принес успокоения.
– Властелин Руфидзо, – вскричал Мапидэрэ, – защити меня! Прекрати вражду между твоими братьями и сестрами.
Печальные глаза Руфидзо, высокого длинноногого юноши в плаще из зеленого плюща, ожили, он аккуратно тряхнул ногой, отбросив Мапидэрэ в сторону словно комок грязи, встал между Киджи, Фитовэо и близнецами и заговорил голосом мягким и успокаивающим, точно озера, напоенные водопадами Руфидзо, чья вода оставалась горячей круглый год, несмотря на холодный климат высокогорья Фасы:
– Хватит вставать в позу, братья и сестры. После войн Диаспоры, во время которых нашей матери причинили много боли, мы дали клятву, что боги больше не станут вредить друг другу, и Моэно тому свидетель. При войнах Мапидэрэ мы сохраняли мир между собой – негоже и сейчас нарушать наши клятвы.
Лежавшего на земле Мапидэрэ успокоила речь Руфидзо. Он вспомнил, как после легендарных кровопролитных войн Диаспоры, когда боги сопровождали древних героев ано на поля сражений, братья и сестры обещали больше никогда не поднимать оружие друг против друга и с тех пор вмешивались в дела людей только косвенно, при помощи убеждения, обмана, вдохновляющих речей и пророчеств. И еще боги дали слово не вступать в прямые схватки со смертными воинами, а действовать через людей.
Вдохновленный тем, что связанные клятвой боги не могут причинить вред простому смертному, Мапидэрэ встал и обратился к Руфидзо:
– Из всех богов именно ты должен понимать, что я посвятил свою жизнь войне, которая должна была покончить со всеми войнами.
Он говорил хрипло, но громко, собрав все силы своего дряхлого тела.
– Ты пролил слишком много крови, – вздохнул Руфидзо, и его пави, белый голубь, заворковал.
– Я проливал кровь, чтобы избежать еще больших жертв, – настаивал на своем Мапидэрэ.
Смех, дикий, как торнадо, непредсказуемый, словно водоворот, послышался из-за спины императора. Это был Тацзу, меняющий форму бог Гана, с гибкой фигурой, в тунике из рыбьей чешуи, украшенной поясом из акульих зубов.
– Мне нравится твоя логика, Мапидэрэ, я хочу еще тебя послушать. – Его пави, огромная акула, выпрыгнула из водоворота у его ног, и ее челюсти раздвинулись в смертельном оскале. – Ты значительно пополнил мою коллекцию утопленников и затонувших сокровищ.
Между тем водоворот у ног Тацзу становился все больше, и Мапидэрэ метнулся в сторону. Хоть боги и обещали не обращать свой гнев на смертных, Аруано, великий законодатель ано, отмечал, что законы, связывающие людей и богов, оставляют место для толкования. Богов наставляла их мать Дарамеа, Источник Всех Вод, и они управляли всей природой: Киджи повелевал ветрами и штормами; Рапа в течение веков следила за ледниками; Кана контролировала извержения вулканов… Если смертные оказывались на пути могущественных сил природы вроде знаменитых водоворотов и его могучих течений Тацзу, их смерть не считалась нарушением обещаний.
Мапидэрэ совсем не хотелось проверять, как Тацзу, самый непредсказуемый из богов, трактует свои обещания.
Тацзу рассмеялся еще громче, и огромная акула погрузилась в водоворот у его ног, однако вода перестала прибывать и земля превратилась в зыбучие пески, такие же черные, как зловещие ловушки побережья Луто. Мапидэрэ погрузился в них по шею и обнаружил, что не может дышать.
– Я всегда почитал всех вас… – Это был не голос, хрип, и его почти заглушил пронзительный смех Тацзу. – И лишь пытался сделать мир людей идеальным, близким вашему.
Луто, бог Хаана, коренастый старый рыбак, чья кожа была темной, как только что затвердевшая лава, поднял ногу со своего пави, гигантской морской черепахи, бросил рыболовную сеть и вытащил Мапидэрэ из песков.
– Зачастую между идеалом и злом нет четкой границы.
Слова Луто показались Мапидэрэ лишенными смысла, но чего еще можно было ожидать от бога обмана, математики и предсказаний, чьи владения всегда оставались выше понимания смертных.
– Тацзу, ты меня удивляешь, – сказал Луто, и его мудрые карие глаза заискрились задором, что никак не вязалось с возрастом. – Я не ожидал, что ты встанешь на чью-то сторону в приближающейся войне. Значит, Киджи против близнецов, Фитовэо и тебя?
О Мапидэрэ забыли, и он почувствовал, как сжалось его старое сердце.
«Значит, снова начнется война? Неужели вся моя жизнь прошла напрасно?»
– О, я не стану принимать чью-то сторону, тем самым ограничивая себя, – заявил Тацзу. – Меня интересуют лишь новые сокровища и кости для подводного дворца. Ты можешь считать меня наблюдателем, как Руфидзо. Вот только он хочет, чтобы погибло меньше людей, я же – наоборот. А что намерен делать ты, старик?
– Я? – Луто изобразил удивление. – Ты же знаешь, у меня нет таланта к войне и политике. Меня всегда интересовали алхимики Мапидэрэ.
– Верно, – усмехнулся Тацзу. – Думаю, ты просто тянешь время, чтобы присоединиться к победившей стороне, старый обманщик.
Луто улыбнулся, но ничего не ответил.
Тутутика, бесплотная богиня Аму, заговорила последней, и ее голос был таким же спокойным и приятным, как безмятежная поверхность одноименного озера. Речь златовласой богини с лазурными глазами и кожей цвета полированного грецкого ореха заставила смолкнуть остальных богов.
– Как самая младшая из всех вас и наименее опытная, я никогда не понимала вашего стремления к власти и кровопролитию и всегда хотела лишь одного: наслаждаться красотой своих владений и восхвалением своего народа. Почему мы должны враждовать и идти друг против друга? Почему не можем не вмешиваться в дела смертных?
Остальные боги долго молчали.
– Ты говоришь так, словно прошлое не имеет значения, – наконец сказал Киджи. – Тебе хорошо известно, как относились другие к народу Ксаны до того, как начались войны Мапидэрэ. Взгляни еще раз на обманутый народ, который долгие годы проливал кровь и терял богатства, пока больше не смог терпеть оскорблений. А теперь, когда к ним наконец стали относиться с уважением, как я могу отойти в сторону, если им снова угрожает опасность?
– Ты не можешь говорить только об истории своего народа, – сказала Тутутика. – Аму также жестоко страдало во время войн Мапидэрэ.
– Совершенно верно, – с торжеством согласился Киджи. – Если народ Аму снова начнет рыдать и попросит тебя о помощи, когда его братья и сестры умирают, неужели ты заткнешь уши и будешь наслаждаться закатами на острове Арулуги? Несомненно, он станет еще прекраснее благодаря дыму и пеплу горящих городов.
Тутутика прикусила нижнюю губу и вздохнула:
– Интересно, это мы руководим смертными или смертные ведут нас за собой?
– Тебе не уйти от тяжелых аргументов истории, – заметил Киджи.
– Прошу тебя, оставьте Аму в покое.
– У войны собственная логика, сестричка, – сказал Фитовэо. – Мы можем ее направлять, но не контролировать.
– Урок, который смертные должны получать снова и снова… – начала Рапа.
– …Но усвоить не в силах, – закончила Кана.
Тутутика обратила взгляд к забытому Мапидэрэ:
– Тогда нам следует пожалеть этого человека, чья работа будет уничтожена. Великих людей никогда не принимает их собственное время. А «великий» редко означает «хороший».
Богиня подплыла к Мапидэрэ, и ее голубые шелковые одежды распахнулись, став похожими на спокойное небо. Ее пави, золотой карп, чья мерцающая чешуя ослепила императора, плыл по воздуху, как живой воздушный корабль.
– Иди, – сказала Тутутика, – у тебя больше не осталось времени.

«Это был лишь сон, – подумал император. – Некоторые сны важны: символы, знамения, взгляды, полные смысла, – но другие всего лишь бесполезные творения лихорадочного разума. Великий человек должен обращать внимание только на те, которые могут быть правдивыми».
Многие поколения короли Ксаны мечтали заслужить уважение остальных островов Дара. Жители других королевств Тиро, расположенных ближе друг к другу и более населенных, всегда с презрением относились к удаленной Ксане: комедианты Аму смеялись над их акцентом, купцы из Гана обманывали клиентов из Ксаны, поэты Кокру представляли Ксану как землю, населенную людьми, лишенными элементарного воспитания, немногим лучших варваров, живших на островах Дара до колонизации. Оскорбления и унижения стали частью воспоминаний каждого ребенка из Ксаны, встречавшегося с чужаками.
Уважение может принести только сила. Народы Дара должны были трепетать перед могуществом Ксаны.
Подъем Ксаны занял долгие годы.
С незапамятных времен дети Дара делали шары из бумаги и бамбука с подвешенными к ним свечами, отправляли бумажные суденышки дрейфовать в темное ночное небо над бесконечным океаном, и крошечные островки горячего воздуха парили в небе, точно сияющие медузы.
Однажды ночью король Дэзан, отец Мапидэрэ, наблюдал за детьми, игравшими с летающими светильниками у дворца, и его посетило озарение: такие сферы, если их хорошенько защитить, могут оказать решающее влияние на исход сражения.
Дэзан начал с шаров, сделанных из слоев шелка, которые закрепляли на каркасе из проволоки и бамбука. Они летали благодаря горячему воздуху из горящих резервуаров, наполненных болотным газом. Один или два солдата находились в гондоле и исполняли роль разведчиков, способных обнаружить засаду или приближающийся флот противника. Со временем Дэзан стал использовать огненные бомбы – кувшины с липкой смолой, смешанной с горячим маслом, которые выбрасывали из гондолы.
Так шары превратились в оружие нападения.
Другие королевства Тиро быстро скопировали изобретение Ксаны, но затем инженер из Ксаны, Кино Йе, узнал про бесцветный, лишенный запаха газ легче воздуха. Такой газ можно было отыскать только на бурлящем озере Дако, которое находилось у склона горы Киджи. Стоило наполнить им герметично закрытые резервуары, как газ позволял поднимать значительный вес, а сам корабль мог оставаться в воздухе сколь угодно долго. Такие корабли приводили в движение огромные, похожие на крылья, весла, и они сразу получили неоспоримое преимущество перед ненадежными воздушными шарами, которыми располагали другие государства.
Более того, воздушные корабли с их деревянными корпусами и шелковыми парусами оказались смертельно опасными для воздушного флота врага. Всего несколько таких кораблей могли рассеять или даже уничтожить целую флотилию воздушных шаров, если заставали ее врасплох.
Существовал только один эффективный способ борьбы с воздушными кораблями – дальнобойные стрелы, которые запускались при помощи ракет фейерверка, но они стоили дорого и оказывались еще более опасными для кораблей, находившихся на поверхности воды, когда падали вниз, описав длинную дугу и все еще продолжая гореть.
Король Дэзан довольствовался тем, что заслужил уважение других королевств Тиро. Его наследник, молодой и амбициозный король Реон, решил, что должен осуществить другую мечту – мечту, о которой не помышляли со времен ано: покорить все королевства Тиро и объединить острова Дара.
При помощи огромных воздушных кораблей флот и наземные войска Ксаны одерживали одну победу за другой. Королю Реону потребовалось тридцать лет жестоких войн, чтобы покорить все шесть королевств Тиро. Даже великий Кокру со своей знаменитой кавалерией и умелыми фехтовальщиками не смог устоять против Ксаны в открытых сражениях. Последний король Кокру бросился в море, когда пала столица Саруза, – не смог вынести даже мысли, что станет обнаженным пленником при дворе Реона.
После этого Реон объявил себя повелителем Дара и взял имя Мапидэрэ, первого императора, ощущая себя родоначальником новой власти, способной изменить весь мир.
– Время королей прошло. Я король королей.

Наступил рассвет, но императорская процессия не сдвинулась с места, потому что Мапидэрэ продолжал лежать в своем шатре. Боль в животе стала такой сильной, что он не мог подняться, даже дыхание требовало огромных усилий.
– Пошлите самый быстрый воздушный корабль за наследным принцем.
«Я должен предупредить Пуло о предстоящей войне, – подумал император. – Боги ее предсказали. Но вдруг ее еще можно предотвратить – ведь сами боги признают, что не могут контролировать войну».
Кастелян Горан Пира наклонился к его трепещущим губам и кивнул, однако в его глазах появился блеск, которого император не заметил, потому что мечтал о своих великих проектах. Как много еще предстояло сделать, столько задач осталось нерешенными!

Пира призвал премьер-министра Люго Крупо в свою палатку, крошечный скромный купол, соседствующий с грандиозным шатром императора, – так краб-отшельник прячется возле тридцатилетней раковины.
– Император очень серьезно болен, – сказал Пира, однако его рука, державшая чашку с чаем, сохраняла твердость. – Никто, кроме меня, не знает, как далеко зашла болезнь, а теперь это стало известно и тебе. Он попросил призвать наследного принца.
– Я пошлю «Стрелу времени», – сказал Крупо.
Наследный принц Пуло находился на Руи, где вместе с генералом Гота Тоньети наблюдал за строительством Великих туннелей. Даже «Стреле времени», самому быстрому кораблю императора, со сменяющимися командами гребцов, которые гребли бы не останавливаясь, понадобилось бы четыре дня, чтобы его привезти.
– Ну, давай немного подумаем, – сказал Пира, сохраняя невозмутимое выражение лица.
– А о чем здесь думать?
– Скажи мне, премьер-министр, кто занимает главное место в сердце наследного принца – ты или генерал Тоньети? Кто, по его мнению, сделал больше для Ксаны? Кому он безоговорочно доверяет?
– Это глупый вопрос. Генерал Тоньети покорил Кокру, последнее и самое дерзкое из Шести королевств; наследный принц провел рядом с ним в сражениях много лет – практически вырос с генералом. Конечно, наследный принц ценит Тоньети больше всех.
– Однако ты управлял империей почти два десятилетия, от тебя зависели судьбы миллионов, ты принимал трудные решения и делал все возможное, чтобы претворить мечты императора в реальность. Неужели не считаешь, что твой вклад значительно больше, чем деяния старого воина, способного лишь сражаться и убивать?
Крупо ничего не ответил, молча потягивая чай.
Пира улыбнулся и продолжил:
– Если наследный принц взойдет на трон, печать премьер-министра получит Тоньети. И кому-то придется искать новую работу.
– Верный слуга не думает о вещах, от него не зависящих.
– Но если юный Лоши, твой ученик, взойдет на трон вместо брата, все будет совсем иначе.
Крупо почувствовал, как зашевелились волосы у него на затылке, и ужаснулся:
– Что ты… этого не следовало говорить!
– Скажу я что-то или нет, премьер-министр, мир будет продолжать существовать в соответствии со своими законами. «Ингаан па наюран и гипи лоту», как говорили мудрецы ано. «Судьба благоволит дерзким».
Пира положил что-то на поднос, затем приподнял рукава своего одеяния, чтобы Крупо смог туда заглянуть. Это была имперская печать, а документ, на котором стояла такая, становился законом для всех.
Крупо посмотрел на Пиру своими темными глазами, но тот не отвел безмятежного взгляда, и через несколько мгновений лицо Крупо расслабилось.
– Мир полон хаоса, кастелян, – сказал он со вздохом. – Иногда тем, кто служит, бывает трудно ясно выразить свою верность. Я готов следовать за тобой.
Пира улыбнулся.

Император Мапидэрэ лежал в своей постели и размышлял о том, каким должно было стать государство Дара в его мечтах.
Его первым проектом стали Великие туннели, которые должны были объединить острова Дара, способствовать процветанию торговли и увеличению количества смешанных браков. Имперские солдаты смогут попасть из одного конца Дара в другой, не поднимаясь на палубу морского или воздушного корабля.
«Это безумие, – заявили инженеры и ученые. – Природа и боги нам не позволят. Что будут есть и пить путешественники? Как станут дышать в темноте, на морском дне? И где мы найдем людей для таких грандиозных работ?»
Император отмахнулся от их опасений. Разве они не считали, что Ксана не сможет одержать верх и покорить все острова Дара? Сражаться с людьми и победить – славные деяния, но еще достойней покорить небеса, приручить море и изменить форму суши. Любая задача имеет решение. Через каждые двадцать миль придется выкапывать пещеры, чтобы построить промежуточные станции для путешественников, направляющихся с одного острова на другой. Светящиеся грибы, выращенные в темноте, обеспечат людей пищей, а воду будут добывать из влажного воздуха при помощи туманных заграждений. Если потребуется, будут установлены гигантские кузнечные мехи у входов в туннели, чтобы нагнетать туда свежий воздух, используя систему бамбуковых труб.
Император издал закон, по которому всякий человек, избранный жребием, должен оставить свою профессию, поля, мастерские и семью и отправиться туда, куда скажет император, чтобы работать под тщательным надзором солдат Ксаны. Молодым людям придется покинуть свои семьи на десятилетия или больше, чтобы состариться в морских глубинах, прикованными цепями к месту своих трудов, для осуществления самой грандиозной и невозможной мечты. Когда люди умирали, их тела сжигали, а пепел отсылали домой в крошечных простых коробочках, размером не превышающих блюдца для косточек от фруктов. Их сыновей император призывал, чтобы они заняли места погибших отцов.
Близорукие крестьяне не желали вникать в его прожекты, жаловались и тайно проклинали, но он продолжал упорно добиваться своего, а когда видел, что сделано мало, призывал еще больше людей.
«Жестокость ваших законов противоречит учению Кона Фиджи, великого мудреца, – заметил как-то выдающийся ученый Худзо Туан, один из императорских советников. – Так не должен поступать мудрый правитель».
Император был разочарован. Мапидэрэ всегда уважал Туана и надеялся, что такой просвещенный человек способен видеть дальше, чем другие, поэтому не мог позволить ему жить после таких слов. Туану были устроены грандиозные похороны, а затем Мапидэрэ опубликовал ряд его работ, которые лично отредактировал.
У императора имелось множество других идей по улучшению мира. Например, он считал, что все люди Дара должны писать одинаково, то есть отказаться от собственных вариантов древних и сложных логограмм ано и складывать буквы зиндари только одним способом.
Воспоминания о том, как жаловались ученые покоренных королевств Тиро, когда он издал «Эдикт единообразия речи и письма», вызвали улыбку на лице императора. Эдикт вознес диалект и алфавит Ксаны над стандартами всей империи Дара. Буквально все писатели за пределами островов Руи и Дасу, принадлежавших Ксане, исходили на пену от злости и называли его эдикт преступлением против цивилизации.
Но Мапидэрэ прекрасно знал, что на самом деле они возмущались из-за того, что лишились власти. После того как все дети начали обучаться стандартному письму и общему диалекту, местные ученые мужи уже не могли диктовать, какие мысли следует распространять в сферах их влияния.
Внешние идеи – такие, как имперские эдикты, поэзия, плоды культуры других королевств Тиро, официальная история, которая сменила местные интерпретации, – могли распространяться по всем островам Дара без древних барьеров, которые ставили семь различных несовместимых алфавитов. А если ученые не могли показывать свою эрудицию и хвастаться умением писать одно и то же семью разными способами, туда им и дорога!
Кроме того, Мапидэрэ считал, что всем следует строить корабли в соответствии с одними и теми же стандартами – то есть самыми лучшими, по его мнению. Император свято верил, что древние книги содержат одни лишь глупости и в них нет ничего полезного для будущего, поэтому по его приказу их собирали и сжигали – все экземпляры, кроме одного. Последние копии он хранил в глубинах Великой библиотеки в Пане, Безупречном городе, где все было новым и где к ним могли прикасаться лишь те, кто не испорчен древней глупостью.
Ученые протестовали и писали трактаты, в которых называли Мапидэрэ тираном, однако ученые всего лишь ученые, не способные поднять мечи. Две сотни он замуровал живьем, а еще тысяче отрубил правую руку, чтобы не могли писать. Протесты прекратились, новые трактаты перестали появляться.
Мир все еще оставался несовершенным, а великих людей не понимают современники.

«Стрела времени» прибыла в Руи. Там гонцы, ведомые ищейками, понесли послание императора глубоко под землю по Великим туннелям, на дно моря, пока не уловили запах наследного принца Пуло и генерала Гота Тоньети.
Наследный принц распечатал послание и достал вложенный в него маленький пакет, а когда прочитал письмо, сильно побледнел.
– Плохие новости? – спросил генерал Тоньети.
Пуло протянул письмо генералу.
– Должно быть, это подделка, – сказал тот, закончив чтение.
Наследный принц покачал головой:
– Здесь стоит имперская печать. Видишь маленький скол на краю? В детстве я часто видел такую печать. Это не подделка.
– Тогда произошла какая-то ошибка. Зачем императору лишать тебя титула и делать твоего младшего брата наследным принцем? И что в пакете?
– Яд, – сказал принц Пуло. – Он боится, что я могу начать войну из-за престолонаследия с моим братом.
– Но это лишено всякого смысла. Ты более мягкий, чем твой брат, с трудом отдаешь приказ, когда необходимо кого-то выпороть.
– Мне было всегда трудно понимать отца.
Ничто из его деяний не могло больше потрясти Пуло, который видел, как отрубали головы верным советникам за одно неосмотрительно произнесенное слово. Пуло множество раз их защищал, пытался спасти им жизнь. За это отец считал его слабым и поэтому назначил старшего сына руководить реализацией своего проекта: «Ты должен хорошо усвоить, что сильный всегда диктует слабому свою волю».
– Нам нужно отправиться к императору и попросить его все объяснить.
Пуло вздохнул:
– После того как мой отец принимает решение, уже ничего невозможно изменить. Должно быть, он посчитал, что мой младший брат больше подходит для роли императора, чем я. Вероятно, он прав.
Пуло аккуратно сложил письмо, передал гонцу, а затем вытряхнул на ладонь содержимое пакета – две большие таблетки – и без колебаний проглотил.
– Генерал, я искренне сожалею, что вы решили следовать за мной, а не за моим братом.
Наследный принц лег на землю, словно решил поспать, и довольно скоро закрыл глаза и перестал дышать. Тоньети, опустившись на колени, обнял неподвижное тело молодого человека и сквозь слезы увидел, как посланцы обнажили мечи.
– Так вот какую благодарность я получаю за службу Ксане, – заметил генерал.
Его яростные крики еще долго эхом разносились в туннеле, после того как гонцы его зарубили.

– Пуло здесь? – спросил император, едва шевеля губами.
– Скоро. Он прибудет через несколько дней, – ответил Пира.
Император закрыл глаза.
Пира подождал еще час, потом наклонился, но дыхания не уловил. Тогда он протянул руку и коснулся губ Мапидэрэ. Они были холодными.
Пира вышел из шатра.
– Император мертв! Да здравствует император!
Пан, одиннадцатый месяц двадцать третьего года правления Единых Сияющих Небес 
Принц Лоши, мальчик двенадцати лет, взошел на трон под именем императора Эриши – классическое слово ано, которое означает «продолжение». Премьер-министр Крупо стал регентом, а кастелян Пира – новым главным предсказателем.
Пира провозгласил благоприятное имя для нового правления: Праведная Сила, – и календарь был изменен. Пан праздновал ровно десять дней, однако многие министры перешептывались, что в такой преемственности есть нечто неправильное и смерть императора сопровождалась странными обстоятельствами. Крупо и Пира показали документы, из которых следовало, что наследный принц Пуло и генерал Тоньети вступили в заговор с пиратами и мятежниками, чтобы захватить остров Руи и основать там независимое королевство, а когда заговор был раскрыт, испугались и совершили самоубийство, но улики показались некоторым министрам не слишком убедительными.
Регент Крупо решил выяснить имена сомневающихся.
Однажды утром, примерно через месяц после смерти императора Мапидэрэ, министры и генералы собрались в Большом зале для аудиенций, чтобы обсудить последние сообщения о разбойниках и голоде, регент Крупо опоздал, а когда пришел, привел с собой оленя-самца из имперского зоопарка, одного из любимых мест императора Эриши. У оленя были огромные рога, и министры с генералами отступили назад, подальше от животного.
– Ренга, – приветствовал императора Крупо, отвесив низкий поклон, – я привел тебе чудесного скакуна. Что ты и собравшиеся здесь министры о нем думаете?
Крошечная фигурка мальчика-императора терялась на огромном троне. Он не понимал, в чем состоит шутка регента. Мальчик всегда с трудом усваивал сложные уроки своего старого наставника и никогда не был с ним близок: принцу казалось, что учитель считает его плохим учеником. Кроме того, у Крупо были некие странности – пришел среди ночи и заявил, что ему предстоит быть императором, однако потом сказал, что можно играть с Пирой, наблюдать за бесконечными представлениями танцовщиц и акробатов, дрессировщиков и фокусников и получать удовольствие от жизни. Император пытался убедить себя, что ему нравится регент, но на самом деле мальчик его боялся.
– Я не понимаю, – сказал император Эриши. – Это же не конь, а олень…
Крупо снова низко поклонился:
– Сир, вы ошибаетесь, но этого следовало ожидать, ведь вы еще очень молоды и вам нужно многому научиться. Быть может, другие министры и генералы вас просветят.
Крупо медленно оглядел комнату, правой рукой слегка поглаживая оленя, однако его взгляд стал холодным и суровым, и никто не осмеливался посмотреть регенту в глаза.
– Скажите мне, господа, видите ли вы то, что вижу я? Это замечательная лошадь или олень?
Те, кто сумел быстро уловить, откуда дует ветер, сразу все поняли.
– Поразительная лошадь, регент.
– Очень хороша.
– Я вижу красивую лошадь.
– Ренга, вам следует слушать мудрого регента: это лошадь.
– Всякий, кто скажет, что это олень, познакомится с моим мечом!
Но не все оказались столь сговорчивыми: некоторые министры, и в особенности генералы, недоуменно трясли головой.
– Это позор! – возмутился генерал Туми Юма, который служил в армии Ксаны более пятидесяти лет, в том числе деду и отцу императора Мапидэрэ. – Перед нами олень. Крупо, ты могущественный человек, но ты не в силах убедить людей, что им не следует верить своим глазам.
– Что есть правда? – спросил регент, тщательно выговаривая каждое слово. – Что случилось в Великих туннелях? Что произошло на острове Экофи? Все это необходимо занести в исторические книги, и кто-то должен решить, что там будет написано.
Слова генерала Юмы многим придали смелости: несколько министров выступили вперед и заявили, что регент привел в зал для аудиенций оленя, – однако сторонники лошади отказались отступить, и между ними начался шумный спор. Крупо улыбался и задумчиво поглаживал подбородок. Император Эриши переводил взгляд с одной стороны на другую и смеялся, решив, что это еще одна из странных шуток Крупо.
После этого случая прошло время, и тех, кто выступал против Крупо, становилось все меньше. Многие из них оказались заговорщиками, соратниками опозоренного принца Пуло, и из тюрьмы писали – правда, сначала их пришлось убеждать – слезные признания о преступлениях против трона, после чего были казнены вместе со своими семьями. Здесь закон Ксаны оставался неизменным: предательство таилось в крови преступников – значит платить за него должны были пять поколений.
Даже генерал Юма оказался одним из лидеров неудавшегося заговора – и действительно, появились улики, указывавшие на то, что он пытался вступить в союз с оставшимися в живых братьями императора. Все остальные принцы приняли яд, чтобы не попасть в руки имперской страже, но не Юма: в отличие от многих других генерал отказался признать свою вину даже после того, как ему предъявили неопровержимые доказательства его предательства.
– Если бы он признал вину, – сказал император, – я бы сохранил ему жизнь за прошлые заслуги перед Ксаной!
– Увы, – возразил регент, – мы пытались ему помочь вернуть совесть посредством благоразумного применения физической боли, которая очищает душу, однако он очень упрям.
– Но как можно кому-то верить, если даже великий Юма стал мятежником?
Регент поклонился, но ничего не ответил.
Когда регент в следующий раз привел свою «лошадь» в Большой зал для аудиенций, все согласились, что это действительно лошадь, причем замечательная.
Юный император Эриши пришел в недоумение и пробормотал:
– Но я вижу рога… Как это может быть лошадью?
– Не тревожься, ренга, – прошептал ему на ухо Пира. – Тебе еще многому предстоит научиться.

Глава 6
Принудительные работы

Киеса, восьмой месяц третьего года правления Праведной Силы 
Хуно Крима и Дзапа Шигин были самыми высокими в группе мужчин, отправленных из деревни Киеса, чтобы выполнить квоту на принудительные работы, – именно по этой причине их сделали двумя капитанами. Крима был худой и лысый, как отполированный водой валун, а Шигин получил свои волосы цвета соломы от рожденной в Риме матери. Широкие плечи и мощная шея делали его похожим на спокойного буйвола. У обоих была бронзовая кожа крестьян Кокру, от рассвета до заката гнувших спину в полях.
Начальник принудительных работ объяснил капитанам их обязанности:
– У вас десять дней, чтобы доставить команду рабочих к Мавзолею императора Мапидэрэ – да упокоится его душа. Регент и император очень недовольны, что строительство вечного дома для отца императора идет медленно. Если опоздаете на один день, каждый из вас потеряет одно ухо; если на два – глаз; если задержка составит три дня, вы умрете, ну а если больше трех дней, ваши жены и матери будут проданы в бордели, а отцы и дети приговорены к вечной каторге.
Хуно Крима и Дзапа Ширин содрогнулись, посмотрели на небо и вознесли молитву: пусть погода остается спокойной, пока они ведут свою группу рабочих, и сразу отправились на запад, в портовый город Канфин, где должны были сесть в лодку, которая проплывет вдоль побережья и доставит их на север, а затем двинется вверх по реке Лиру к Мавзолею, находящемуся возле Пана. Шторм будет означить задержку.

Тридцать мужчин, приговоренных к принудительным работам, на рассвете усадили в три повозки, запряженные лошадьми, и заперли двери на замок, чтобы осужденные не сбежали. Два имперских солдата должны были сопровождать караван до следующего города, где местный гарнизон отправит двух своих стражников до следующей остановки.
Сидевшие внутри повозок рабочие смотрели в окна, пока караван двигался по дороге на запад.
Хоть лето уже приближалось к концу, поля не золотились от созревшей пшеницы, да и людей там работало совсем немного. Таких жестоких тайфунов, как в этом году, не помнили очень давно, и посевы на многих полях погибли из-за дождей. Женщины, чьи сыновья и мужья ушли, чтобы претворить в жизнь великие мечты императора, старались сами ухаживать за полями. То зерно, которое им удавалось собрать, приходилось отдавать сборщикам налогов. И хотя голодные крестьяне снова и снова просили отсрочек в платежах, из Пана неизменно приходил отрицательный ответ.
Более того, квоты на принудительные работы и налоги постоянно увеличивались. Новый император Эриши приостановил работу над туннелями, решив построить себе новый дворец, а кроме того, раз за разом расширял Мавзолей, чтобы выразить свою благодарность отцу.
Мужчины молча смотрели на лежавшие у дороги тела умерших от голода людей: страшные костлявые гниющие трупы, лишенные всего, даже тряпья, заменявшего им одежду. Голод пришел во многие селения, но командиры гарнизонов отказались открыть имперские хранилища с зерном для армии. Все, что можно было съесть, давно съели, и солдаты начали варить кору и выкапывать из земли коренья. Женщины, дети и старики пытались идти туда, где, по слухам, еще оставалась пища, но часто не выдерживали, без сил падали на обочине, и их пустые, лишенные жизни глаза смотрели в столь же пустое равнодушное небо. Периодически слышался тихий плач еще живых детей, лежавших рядом с умершими матерями.
Молодые люди, которым удавалось избежать призыва на работы, иногда уходили в горы, где объединялись в шайки и разбойничали, а имперские войска охотились за ними, как за крысами.
Караван ехал все дальше, мимо мертвых тел, пустых полей и хижин в сторону порта Канфин, постепенно приближаясь к великолепию Безупречного Пана, столицы империи.

Караван проехал через центр маленького городка. Полуобнаженный старик брел по площади и кричал, обращаясь к пешеходам и тем, кто ехал в повозках:
– Гора Рапа содрогается от внутреннего гула впервые за последние пятьдесят лет, а водопады Руфидзо пересохли. Черные пески побережья Луто покраснели от крови. Боги недовольны домом Ксаны!
– Он говорит правду? – спросил Крима и почесал лысину. – Я не слышал об этих знамениях.
– Кто знает? Может, боги действительно рассержены. Или старик злится из-за голода, – ответил Шигин.
Солдаты, сопровождавшие караван, делали вид, что не слышат старика. Они тоже родились в крестьянских семьях и знали подобных ему людей у себя на родине, на Руи и Дасу. Император Мапидэрэ оставил множество вдов и сирот по всей земле Дара, и даже острова Ксаны не избежали жестокой участи. Иногда гнев становился таким сильным, что люди не выдерживали и начинали выкрикивать предательские мысли только для того, чтобы продолжать дышать. Возможно, не все подобные этому старику на самом деле были безумны, но все предпочитали делать вид, что так и есть.
Солдатам платили из имперской сокровищницы, но из этого не следовало, что они забыли, где родились.

Четвертый день не прекращался дождь. Крима и Шигин смотрели в окно постоялого двора, а потом в отчаянии закрыли лица руками.
Они находились в Напи, в пятидесяти милях от порта Канфин, но для повозок дороги оставались непроходимыми. Впрочем, даже если бы они сумели добраться до побережья, ни одно судно не согласилось бы поднять в такую погоду парус.
Вчера был последний день, когда у них оставались шансы добраться до устья реки Лиру и вовремя отплыть в Пан. Каждая уходящая минута означала страшную судьбу для них и их семей. Как бы имперские судьи ни интерпретировали законы: в соответствии с буквой или духом – значения не имело, на пощаду рассчитывать не приходилось.
– Все бесполезно, – сказал Крима. – Даже если мы доберемся до Пана, то станем инвалидами или удостоимся еще более страшной участи.
Шигин кивнул:
– Давай соберем оставшиеся деньги и хотя бы поедим напоследок.

Крима и Шигин получили разрешение от солдат покинуть постоялый двор и отправились на рынок.
– В океане в этом году совсем мало рыбы, – сказал им торговец. – Возможно, даже рыба боится сборщиков налогов.
– Или множества голодных ртов по всему государству Дара.
Однако они заплатили непристойно высокую цену за рыбу, а потом за вино, потратив в результате все оставшиеся деньги. Мертвецам ни к чему медяки.
– Пойдем, пойдем, – замахали они руками тем, кто оставался на постоялом дворе. – Даже печальным людям, которым предстоит потерять уши и глаза, нужно есть, и есть хорошо!
Мужчины кивали. В этих словах была истинная мудрость. Для рабочих, призванных на принудительные работы, жизнь состояла из череды порок, к тому же нельзя бесконечно испытывать страх – наступает момент, когда желание наполнить желудок становится важнее всего остального.
– Кто из вас хороший повар? – спросил Крим и за жабры поднял большую рыбину с серебристой чешуей и радужными плавниками.
У всех рты тут же наполнились слюной – ведь они так давно не ели рыбы.
– Мы.
Вперед вышли два брата, Дафиро и Рато Миро, шестнадцати и четырнадцати лет, еще совсем мальчишки. Пан забирал на работы все более и более молодых мужчин.
– Вас научила готовить мать?
– Не-е, – сказал Рато, младший брат. – После того как в Великих туннелях умер па, она все время спала или пила…
Договорить ему не дал старший брат.
– Мы хорошо готовим, – заявил Дафиро, поочередно оглядывая собравшихся мужчин, словно ожидал возражений. – И воровать не станем.
Мужчины отводили глаза, потому что знали множество таких семей, как Миро, где мальчишкам приходилось готовить самим с самого детства – или голодать.
– Благодарю, – сказал Крима. – Я уверен, что вы справитесь, но будьте осторожны, когда будете чистить рыбу: торговец предупредил, что у нее крупный желчный пузырь и находится прямо под кожей.
Остальные сидели на постоялом дворе и накачивались спиртным, стараясь не думать о том, что с ними случится, когда они наконец доберутся до Пана.
– Капитан Крима! Капитан Шигин! Вы должны подойти сюда и посмотреть! – раздались из кухни крики мальчишек.
Мужчины с трудом поднялись на ноги и побрели на кухню. Хуно Крима и Дзапа Шигин немного задержались и многозначительно переглянулись.
– Вот так, – сказал Шигин.
– Теперь нам некуда деваться, – согласился Крима.
И они последовали за остальными на кухню.
Рато объяснил, что разрезал брюхо рыбы, чтобы выпотрошить, и что же там нашел? Шелковый свиток с написанными буквами зиндари предложением «Хуно Крима станет королем».
Разинув рты, крестьяне уставились друг на друга широко раскрытыми глазами.

Народ Дара всегда верил в пророчества и предсказания будущего.
Мир есть книга, в которой пишут боги, как писцы кисточками и чернилами, воском и ножом. Боги придают форму земле и морям, точно нож, вырезающий логограммы, которые можно пощупать руками. Мужчины и женщины – это буквы зиндари и знаки препинания величайшего эпического произведения, которые боги пишут на лету, и их непостоянный разум все время принимает разные решения.
Когда боги постановили, что только Руи будет обладать газом, благодаря которому летают воздушные корабли, это означало, что королевство Ксана должно возвыситься над всеми остальными и привести к Унификации. Когда императору Мапидэрэ приснился сон, в котором он парил над островами Дара на спине сокола-мингена, это означало, что боги хотели вознести его над всеми людьми. Шести королевствам было бесполезно сопротивляться могуществу Ксаны, потому что боги уже решили, чем все закончится.
Писарь отсекает кусочки воска, если не удастся придать им нужную форму, чтобы заменить их новыми и более податливыми, – так и тех, кто пытался противостоять судьбе, уносило прочь, чтобы на их место пришли другие, лучше чувствовавшие повороты изменчивой фортуны.
Какое послание несли людям жестокие тайфуны, которые опустошали берега островов сильно, как никогда? О чем говорили странные тучи и свет в небесах над Дара? Почему гигантских крубенов видели во всех западных морях, но только не около Руи? Что означали голод и болезни?
И главное, что говорил людям свиток, найденный в брюхе рыбы, который Хуно Крима и Дзапа Шигин поднесли к свету?

– Мы все покойники, – сказал Хуно Крима. – Как и наши семьи. Наше время подошло к концу.
Мужчины, собравшиеся на кухне, затаили дыхание, чтобы не пропустить ни единого слова. Крима говорил негромко, и огонь в очаге отбрасывал дрожащие тени на их напряженные лица.
– Я не люблю пророчества: они не позволяют нам осуществлять свои планы и превращают в пешек, – но еще хуже им противостоять, после того как они прозвучали. Пусть мы уже мертвы, по законам Ксаны, однако боги говорят нам другое, я готов прислушаться к богам. Нас здесь тридцать человек. В городе полно таких же отрядов рабочих, направляющихся в Пан, но лишившихся надежды добраться туда вовремя. Все мы ходячие мертвецы. Нам нечего терять.
Почему мы должны подчиняться словам, написанным в Кодексе Ксаны? Я предпочитаю прислушаться к воле богов. Все указывает на то, что дни Ксаны сочтены. Людей превратили в рабов, а женщин в шлюх. Старики умирают от голода, молодые – от рук разбойников. И пока мы страдаем без всякой на то причины, император и его министры рыгают от излишеств, поглощая сласти из мягких рук юных девушек. Нет, мир должен быть устроен иначе.
Может быть, пришло время для новых легенд, которые будут рассказывать странствующие барды.

Рато и Дафиро Миро, как самым младшим и безобидным на вид, поручили опасное задание. Оба брата были худыми и невысокими, с темными вьющимися волосами. Рато, более молодой и импульсивный, согласился сразу, а затем и Дафиро, посмотрев на брата, вздохнул и кивнул.
Они взяли подносы с рыбой и вином и вошли в зал, где сидели два сопровождавших их отряд солдата. Мальчики сказали, что они с товарищами решили сделать что-то хорошее для своих стражей, чтобы те смотрели в другую сторону, когда они хорошенько напьются.
Солдаты до отвала поели и как следует выпили. От теплого рисового вина и приправленной специями ухи их бросило в жар, и, сняв доспехи и форму, они сидели в нижних рубашках. Вскоре их языки стали заплетаться, а веки потяжелели.
– Еще вина? – спросил Рато.
Солдаты кивнули, и Рато бросился наполнять их чаши, однако они так и остались стоять на столе: откинувшись на подушки и разинув рты, стражники спали.
Дафиро Миро вытащил длинный кухонный нож, который прятал в рукаве. Ему не раз приходилось убивать свиней и кур, но человек совсем другое. Он посмотрел в глаза брату, и на несколько мгновений оба затаили дыхание.
– Я не хочу, чтобы меня запороли до смерти, как па, – сказал Рато.
Дафиро кивнул.
Они не собирались отступать.
Дафиро вонзил нож одному из солдат прямо в сердце и бросил взгляд на брата, который проделал то же самое со вторым солдатом. Выражение лица брата – смесь возбуждения, страха и радости – заставило Дафиро печально вздохнуть.
Маленький Рато всегда подражал брату, а Дафиро защищал его во время драк с мальчишками в деревне. После того как их отец умер, а мать едва могла шевелить языком в те редкие мгновения, когда не спала, Дафиро в одиночку растил брата. Он всегда считал, что сумеет защитить Рато, но сейчас почувствовал, что потерпел неудачу, несмотря на то что младшенький выглядел счастливым.

Два имперских солдата ввалились в «Прыгающий крубен», самый большой постоялый двор в Напи. Очевидно, это были новобранцы, потому что форма болталась на их тощих телах, как на вешалках.
Весь второй и третий этажи были реквизированы городскими властями для рабочих и преступников, приговоренных к каторжным работам. Охранявшие их солдаты расположились в комнате на втором этаже, ближайшей к лестнице, чтобы никто из рабочих не сбежал.
Два имперских солдата постучали в открытую дверь и объяснили, что начальник местного гарнизона послал их на поиски сбежавшего преступника. Не будут ли стражники возражать, если они посмотрят среди тех, кто находится под их охраной?
Стражники, игравшие в карты, небрежно отмахнулись от новобранцев:
– Ищите сколько хотите. Никого здесь нет.
Хуно Крима и Дзапа Шигин поблагодарили стражников, которые вернулись к вину и игре, и прошли по всем комнатам, объясняя причину своего появления рабочим и каторжникам. Это была их последняя остановка: ранее они уже побывали на всех постоялых дворах в городе, где находились такие же отряды.

В полночь по всему Напи рабочие и каторжники поднялись со своих жестких постелей, убили спавших стражников, а затем подожгли постоялые дворы и таверны с криками: «Смерть Ксане! Смерть императору!» – вышли на улицы.
От этих запрещенных слов, что были на уме у каждого, они возбуждались еще сильнее и казались самим себе неуязвимыми.
– Хуно Крима станет королем!
И очень скоро люди на улицах: нищие, воры, голодные, разорившиеся лавочники, женщины, чьих мужей превратили в рабов и увели за море и в горы, – выкрикивали эти слова вместе с рабочими и каторжниками.
Вооруженные лишь кухонными ножами, а многие и вовсе без всего, готовые сражаться голыми руками, они бросились к арсеналу, взломали двери, быстро сломили сопротивление охранявших его солдат и, вооружившись по-настоящему, атаковали склады с продовольствием. Растащив мешки с сорго и рисом и связки сушеной рыбы, разъяренная толпа бросилась к дому мэра.
Захватить его не составило труда. И вот уже вместо флага Ксаны, украшенного соколом-мингеном, над крышей развевалась простыня с нарисованной грубыми мазками рыбой с серебристой чешуей, разноцветными плавниками и свитком, на котором было начертано: «Хуно Крима станет королем!»
Солдаты местного гарнизона, многие из которых были родом из Кокру, отказались выступить против своих земляков, и очень скоро военачальники Ксаны оказались перед выбором: сдаться или умереть на месте от рук подчиненных.

Теперь Крима и Шигин возглавили мятежное войско численностью несколько тысяч человек, большая часть которого состояла из отчаявшихся рабочих, разбойников или солдат имперской армии, присоединившихся к повстанцам.
Сдавшимся имперским командирам было обещано щедрое вознаграждение: те самые деньги из городской казны, пропитанные потом и кровью народа Кокру, что принесли сборщики налогов.
Полностью овладев городом, мятежники заперли ворота, чтобы расквартированные в соседних городах солдаты Ксаны не ворвались в Напи. Для Кримы и Шигина настало время насладиться плодами своей победы: их армия разграбила дома богатых купцов и аристократов, так что таверны и бордели принимали разбогатевших повстанцев и все долги были прощены. И пока богачи плакали, бедные праздновали.
– Теперь мы будем называть себя королями? – прошептал Шигин.
Крима покачал головой:
– Слишком рано. Нам нужно сначала придумать какой-то символ.
Чтобы придать хотя бы немного законности своему восстанию, Крима и Шигин снарядили делегацию в Фасу с целью отыскать наследника древнего трона Кокру, отправленного, по слухам, в ссылку, где он стал пастухом, заявив, что намерены вернуть его на трон.
На все острова Дара были разосланы курьеры, которые призывали аристократов Шести королевств вернуться в свои родовые владения и присоединиться к повстанцам, чтобы королевства Тиро восстали из пепла Унификации и вместе опрокинули имперский трон в Пане.

Летняя буря бушевала в небе северо-западной части Дара. Крестьяне Руи и Дасу прятались в своих домах и молились, чтобы ярость крылатого Киджи из Ксаны, бога ветров и шквалов, не уничтожила почти созревший урожай.
И если бы кто-нибудь как следует прислушался, то уловил бы среди раскатов грома и шелеста дождя голос:
– Никогда не думал, что ты, Луто из Хаана, нанесешь удар первым. Но история с рыбой и свитком твоих рук дело.
В ответ раздался негромкий голос старого Луто, бога математики и уловок, чьим пави была черепаха, прозвучавший подобно плавникам, рассекающим волны, подобно шороху раковины на залитом лунным светом песке:
– Уверяю, я тут совершенно ни при чем, брат мой. Да, я обладаю даром прорицателя, но то, что произошло, удивило меня не меньше, чем тебя.
– Значит, это близнецы Кокру, сестры огня и льда?
И тут же прозвучали два других голоса – один неблагозвучный и резкий, а другой гармоничный, негодующий и одновременно спокойный, подобный потоку лавы, текущему рядом с ледником. То были Кана и Рапа, богини огня и льда, смерти и сна, со своими воронами.
– Смертные находят знамения там, где пожелают. Мы не имеем ни малейшего отношения к тому, что произошло…
– Но можете не сомневаться: мы положим этому конец. Даже если Кокру живет в сердце только одного человека…
Их прервал Киджи:
– Поберегите силы. Сначала вам нужно найти такого человека.

Глава 7
Доблесть Маты

Фарун, острова Туноа, девятый месяц третьего года правления Праведной Силы 
В Фаруне, на Северном Туноа, самом отдаленном из островов, командующего Датуна Затому встревожили вести о восстании на Большом острове.
Получить надежные сведения было совсем не просто. Во многих районах воцарился хаос. Разбойники Хуно Крима и Дзапа Шигин заявили, что отыскали законного наследника трона Кокру и новый «император» обещал сделать аристократом любого командующего, который приведет свои войска под его знамена.
Беспорядки начались по всей империи. С тех пор как генерал Гота Тоньети совершил самоубийство и был казнен генерал Туми Юма, в имперской армии так и не появилось достойного главнокомандующего. В течение двух лет регент и юный император, казалось, не вспоминали о существовании армии, предоставив местным командирам самостоятельно решать все вопросы.
Теперь, когда начался мятеж, все в Пане были ошеломлены, и даже через месяц имперская армия продолжала оставаться без главнокомандующего, который повел бы ее против мятежников. В результате командирам гарнизонов приходилось принимать решения самостоятельно.
«Трудно понять, в каком направлении дуют ветры, – подумал командующий Затома. – Возможно, лучше самому проявить инициативу, и чем раньше я выдвинусь, тем значительнее будет мой вклад. „Герцог Затома“ звучит очень неплохо».
Намного увереннее, чем в седле, командующий чувствовал себя за письменным столом, поэтому нуждался в хороших, толковых лейтенантах. Здесь ему повезло – ведь он находился в Фаруне. Туноа очень долго считался одним из самых неспокойных мест в Дара, потому что на островах едва ли не в последнюю очередь поселились ано, которым пришлось умиротворять воинственных местных жителей. В Фаруне даже девушки учились метать дротики, а каждый мальчик старше пяти лет мастерски владел копьем.
Затома считал, что, если обратиться к нужным людям, в знак благодарности за то, что он поможет им вернуть хотя бы часть утерянной их семьями чести, они будут верно ему служить. Он станет мозгом, а они – руками.

Фин Цзинду, когда шел по похожим на пещеры залам и длинным коридорам своего родового замка, изо всех сил старался, чтобы эмоции не отражались на его лице. Он не был здесь четверть века, с того самого черного для клана Цзинду дня, когда его вышвырнули отсюда вон. Теперь он оказался здесь по зову Датуна Затомы, простолюдина в одеждах победителя. Нет, совсем не так Фин представлял свое возвращение.
У него за спиной Мата жадно рассматривал богатые гобелены, ажурные железные решетки на окнах и картины, изображавшие деяния его предков. Головы некоторых фигур на картинах были оторваны солдатами Ксаны, когда те грабили замок после победы: их забрали в качестве сувениров, – а убогий Датун Затома оставил оскверненные картины на прежних местах (быть может, как напоминание о позорном падении клана Цзинду). Мата стиснул зубы, чтобы не дать своему гневу вырваться наружу. Все это принадлежало ему по праву, а грязная свинья, призвавшая его сюда, узурпировала замок.
– Подожди здесь, – сказал Фин Цзинду Мате.
Дядя и племенник обменялись многозначительными взглядами, и Мата кивнул.
– Добро пожаловать, мастер Цзинду!
Датун Затома был полон энтузиазма и, как ему казалось, вел себя милостиво. Когда он сжал плечи Фина Цзинду, а тот не ответил на его жест, Затома смущенно отступил и после паузы жестом предложил гостю садиться. Сам он сел и скрестил ноги, подложив лодыжку одной под бедро другой в позе геюпа, чтобы показать, что они будут говорить как друзья, но Фин чопорно опустился на колени, принимая мипа рари.
– Ты слышал новости с Большого острова? – спросил Затома.
Фин Цзинду ничего не сказал: ждал, когда командующий продолжит.
– Вот о чем я подумал. – Вопрос был достаточно деликатным, и он старался говорить так, чтобы Цзинду понял его правильно, однако на случай, если бы войска императора одержали победу над мятежниками, смог бы придать своим словам другой смысл. – Ваша семья верно и достойно служила императорам Кокру в течение нескольких поколений. Клан Цзинду дал миру множество великих военачальников – это знают даже маленькие дети.
Фин Цзинду едва заметно кивнул.
– Приближается война, а значит, понадобятся умелые командиры. И, как мне кажется, перед представителями клана Цзинду открываются интересные возможности.
– Цзинду сражаются только за Кокру, – сказал Цзинду.
«Отлично! – обрадовался Затома. – Ты сам произнес то, что следовало».
Словно не слышал слов, за которые Цзинду следовало казнить, он продолжил:
– Под моей командой находятся войска, состоящие из стареющих ветеранов, которым уже не по силам натянуть большой лук, и новобранцев, не владеющих мечом. Их необходимо обучить – и как можно быстрее. Я почту за честь, если вы с племянником поможете мне решить эту проблему. Времена меняются: возможно, нам придется сражаться бок о бок и снискать себе славу.
Фин окинул его взглядом, этого человека из Ксаны, предполагаемого командующего имперской армией: белые жирные руки цвета жемчужины на женском кольце свидетельствовали о том, что никогда не знали, как держать меч или наносить удары боевым топором, – и подумал: «Чиновник, который умеет лишь передвигать косточки на счетах и пресмыкаться перед начальством, поставившим его во главе войска, чтобы защищать добычу после побед Ксаны. Стоит ли удивляться, что империя дрогнула, когда началось восстание крестьян…»
Чтобы не выдать своего отвращения и презрения, он улыбнулся Затоме и кивнул, уже решив, как они с ним поступят.
– Позвольте пригласить моего племянника – он ждет в коридоре. Думаю, он будет рад познакомиться с вами.
– Конечно-конечно! Я всегда рад встречам с юными героями.
Фин выглянул и жестом пригласил Мату в кабинет командующего. Затома приблизился к юноше с широкой улыбкой на лице и развел руки в стороны, чтобы обнять, однако тут у него возникли проблемы. В двадцать пять лет рост Маты превышал восемь футов, и выглядел он устрашающе. Кроме того, двойные зрачки вынуждали окружающих отводить взгляд: мало кому удавалось понять, на каком зрачке фокусироваться.
Затоме не суждено было обрести способность смотреть в эти глаза: он заглянул в них в первый и последний раз, – потом его взгляд опустился и на лице появилось изумление. В левой руке Мата держал кинжал, тонкий, как рыба-игла, с которого стекала кровь. Затома еще успел подумать, как странно выглядит крошечное оружие в руке гиганта.
В следующее мгновение Мата снова поднял кинжал и одним коротким ударом рассек ему шею, трахею и основные артерии. Затома захрипел, не в силах ничего сказать, и рухнул на пол, захлебываясь собственной кровью и судорожно дергая конечностями.
– А теперь ты покинешь мой  дом, – спокойно сказал Мата.
Это было первое убийство юноши, он дрожал от возбуждения, но не испытывал ни сомнений, ни жалости.
Он подошел к развешанному в углу оружию: великолепные древние мечи, копья и дубинки, принадлежавшие клану Цзинду, Затома использовал в качестве украшения, и на всех клинках лежал толстый слой пыли.
Мата выбрал тяжелый меч – по виду бронзовый, – который висел сверху. Толстый клинок и длинная рукоять указывали на то, что держать его следовало двумя руками. Сдув пыль, юноша наполовину вытащил клинок из ножен, сделанных из бамбука и обтянутых шелком. Металл выглядел необычно: вдоль центра лезвия шла темная бронзовая полоса, как и следовало ожидать, но края поблескивали синим холодным светом, засиявшим под лучами пробивавшегося в окна солнца. Мата со всех сторон осмотрел клинок, любуясь сложной резьбой – логограммами древних поэм о сражениях, – украшавшей каждую сторону.
– Это оружие твоего деда: он им пользовался почти всю жизнь, – дар наставника Медо в честь завершения обучения, – с гордостью пояснил Фин. – Он всегда предпочитал бронзу, потому что она тяжелее железа и стали, хотя и не может оставаться столь же острой и твердой. Мало кому удавалось поднять этот меч даже двумя руками, а твой дед сражался одной.
Мата полностью вытащил клинок из ножен и несколько раз взмахнул им, взяв в одну руку. Лезвие с легкостью рассекало воздух, отражая свет, словно цветущая хризантема, и он ощутил на лице дуновение ветерка.
Мату восхитила балансировка и тяжесть клинка. Большинство стальных мечей, с которыми он тренировался, были слишком легкими, их тонкие лезвия казались чересчур хрупкими, но этот словно был создан для него.
– Ты двигаешься прямо как дед, – тихо заметил Фин.
Мата потрогал лезвие большим пальцем: даже после стольких лет все еще острое, ни одной зазубрины на клинке, – и вопросительно посмотрел на дядю.
– По этому поводу есть одна история, – сказал Фин. – Когда твоего дядю назначили маршалом Кокру, как-то раз, в один чудесный зимний день, король Тото прибыл на Туноа, приказал соорудить церемониальный помост в виде куба с гранями по девяносто девять футов и, поднявшись на него, чтобы все могли это видеть, трижды поклонился твоему деду Дадзу.
– Король склонился перед дедом?
– Да, – с нескрываемой гордостью подтвердил Фин. – Таков был древний обычай королей Тиро. Вступление маршала в должность было торжественным событием: ведь король доверял ему армию, самую сильную в стране. Король склоняется всего раз, но владениям нашего клана посчастливилось увидеть больше таких церемоний, чем любому другому месту островов Дара.
Мата кивнул, вдруг почувствовав на своих плечах бремя истории: он всего лишь звено в длинной цепи прославленных воинов, перед которыми склоняли голову короли.
– Вот бы и мне увидеть такую церемонию, – мечтательно произнес юноша.
– Так и будет, – уверил его Фин, похлопав по спине. – Как символ маршальской власти король Тото вручил Дадзу новый меч из тысячекратно выкованной стали, прочнейшего из всех металлов, что научились выплавлять люди, но твой дед не хотел расставаться со старым, который считал талисманом, знаком признания наставником его мастерства воина.
Мата понимал, что такое долг уважения к наставнику: ведь именно наставник является образцом навыков и умений – в то время как отец служит примером облика и поведения. Древние обязательства помогали удерживать мир в равновесии, и эти личные узы столь же важны и прочны, как обязанности по отношению к своему господину и королю. Мата вдруг ясно увидел дилемму, перед которой оказался десятилетия назад Дадзу Цзинду.
Мапидэрэ пытался уничтожить личные узы, чтобы сделать долг перед императором выше всех других, и поэтому его империя обратилась в хаос и утратила справедливость. Нет сомнений, что Мапидэрэ не склонял голову перед своими маршалами.
– Так и не решив, каким оружием следует пользоваться, – продолжил между тем Фин, – твой дед отправился в Риму, чтобы отыскать Сума Джи, лучшего оружейника во всем Дара, и спросить у него совета. Три дня и три ночи молился Фитовэо Сума Джи, чтобы тот помог ему принять правильное решение, и было ему озарение, которое и привело к появлению нового метода создания клинков.
Мастер-оружейник расплавил новый меч маршала и, оставив старый в качестве основы, слой за слоем оборачивал его в тысячекратно кованную сталь, создавая клинок, сочетавший в себе тяжесть бронзы с твердостью и остротой стали. Когда ковка была завершена, Сума Джи закалил меч в крови волка, священного зверя Фитовэо.
Мата нежно провел рукой по холодному клинку. Интересно, кровь скольких людей омыла его за все прошедшие годы?
– Как он называется?
– Сума Джи нарек его На-ароэнной.
– «Конец сомнений», – перевел Мата с классического ано.
Фин кивнул:
– Всякий раз, когда обнажал клинок, твой дед не сомневался, что одержит победу.
Мата крепко сжал рукоять меча и поклялся себе, что постарается быть достойным такого оружия.
Потом юноша принялся изучать другое оружие, висевшее на стене. Его взгляд скользил по копьям, мечам, хлыстам, лукам, но Мата понимал, что ни один из них не может стать подходящим спутником для На-ароэнны. Наконец его глаза остановились на нижнем ряду.
Мата увидел дубинку из железного дерева. Рукоять толщиной с его запястье была обернута белым шелком, потемневшим за долгие годы от крови и пота. Дубинка расширялась, и у дальнего конца ее окаймлял ряд белых зубов.
– Это оружие генерала Ксаны Рио Котумо, который, как говорят, обладал силой десяти человек, – пояснил Фин.
Мата повертел в руках дубинку, любуясь светом, который отражался от кончиков зубов. Некоторые из них он узнал: волк, акула, другие – возможно, крубен. Часть зубов была испачкана кровью. Сколько шлемов и черепов разбило это оружие?
– Твой дед и Рио Котумо бились пять дней на берегу Лиру, но не могли выявить победителя. Наконец, на шестой день, Котумо споткнулся, потому что его нога скользнула по поверхности камня, и твой дед сумел отрубить ему голову, однако всегда считал ту победу незаслуженной. Он почтил Котумо, устроив ему роскошные похороны, а оружие его оставил себе на память.
– У него есть имя? – спросил Мата.
Фин покачал головой:
– Если дубинка как-то и называлась, то твой дед этого так и не узнал.
– Тогда я назову его Кровавой Пастью, спутник На-ароэнны.
– Ты не подберешь себе щит?
Мата презрительно фыркнул:
– Зачем мне щит, если все мои враги умрут еще до того, как я нанесу три удара?
Он поднял правой рукой меч и ударил им по дубинке, зажатой в левой руке. Раздался долгий звучный звон, гулким эхом отразившийся от каменных стен замка.

Фин и Мата с боем проложили себе путь через замок.
Теперь, когда Мата пролил первую кровь, им овладела жажда убийства. Он был подобен акуле, оказавшейся среди стада тюленей. В узких коридорах замка солдаты не могли воспользоваться преимуществом в численности, и Мата методично расправлялся с ними, когда они подбегали к нему парами или по одному. Он наносил такие сильные удары На-ароэнной, что клинок пробивал щиты и руки, поднятые в тщетной надежде защититься, а удары Кровавой Пасти получались такими могучими, что черепа солдат вбивались в торс.
Гарнизон замка состоял из двухсот человек. В тот день Мата убил сто семьдесят три солдата. С остальными двадцатью семью разобрался Фин Цзинду, который смеялся от радости, глядя на сражавшегося рядом с ним юного племянника, узнавая в нем великого Дадзу Цзинду, своего отца.
На следующий день Мата поднял над замком флаг Кокру: красное поле с двумя воронами, черным и белым, – а на дверях замка вновь появилась хризантема – герб клана Цзинду. Весть о победе над гарнизоном Ксаны мгновенно разнеслась по округе, превращаясь в легенду, а потом и по всем островам Туноа. Даже дети узнали имена На-ароэнна и Кровавая Пасть.
– Кокру вернулся, – шепотом говорили друг другу жители островов Туноа, которые все еще помнили легенды о доблести Дадзу Цзинду.
Внук выглядел достойным деда, и, быть может, восстание имело шансы на победу.
Мужчины собирались у замка Цзинду, чтобы сражаться за Кокру, и очень скоро армия Цзинду насчитывала восемьсот солдат.
Заканчивался девятый месяц; прошло два месяца с тех пор, как Хуно Крима и Дзапа Шигин нашли пророчество в рыбьем брюхе.

Глава 8
Выбор Куни

В окрестностях Дзуди, девятый месяц третьего года правления Праведной Силы 
Еще вчера под началом Куни Гару находилось пятьдесят узников – несколько человек из Дзуди, но большинство издалека, – совершивших разного рода преступления, за что их приговорили к каторжным работам.
Осужденные двигались медленно, потому что один из них хромал, и не успевали вовремя добраться до следующего города, поэтому Куни решил разбить лагерь в горах.
Утром у него осталось только пятнадцать узников, что возмутило его до глубины души: «О чем они думают? На островах негде спрятаться. Их поймают, казнят, а заодно и семьи; в лучшем случае отправят на каторжные работы. Я хорошо с ними обращался, не приковывал по ночам – и вот как они мне отплатили за доброту? Теперь я покойник!»
Два года назад Куни получил повышение и стал главой департамента принудительных работ. Обычно узников сопровождал кто-то из его подчиненных, однако в этот раз он решил взяться за дело сам, потому что знал: они не успеют прийти вовремя из-за одного пленника с больной ногой. Куни не сомневался, что сумеет убедить командующего в Пане не наказывать узников. Кроме того, он никогда не бывал в Пане и всегда хотел посмотреть на Безупречный город.
«Вот затеял я в высшей степени интересное  дело, – ругал себя Куни. – Ну и каково мне сейчас? Весело?»
В этот момент ему больше всего на свете хотелось оказаться дома, с Джиа, выпить чашку травяного чая, который она заваривала по собственному рецепту, томиться от скуки, зато в безопасности.
– Вы не знали? – удивился солдат по имени Хупэ. – Вчера узники целый день только об этом и шептались – планировали побег. Я подумал, что вы сознательно их отпускаете, потому что верите в пророчество. Они хотят присоединиться к повстанцам, которые объявили войну императору и поклялись освободить узников, приговоренных к каторжным работам.
Куни помнил, что узники действительно шептались, и, как и все в Дзуди, слышал о восстании, но его слишком занимала красота гор, по которым они путешествовали, поэтому нужных выводов не сделал.
Сконфуженный Куни попросил Хупэ рассказать о повстанцах и, выслушав, воскликнул:
– Свиток в рыбе! В рыбе, которую они незадолго до этого купили. Я перестал вестись на подобные сказки, когда мне исполнилось пять. И им поверили?
– Не нужно плохо говорить о богах, – холодно сказал религиозный Хупэ.
– Отличная шутка, – пробормотал Куни.
Чтобы немного успокоиться, он вытащил пучок жевательных растений из висевшего на поясе мешочка и положил в рот, под язык. Джиа умела делать смеси, которые позволяли Куни подниматься над землей и видеть повсюду окруженных радугами крубенов и диранов – они с Джиа получали от этого удовольствие, – но умела создавать и другие, которые помогали успокоиться и принять правильное решение в те моменты, когда Куни был взволнован. Сейчас ему как раз и требовалась именно такая ясность.
Какой смысл приводить в Пан пятнадцать узников, если квота составляет пятьдесят? Его ждало свидание с палачом, и, как бы он ни пытался вывернуться, теперь уже ничто не поможет. Как и Джиа. Его жизнь в качестве слуги императора подошла к концу, обратной дороги к безопасному существованию больше не существовало, и, что бы он ни выбрал, впереди ждала смерть.
«Но одно интереснее другого, а я дал себе обещание».
Возможно, это восстание – как раз тот шанс, на который он рассчитывал всю жизнь?
«Император, король, генерал, герцог – это всего лишь ярлыки. Если подняться по их генеалогическому древу достаточно высоко, там окажется простолюдин, решивший рискнуть».
Он взобрался на валун и посмотрел на солдат и оставшихся узников: все они были объяты ужасом.
– Я благодарен вам за то, что остались со мной, однако идти дальше нет никакого смысла. По законам Ксаны каждого из нас сурово накажут. Вы можете уйти, и если есть желание – к повстанцам.
– Вы сами не намерены к ним присоединиться? – оживился Хупэ. – Внять пророчеству?
– Сейчас я не могу думать о пророчествах. Мне нужно спрятаться в горах и решить, как спасти собственную семью.
– Вы собираетесь стать разбойником?
– Вот как я на это смотрю: если ты пытаешься следовать закону, а судья все равно называет тебя преступником, значит можешь жить в соответствии с этим статусом.
Куни не удивился, хотя и почувствовал удовлетворение, когда все согласились остаться с ним.
«Лучшие соратники те, которые полагают, что последовали за тобой по собственной воле».

Куни Гару решил увести свой отряд подальше в горы Эр-Ме, чтобы уменьшить риск встречи с имперскими патрулями. Тропа, извивавшаяся вдоль склона, не была крутой, выдался приятный осенний день, и они шагали достаточно быстро.
Между бывшими солдатами и бывшими узниками так и не возникло дружеских отношений: они не доверяли друг к другу, а будущее их пугало.
Куни стер пот со лба и остановился на повороте тропы, что дало ему возможность оглядеть зеленеющую внизу долину и бесконечные плоские пространства равнин Порин. Он бросил в рот новую порцию жевательной травы и энергично заработал челюстями. Ее мятный вкус освежал рот, и Куни вдруг почувствовал, что ему следует произнести речь, поэтому заговорил:
– Взгляните на этот вид! Я вел не слишком праведную жизнь. – (Те, кто хорошо его знал, рассмеялись.) – Мне так и не удалось собрать достаточно денег, чтобы снять здесь хижину и вместе с женой отправиться в месячный отпуск в горы Эр-Ме. Мой тесть достаточно богат, чтобы это сделать, но у него никогда не хватало времени. Здесь так красиво, но никто из нас не имел возможности насладиться великолепными видами.
Отряд любовался разноцветной осенней листвой, тут и там мелькавшими ярко-красными обезьяньими ягодами и поздно цветущими одуванчиками, а кое-кто наполнял грудь чистым горным воздухом, вдыхал аромат только что опавшей листвы и купавшейся в золотых солнечных лучах земли. Все это разительно отличалось от улиц Дзуди, где царил запах медных монет и сточных вод.
– Как видите, не так уж и плохо быть разбойником, – добавил Куни.
Все рассмеялись и пошли дальше, но шагать стало легче.
Внезапно Хупэ, возглавлявший процессию, застыл на месте:
– Змея!
И действительно, посреди дороги появился большой белый питон, толстый, с бедро взрослого мужчины, и настолько длинный, что его хвост еще оставался в лесу, а тело полностью перекрывало дорогу. Весь отряд Куни поспешил отойти подальше, однако голова змеи быстро качнулась в сторону и тело обвилось вокруг долговязого парня по имени Ото Крин.
Позднее Куни не мог объяснить, почему поступил именно так. Он не любил змей и никогда не принадлежал к той категории людей, которые импульсивно бросаются в опасную схватку.
Кровь закипела в его жилах, он выплюнул жвачку, без размышлений вытащил меч, висевший на боку у Хупэ, прыгнул к гигантскому питону и одним точным взмахом отсек змее голову. Тело питона еще некоторое время продолжало судорожно дергаться – и даже сбило Куни с ног, – но Ото Крин уцелел.
– С вами все в порядке, капитан Гару?
Куни потряс головой. Все вокруг окутывала пелена тумана.
«Что… что на меня нашло?»
Взгляд Куни упал на головку одуванчика, выросшего на обочине дороги. Неожиданно подул ветер, белые пушинки оторвались, и семена взлетели в воздух, точно рой мух.
Куни попытался вернуть меч Хупэ, но тот лишь покачал головой:
– Пусть останется у вас, капитан. Я не знал, что вы так хорошо владеете оружием!

Они продолжали взбираться все выше и выше, но уже начали перешептываться между собой, словно ветер, ласкавший листву осиновой рощи.
Куни остановился и огляделся по сторонам. Шепот тут же стих.
Увидев в глазах своих спутников уважение, благоговение и даже немного страха, он спросил:
– Что здесь происходит?
Люди переглядывались до тех пор, пока Хупэ не выступил вперед.
– Прошлой ночью мне приснился сон. – Его голос был лишен всякого выражения, словно солдат все еще находился в мире иллюзий. – Я шел по пустыне с черным как уголь песком и тут заметил на земле, немного впереди, что-то белое. Когда подошел ближе, разглядел тело большой белой змеи, но, стоило мне оказаться рядом, змея исчезла, а на ее месте стояла старуха и плакала. «Бабушка, почему ты плачешь?» – спросил я у нее. «Мой сын убит». – «А кто твой сын?» – «Белый император, а убил его Красный император».
Хупэ замолчал и посмотрел на Куни Гару, повернули в его сторону головы и все остальные: белый цвет был символом Ксаны, красный – Кокру.
«Опять пророчества», – подумал Куни, но постарался сделать вид, что не верит в них, и, рассмеявшись, похлопал Хупэ по спине:
– Если из нас не получится разбойников, ты можешь попытаться стать бродячим сказителем. Но тебе нужно поработать над манерой изложения и придумать более правдоподобные истории!
В горном воздухе эхом разнесся смех, из глаз его воинов исчез страх, но благоговение осталось.

Жаркий ветер, сухой и несущий песок, похожий на вулканический пепел, шелестел в кронах деревьев на вершине горы.
– Что все это значит, сестра, мое второе «я»? Почему тебя так заинтересовал этот смертный? 
В ответ подул резкий ветер, холодный, точно осколок льдины, и его шелест присоединился к первому.
– Я не знаю, о чем ты говоришь, Кана. 
– Ты не посылала змею и не навевала сон человеку? Это похоже на твой знак. 
– Я имею к этому не больше отношения, чем к пророчеству рыбы. 
– Тогда кто? Воинственный Фитовэо? Расчетливый Луто? 
– Сомневаюсь. Они заняты в других местах. Но… теперь мне стало любопытно. 
– Он слабый человек, к тому же простолюдин и… совсем не благочестивый. Нам не следует тратить на него время. О, одетая во льды Рапа, наш самый многообещающий герой – молодой Цзинду. 
– Да, огнерожденная Кана, я знаю, что тебе он нравится с того самого дня, когда появился на свет… И все же рядом с другим мужчиной происходят удивительные вещи! 
– Всего лишь совпадение. 
– Что такое судьба, как не совпадение, если оглянуться назад. 

Куни Гару серьезно отнесся к разбойному ремеслу. Свой лагерь он разбил высоко в горах Эр-Ме и с наступлением сумерек, когда возниц и охранников купеческих караванов начинало клонить в сон, или на рассвете, когда караван только готовился отправиться в путь, устраивал на него налет.
Разбойники действовали осторожно и старались не убивать и не наносить тяжелых ран, а потом всегда раздавали часть добычи лесникам и лесорубам.
– Мы следуем по добродетельному пути благородных разбойников, – заставлял Куни повторять своих людей. – А закон нарушаем только из-за того, что Ксана не оставила нам выбора.
Когда из ближайших гарнизонов на поиски разбойников отправлялись всадники, оказывалось, что лесники и лесорубы ничего не знают и никого не видели.
К отряду Куни присоединялось все больше и больше сбежавших осужденных на принудительные работы и дезертиров, потому что слава о справедливости командира давно облетела всю округу.

С этим караваном все пошло не так с самого начала. Купцы не разбежались, как только появились разбойники, а остались на своих местах, рядом с лагерными кострами.
Куни выругал себя за недальновидность: предыдущие успехи сделали его самонадеянным. Вместо того чтобы отменить операцию, он приказал своим людям ворваться в лагерь.
– Бейте их по затылку дубинками и связывайте, но не убивайте!
Стоило разбойникам приблизиться к каравану, как занавески в фургонах раздвинулись и дюжины охранников выскочили с обнаженными мечами и натянутыми луками. Очевидно, купцы везли нечто ценное, если наняли воинов. Отряд Куни застали врасплох.
От неожиданности люди Куни растерялись, а когда двое упали со стрелой в шее, и вовсе были ошеломлены.
– Куни! – воскликнул Хупэ. – Отдай приказ отступать!
– Назад! Отставить! Цельтесь лучше! Навесной огонь! Плотный ветер! – Вспомнив все, что слышал о разбойничьем ремесле от рыночных рассказчиков и читал в баснях Кона Фиджи, Куни выкрикивал первые приходившие на ум «разбойничьи» фразы, но понятия не имел, что они обозначают.
Разбойники Куни бесцельно кружили на месте, а вооруженные охранники тем временем приближались, лучники дали следующий залп.
– У них лошади, – сказал Хупэ. – Если мы попытаемся убежать, нас попросту растопчут, так что несколько человек должны остаться и принять бой, чтобы дать возможность уйти остальным.
– Верно, – кивнул Куни, немного успокоившись. – Я останусь с Фаем и Гатой, а ты забирай остальных и уводи подальше отсюда.
Хупэ покачал головой:
– Это не драка в таверне, Куни. Мне известно, что ты никогда никого не убивал и даже не учился владеть мечом, в то время как я служил в армии, так что остаться должен я.
– Но я командир!
– Не будь глупцом. У тебя в Дзуди жена, брат и родители, а у меня никого нет. Парни на тебя рассчитывают – ты их единственная надежда на спасение оставшихся в городе семей. Я верю в сон и в пророчество рыбы. Помни об этом.
Хупэ с оглушительным криком бросился на наступавших солдат, высоко подняв меч, вырезанный из сука дерева, потому что настоящий отдал Куни.
Рядом с Куни рухнул еще один воин, сраженный попавшей в живот стрелой.
– Мы должны отступить! Сейчас! – выкрикнул Куни.
Разбойники в тот же миг бросились прочь от каравана в сторону гор и бежали, не останавливаясь, до тех пор, пока не стали подкашиваться ноги и не сбилось дыхание.
Хупэ так и не вернулся.

Куни сидел в своей палатке и отказывался выходить.
– Вам нужно хоть чего-нибудь поесть, – в который уже раз сказал Ото Крин, которого Куни спас от огромной белой змеи.
– Уйди.
Оказалось, что разбойничать гораздо труднее, чем об этом пели барды и рассказывалось в баснях Фиджи. Люди погибали из-за его непродуманных решений.
– Пришли новые люди, желающие присоединиться к нашему отряду, – сказал Ото.
– Скажи, чтобы уходили, – пробурчал Куни.
– Они не уйдут до тех пор, пока не увидят вас.
Куни пришлось выбраться из палатки. Солнце было таким ярким, что на мгновение ослепило и ему пришлось прикрыть покрасневшие от бессонной ночи глаза. Он пожалел, что у него нет кувшина с медом сорго, который помог бы погрузиться в забвение.
Перед ним стояли двое мужчин, и Куни сразу увидел, что у обоих нет левой руки.
– Помнишь нас? – спросил тот, что постарше.
Они показались Куни смутно знакомыми.
– Ты послал нас в Пан в прошлом году.
Куни закрыл глаза и постарался вспомнить.
– Вы отец и сын. Из-за того что не смогли заплатить налог, вас обоих забрали на принудительные работы. Тебя зовут Муру, ты любил играть в рамми, в две руки.
Как только произнес эти слова, он сразу о них пожалел. Стоявший перед ним человек больше не мог играть в свою любимую игру, и Куни стало не по себе – ведь он напомнил бедняге о его потере, – но Муру с улыбкой кивнул:
– Я знал, что ты запомнишь, Куни Гару. Возможно, ты и выполнял приказ императора, а я был твоим узником, но ты обращался со мной так, словно мы друзья.
– Что с вами случилось?
– Мой сын разбил статую в Мавзолее, и ему отсекли левую руку. А когда я попытался объяснить, что это получилось случайно, они отсекли руку и мне. После того как год нашей работы закончился, нас отослали обратно, но нас никто не ждал: моя жена умерла от голода той зимой.
– Я сожалею, – сказал Куни и подумал о тех, кого отправил в Пан за прошедшие годы.
Конечно, он хорошо с ними обращался, пока они находились под его началом, но думал ли когда-нибудь, на какую судьбу их обрекал?
– Нам еще повезло. Многие не смогли вернуться.
Куни вяло кивнул:
– У вас есть право сердиться на меня.
– Сердиться? Мы здесь для того, чтобы сражаться вместе с тобой.
Куни смотрел на них, ничего не понимая.
– Мне пришлось заложить свою землю, чтобы достойно похоронить жену, но с учетом погоды в этом году – складывается впечатление, что Киджи и близнецы рассердились друг на друга, – я не смогу выкупить ее обратно. У нас с сыном остается один путь – в разбойники, но никто из главарей других шаек не соглашался принять калек. А потом мы узнали про твой отряд…
– Только разбойник-то из меня никудышный, – вздохнул Куни. – Я не знаю, как руководить людьми.
Муру покачал головой:
– Я помню, когда ты был начальником тюрьмы, то играл с нами в карты и делился пивом, а своим людям приказал не сковывать мне ноги, потому что я подвернул лодыжку. А теперь про тебя говорят, что ты выбрал путь благородного разбойника и защищаешь слабых. Говорят, ты убил змею, чтобы спасти своих людей, и отступал последним, когда ваш рейд не удался. Я верю, что ты хороший человек, Куни Гару.
Куни так растрогали эти слова, что, не выдержав, он заплакал.

Довольно скоро Куни расстался с романтическими представлениями о жизни разбойников и стал обращаться за советом к своим людям, в особенности к тем, кто оказался по ту сторону закона еще до того, как был приговорен к каторжным работам. Он стал намного осторожнее, его разведчики тщательнее изучали объекты перед рейдом, к тому же Куни выработал систему сигналов. Перед тем как отправиться на операцию, он разделял отряд на несколько групп, чтобы они могли поддерживать друг друга, и у него всегда имелся план на случай неудачи. От него зависела жизнь других людей, и он решил, что больше не позволит себе действовать неосмотрительно. Его репутация набирала силу, все новые и новые мужчины и женщины, потерявшие последнюю надежду, приходили к нему, в особенности те, кого не принимали в другие шайки. Это были, как правило, калеки, или юнцы, или, напротив, старики, а также вдовы.
Куни не отказывал никому. Иногда его помощники ворчали, что новоприбывших нужно кормить, а они практически бесполезны, но Куни для всех находил дело. Из тех, что годились для участия в операциях, порой получались идеальные разведчики, и их информация помогала устраивать засады на караваны так, что не приходилось даже обнажать мечи. Он совершал налеты на чайные дома, где его люди подсыпали купцам в чай снотворное.
Но главной целью Куни был вовсе не разбой. Из-за того что он не сумел вовремя привести отряд рабочих в Пан, под ударом оказалась его семья. И хотя гарнизону в Дзуди хватало других забот – весть о восстании давно докатилась до города, – там так и не начались массовые репрессии. Возможно, начальник гарнизона выжидал, чтобы понять, откуда подует ветер, однако Куни не хотел рисковать. Может, мэр попытается защитить своего друга Гило Матизу и его дочь Джиа, но кто знает, как долго он сохранит такую возможность? Его родители, брат и семья Джиа не могли бросить все и бежать, и он сомневался, что сумеет убедить их присоединиться к нему, но жену он хотел спасти как можно скорее.
Когда стало очевидно, что придется строить постоянный лагерь, Куни решил послать кого-нибудь за Джиа, чтобы она была рядом. Для этого требовался человек, которого не узнали бы солдаты гарнизона и которому он мог бы полностью доверять. После долгих размышлений Куни остановил свой выбор на Ото Крине.

– Разве мы уже здесь не проходили?
До этого момента Джиа совершенно спокойно шла за костлявым молодым человеком, хотя он и не вызывал у нее доверия, однако они оказались на этой поляне в третий раз и стало уже совсем темно.
Ото Крин весь последний час старался не смотреть на Джиа, и теперь, когда он наконец повернулся к ней, паника на его лице подтвердила ее подозрения: они заблудились.
– Я уверен, что мы где-то рядом, – пробормотал нервно проводник, не глядя Джиа в глаза.
– Откуда ты, Ото?
– Прошу прощения?
– По твоему акценту я вижу, что ты не из Дзуди, а стало быть, местности не знаешь, верно?
– Да, госпожа.
Джиа вздохнула, понимая, что сердиться на несчастного худосочного парня бесполезно. К тому же она устала, потому что была беременна. Они с Куни давно хотели ребенка, но у них ничего не получалось, однако как раз перед его уходом ей удалось подобрать удачное сочетание лекарственных растений. Джиа не терпелось поскорее рассказать новость Куни, но сначала отругать как следует за то, что на целый месяц бросил ее одну и не прислал ни единой весточки. На мужа она сердилась не потому, что он стал разбойником, а потому, что не посвятил ее в свои планы. По правде говоря, она уже начала беспокоиться: видимо, пришло время для их с Куни приключений, – но понимала, что придется взять руководство в свои руки.
– Давай переночуем здесь, а завтра с утра пораньше двинемся в путь.
Ото Крин посмотрел на Джиа: девушка была не старше его самого, не повышала голос, но взгляд ее напомнил юноше мать в те моменты, когда та собиралась его отругать. Он опустил голову и молча согласился.
Джиа набрала веток и листьев, чтобы сделать для себя постель, а когда увидела, что Ото беспомощно стоит на месте, принесла еще веток и устроила постель для него, потом спросила:
– Ты голоден?
Молодой человек кивнул, и она скомандовала:
– Тогда за мной!
Джиа бодро зашагала вглубь леса, и Ото молча следовал за ней. Вскоре по следам помета возле звериной тропы она обнаружила подходящее растение, сорвала и аккуратно разложила стебли на земле, после чего вытащила из сумки маленькую бутылочку и посыпала их каким-то порошком.
Приложив палец к губам, она жестом позвала Ото за собой, и, отойдя футов на пятьдесят, они спрятались в кустах и стали ждать.
Вскоре на тропу выскочили два зайца и, подозрительно озираясь, принялись обнюхивать стебли, разложенные Джиа. Не заметив ничего подозрительного, зайцы принялись за еду, но через несколько минут навострили уши, принюхались и пустились наутек.
– Давай за ними, – прошептала Джиа.
Ото старался не отставать, поражаясь тому, как легко и быстро двигалась эта женщина по лесу, поскольку знал, что она из богатой семьи, где наверняка не принято совершать подобные прогулки.
Они подошли к ручью – оба зайца лежали возле воды и не шевелились.
– Ты сможешь убить их быстро и так, чтобы не испытали боли? Я бы сама, но в моем положении этого не следует делать…
Ото кивнул, не осмеливаясь спросить, что Джиа имела в виду, и большим камнем размозжил животным головы.
– Теперь у нас есть обед! – весело воскликнула Джиа.
– Да, но… – Ото покраснел и замолчал.
– «Но» что?
– Ведь яд…
Джиа рассмеялась:
– Это вовсе не яд. Зайцы очень любят то сладкое растение, а порошок, которым я его посыпала, мое собственное изобретение: смесь пепла, окиси натрия и сухого лимона. Смесь вполне безопасна, но, когда вступает в контакт с жидкостью, появляется множество пузырей, так что на некоторое время зайцам становится худо. Они пришли к ручью, чтобы напиться, но от этого им стало еще хуже: их животы были полны воздуха и они не могли дышать. Мясо можно есть без всяких опасений.
– Но как вы научились таким фокусам? – Ото подумал, что, наверное, жена Куни Гару ведьма или колдунья.
– Я читала книги, делала опыты, – ответила Джиа. – Когда много знаешь о мире, даже травинка может стать оружием.

Уже засыпая, Джиа услышала сдавленные рыдания Ото и спросила:
– Ты что, собираешься всю ночь плакать?
– Простите.
Однако всхлипывания не прекращались, и Джиа села.
– Что-то случилось?
– Я скучаю по матери.
– Где она?
– Мой отец рано умер, и мы остались с мамой вдвоем. Когда в прошлом году в нашей деревне начался голод, она старалась почти всю еду отдавать мне, а чтобы я не заметил, свою разбавляла водой и в результате умерла от голода. Мне пришлось воровать, чтобы выжить, но меня поймали и приговорили к каторжным работам. И вот теперь я разбойник. Матери было бы очень стыдно.
Джиа стало жалко юношу, но она не верила, что слезы и страдания здесь помогут.
– Я так не думаю. Твоя мама хотела, чтобы ты выжил, и ее желание исполнилось.
– Вы правду говорите?
Джиа мысленно вздохнула. Ее собственные родители перестали с ней общаться, когда узнали, что Куни подался в разбойники, из опасения, что подвергнутся гонениям, когда его поймают.
Чтобы не сломить дух юноши окончательно, она попыталась его подбодрить:
– Конечно. Родители всегда хотят, чтобы их дети продвинулись как можно дальше по пути, который выбрали. Если уж ты решил стать разбойником, то будь лучшим.
Ото помрачнел:
– Но я вовсе не боец, к тому же не умею быстро считать, даже обратную дорогу в лагерь не могу найти. Вот и еду добыть сам не в состоянии и должен рассчитывать на вас!
Джиа было и смешно, и грустно, и в то же время в ней поднялась волна нежности к юноше.
– Послушай, у каждого из нас есть не только недостатки, но и достоинства. Если мой муж послал за мной именно тебя, значит он их увидел.
– Наверное, я не похож на разбойника. Один из наших рейдов провалился, и я не смог бросить собаку. Потом надо мной долго все смеялись.
– Какую собаку?
– Пока мы пробирались в лагерь, я прикармливал тамошнего пса, чтобы не залаял. Но купцы все равно проснулись, и нам пришлось уходить. И тут я услышал, как один из них сказал, что от этого пса никакого толку и уж лучше его убить. Я его пожалел и взял с собой.
– Ты добрый, а это уже немало, – сказала Джиа и, вытащив из сумки маленький флакон, протянула Ото. – Вот возьми. Я сделала эту настойку для себя, потому что в последние несколько недель плохо спала: беспокоилась о Куни. Нам обязательно нужно поспать, чтобы завтра быть бодрыми. А во сне, быть может, ты увидишь свою маму!
– Благодарю вас, – поклонился юноша, принимая флакон. – Вы хорошая.
– Утром тебе тоже все покажется не таким уж плохим, – улыбнулась Джиа и, повернувшись на бок, быстро заснула.
Ото сидел у огня и смотрел на спящую девушку, не выпуская из рук флакона и представляя, что все еще чувствует тепло ее руки.

А Джиа услышала слабый голосок: «Мама, мама…» Должно быть, это ребенок взывает к ней из утробы.
Улыбнувшись, она погладила живот и посмотрела на небо. Солнце уже встало. Неожиданно с дерева слетел попугай с красно-зеленым оперением и, приземлившись поблизости, секунду смотрел на нее, склонив голову набок, потом расправил крылья и взмыл вверх. Джиа не могла отвести глаз от красивой птицы. Попугай тем временем влетел в гигантскую радугу, начинавшуюся над поляной, и помчался вдоль нее…
Джиа разбудил Ото.
– Я нагрел для вас воды. Вот, в котелке.
– Спасибо.
«Сегодня он выглядит значительно лучше, – подумала Джиа. – Судя по всему, действительно видел во сне свою маму».
Пока умывалась и вытирала лицо, Джиа успела оглядеться: утром все кажется иным, нежели вечером, – и вдруг замерла. На востоке повисла огромная радуга, такая же, какую она видела во сне. Джиа поняла, что должна следовать за ней.

Очень скоро они уже входили в лагерь Куни.
– В следующий раз, когда соберешься куда-нибудь послать своих людей, позаботься, чтобы они знали дорогу. Легче было отправить собаку. А то у нас получилось небольшое приключение, – с улыбкой заметила Джиа, похлопав своего горе-проводника по спине, и оба рассмеялись, хотя Ото и заметно покраснел.
Куни обнял жену, зарывшись лицом в ее рыжие локоны.
– Моя Джиа способна позаботиться о себе.
– Похоже, все мы оказались в сложном положении, – заметила Джиа. – Твои отец и брат ужасно сердиты из-за того, что ты разбойничаешь – даже перестали пускать меня к себе. Они считают, что именно из-за меня ты опять взялся за старое. Мои родители тоже не хотят иметь со мной ничего общего. Если я решила выйти за тебя замуж, то должна была понимать, какими могут быть последствия. Лишь твоя мать попыталась помочь, даже пришла ко мне, но все время плакала – и я расплакалась вместе с ней.
Куни покачал головой:
– А еще говорят, что кровь не вода! Как мог мой отец…
– Быть родственником мятежника уже само по себе преступление, которое может привести к тому, что пострадает вся семья, ты не забыл?
– Пока я еще не стал мятежником.
Джиа внимательно на него посмотрела:
– В самом деле? Тогда что ты планируешь делать с лагерем в горах? Надеюсь, не рассчитываешь, что я готова жить здесь годы в качестве королевы разбойников?
– Я еще об этом не думал, – признался Куни. – Просто пошел по дороге, которая оставалась свободной. Во всяком случае, таким образом я могу защитить тебя от мести империи.
– Ты же знаешь, я не жалуюсь, но тебе следовало бы выбрать другое время, чтобы сделать что-то интересное. – Джиа улыбнулась, притянула к себе голову Куни и шепотом сообщила свой секрет.
– Правда? – Куни рассмеялся и, крепко поцеловав жену, посмотрел на ее живот. – А это уже хорошая новость. Ты должна оставаться в лагере и никуда не выходить.
– Конечно, мне просто необходимо, чтобы ты говорил мне, что делать, как и все эти годы, что мы провели вместе. – Джиа закатила глаза, но ласково погладила его по руке. – Тебе понравилась трава мужества?
– Ты о чем?
По губам Джиа пробежала озорная улыбка.
– Помнишь мешочек с успокаивающей травой, который я тебе дала? Я кое-что туда добавила для мужества. Ты ведь всегда хотел делать что-то интересное, верно?
Куни подумал про тот день на горной тропе, про свое странное поведение при встрече с питоном.
– Ты даже не представляешь, как все удачно получилось.
Джиа поцеловала его в щеку.
– Ты видишь в этом удачу, а я – хорошую подготовку.
– Но тогда, если Ото заблудился, как ты меня нашла?
Джиа рассказала мужу о радуге.
– Несомненно, это был знак богов.
«Опять пророчества, – подумал Куни. – Иногда ты не способен придумать план лучший, чем это сделают за тебя боги, кто бы они ни были».
Легенды о Куни Гару множились с каждым днем.

Примерно через месяц двое последователей Куни привели в лагерь дородного мужчину со связанными за спиной руками.
– Я же говорил вам, что большой босс мой друг! Вы совершаете ошибку, так со мной обращаясь!
– Но что, если ты шпион? – возразил один из стражей.
Всю дорогу мужчина сопротивлялся, а когда они добрались до лагеря, едва дышал. Куни постарался сдержать смех, когда увидел его красное лицо с густой черной бородой, которую украшали, словно утренняя роса на траве, капельки пота. Его мускулистые руки сильно стягивали веревки.
– Неужели Мюн Сакри! – воскликнул Куни. – Своим глазам не верю! Что, в Дзуди так плохо, раз ты решил присоединиться ко мне? Придется сделать тебя капитаном. Эй, развяжите веревки!
Мясник Мюн Сакри и Куни в прошлой жизни часто вместе пили, а потом разгуливали по улицам, пока Куни не устроился работать тюремщиком.
– У тебя здесь все строго, – заметил Сакри, растирая руки, чтобы восстановить циркуляцию крови. – Твоя дурная слава с каждым днем набирает силу. Тебя называют Разбойником Белой Змеи. Но когда я пытался выяснить, где ты, все в горах делали вид, что им ничего не известно.
– Возможно, ты напугал их кулаками размером с медные кастрюли и своей бородой, – пожалуй, ты больше похож на разбойника, чем я!
Сакри пропустил слова Куни мимо ушей.
– Видимо, я задавал слишком много вопросов, поэтому двое твоих людей застали меня врасплох и привели сюда.
Мальчик принес чай, но Сакри отказался, презрительно фыркнув, Куни, рассмеявшись, попросил две кружки эля.
– Я пришел к тебе не просто так, а с официальным предложением, – сказал Сакри. – От мэра.
– Послушай, у мэра могло возникнуть только одно желание: посадить меня в тюрьму, – а это неинтересно.
– Дело в том, что мэру понравилось послание Кримы и Шигина, в котором они предлагают официальным лицам покинуть свои должности. Он рассчитывает, что сможет получить титул, если преподнесет мятежникам Дзуди, и хочет с тобой посоветоваться, потому что ты ближе всех к настоящим повстанцам. Он знает, что мы с тобой дружили, поэтому и послал меня.

– Что тебе не нравится? – удивилась Джиа. – Разве это не та возможность, о которой ты мечтал?
– Но истории, которые обо мне рассказывают, не совсем правдивы, – заметил Куни. – В них многое сильно преувеличено.
Он подумал о смерти Хупэ и других своих людей.
– Разве я рожден быть разбойником или мятежником? Реальный мир отличается от историй с приключениями.
– Немного сомнений в себе не помешает, – сказала Джиа. – Но они не должны быть чрезмерными. Иногда мы живем в соответствии с легендами, которые о нас рассказывают. Посмотри вокруг: сотни людей верят в тебя и следуют за тобой. Они хотят, чтобы ты спас их семьи, а ты сумеешь это сделать только в том случае, если возьмешь власть в Дзуди.
Куни подумал о Муру и его сыне, о пожилой женщине на рынке, которая пыталась защитить сына, о вдовах, чьи мужья и сыновья так и не вернулись, обо всех мужчинах и женщинах, чью жизнь империя уничтожила без малейших колебаний.
– У разбойника, если он будет молиться, всегда остается маленькая надежда на прощение, особенно если за это заплатить, – сказал Куни. – Но если я стану мятежником, обратной дороги не будет.
– Всегда страшно делать что-то интересное, – заметила Джиа. – Спроси у своего сердца, правильно ли делать это.
«Я верю в тот сон, что видела о тебе. Не забывай об этом».

К тому моменту, когда Мюн Сакри, Куни Гару и его отряд добрались до Дзуди, спустились сумерки, и городские ворота были закрыты.
– Откройте! – крикнул Сакри. – Пришел Куни Гару, почетный гость мэра.
– Куни Гару преступник, – ответил со стены стражник. – Мэр приказал запереть ворота.
– Наверное, он передумал, – пожал плечами Куни. – О мятеже хорошо рассуждать, но, когда пришло время принимать окончательное решение, мэр испугался.
Его догадка получила подтверждение, когда из кустов на обочине появились Тан Каруконо и Кого Йелу и присоединились к ним.
– Мэр вышвырнул нас из города, потому что знает, что мы твои друзья, – сказал Кого. – Вчера он услышал, что мятежники побеждают, и пригласил нас на обед, чтобы обсудить, как ему перейти на нашу сторону, но сегодня ему сообщили, что император наконец отнесся к восстанию серьезно и намерен прислать для его подавления имперскую армию, и он принял другое решение. Наш мэр подобен листу, танцующему на ветру.
Куни улыбнулся:
– Боюсь, теперь ему уже поздно еще раз менять решение.
Попросив лук у одного из своих людей, он вытащил из рукава заранее приготовленный шелковый свиток, привязал к стреле и, оттянув тетиву, отправил в Дзуди.
– Теперь нам остается только ждать.

Куни предвидел, что нерешительный мэр может передумать, поэтому заранее послал нескольких своих людей в Дзуди. Остаток дня они провели на улицах, где распространяли слухи о герое Куни Гару, который ведет армию повстанцев, чтобы освободить Дзуди от владычества Ксаны и вернуть город возродившемуся Кокру.
– Никаких налогов, – шепотом передавалось из уст в уста. – Никаких принудительных работ. Семьи больше не будут страдать за преступления одного из их членов.
В своем письме Куни просил горожан поднять восстание и прогнать мэра. Оно заканчивалось обещанием: «Вас поддержит освободительная армия Кокру».
Если можно назвать отряд разбойников армией и забыть, что король Кокру понятия не имел, кто такой Куни Гару, то в письме содержалось некое подобие правды.
И горожане сделали так, как просил Куни. На улицах начались беспорядки, и жители, давно возненавидевшие жестокое правление Ксаны, быстро разобрались с мэром и его чиновниками. Тяжелые ворота распахнулись, и горожане с удивлением увидели Куни Гару и его небольшой отряд разбойников, входивший в Дзуди.
– А где армия Кокру? – спросил один из лидеров восстания.
Куни взобрался на балкон ближайшего дома и, оглядев собравшуюся толпу, заявил:
– Вы армия Кокру! Неужели не видите, какой силой обладаете, когда начинаете действовать без страха? Даже если Кокру живет в сердце одного человека, Ксана будет побеждена!
Банальность, но толпа разразилась аплодисментами, и под радостные крики одобрения Куни Гару стал герцогом Дзуди. Кое-кто говорил, что титулы нельзя получать таким простым способом, но никто не обращал внимания на зануд.
Шел конец одиннадцатого месяца. После того как Хуно Крима и Дзапа Шигин увидели свиток с пророчеством в рыбьем брюхе, прошло три месяца.

Глава 9
Император Эриши

Пан, одиннадцатый месяц третьего года правления Праведной Силы 
В Пане всегда вино лилось рекой. Фонтаны в Большом зале для аудиенций дворца выбрасывали вино всех цветов в бассейны, отделанные нефритом, которые соединяли специальные канавки. В результате вина смешивались и в воздух, пропитанный пьянящими ароматами, поднималась пена.
Кастелян Горан Пира предложил юному императору придать бассейнам форму морей, а частям пола, остававшимся сухими, – островов Дара.
Разве это не чудесно – смотреть прямо с трона на королевство? Просто опустив глаза, император увидит темные винные моря и насладится зрелищем министров и генералов, перепрыгивающих с одного острова на другой, перед тем как дать совет своему государю или прийти к нему с рапортом.
Юный император радостно хлопнул в ладоши. Кастелян Пира – точнее, верховный авгур Пира, которого скромность побудила сохранить прежний титул, что, по его словам, позволяло ему чувствовать себя ближе к императору, – постоянно доставлял ему удовольствие своими замечательными идеями! Император Эриши тратил многие часы на вычерчивание диаграмм и управление рабочими, пока они укладывали золотые кирпичи на полу Большого зала для аудиенций, чтобы установить на каждом острове самые важные географические элементы: красный коралл для туфового конуса, олицетворяющего гору Кана; белый коралл для горы Рапа, покрытой ледниками; перламутр для гладких склонов горы Киджи, инкрустированных гигантскими сапфирами, изображавшими озеро Аризузо, и изумрудами для озера Дако. Кульминацией был миниатюрный сад деревьев бонсай, за которыми тщательно ухаживали, – они символизировали огромные дубы Римы. Императору нравилось представлять себя великаном, шагающим по земле и решающим вопросы жизни и смерти на этом маленьком макете своих владений.
Когда министры и генералы приходили к нему с тревожными сообщениями о восстаниях в отдаленных уголках империи, он нетерпеливо от них отмахивался: «Идите обсудите все ваши проблемы с регентом!» Разве они не видят, что он занят: играет с кастеляном Пира, чудесным другом, который всегда уговаривал его не работать слишком много и не отказываться от развлечений, пока он еще так молод? Ведь именно в этом преимущество императора?
– Ренга, – сказал Пира, – что вы думаете о лабиринте из редких рыб и вкусного мяса? На потолке мы можем повесить разные деликатесы, а вы наденете повязку на глаза и попытаетесь выбраться из лабиринта, руководствуясь только вкусом.
Еще одно блестящее предложение. Император Эриши тут же занялся планированием новой забавы.
Если бы кто-то сообщил ему, что люди на островах каждый день умирают из-за отсутствия чашки риса, он был бы удивлен.
– Почему они так настаивают на рисе? Мясо гораздо вкуснее!

Глава 10
Регент

Пан, одиннадцатый месяц третьего года правления Праведной Силы 
Регент Крупо не получал удовольствия от своей должности.
Кастелян Пира объяснил императору, что лучший способ почтить его отца – построить великий Мавзолей, дом вечной загробной жизни, который будет еще прекраснее, чем дворец в Пане. Из-за того что мать императора давно умерла – умудрилась вызвать неудовольствие Мапидэрэ, – его отец остался единственным родителем, которого он мог прославлять. Разве Кон Фиджи, великий мудрец ано, не учил, что ребенок всегда должен чтить родителей?
Но воплотить мечту в реальность должен был Люго Крупо. Именно ему предстояло превратить детские рисунки императора в настоящие планы, отыскать людей для их осуществления и приказать солдатам заставить ленивых рабочих исполнять свой долг.
– Зачем ты наполняешь голову императора глупыми мыслями? – спросил Крупо.
– Регент, вспомните, как мы оказались там, где сейчас находимся. Разве вы не чувствуете, что призрак императора Мапидэрэ следит за нами?
Крупо почувствовал, как по его спине пробежал холодок, однако, будучи реалистом, не верил в призраков.
– Что сделано, то сделано.
– Тогда почувствуйте, что глаза всего мира наблюдают за нами, хотят увидеть знаки нашей преданности. Как вы сказали, иногда слугам трудно выразить свою верность. Считайте, что монумент императору Мапидэрэ – это возможность для нас заслужить безмятежность ума и уверенность в будущем.
Крупо кивнул, принимая мудрость слов Пиры. Он превратил тысячи людей в рабов в память о мертвом императоре, не обращая внимания на их протесты. Для достижения высокой цели необходимы жертвы.
Ранее они договорились с Пирой, как разделят власть. Он будет регентом, держателем печати Ксаны и тем, кто осуществляет задуманное. Пира станет другом и голосом императора. Вместе они будут дергать за ниточки, управляя марионеткой по имени император Эриши. Тогда он считал, что заключил удачную сделку и оказался в более выгодном положении. Позднее его уверенность поколебалась.
Да, он обожал власть, чем больше власти, тем лучше, и, когда Пира обратился к нему со своим отчаянным планом, сразу ухватился за представившуюся возможность. Но реальная власть оказалась совсем не такой приятной, как Крупо рассчитывал. Да, он получал удовольствие, наблюдая, как другие министры и генералы боятся его и выказывают почтение, но регенту приходилось делать так много скучной работы! Он не хотел знать про сбор урожая, не хотел читать петиции голодающих крестьян, доклады о дезертирах из отрядов рабочих, призванных на принудительные работы, а в последнее время еще и рапорты командиров гарнизонов, где они жаловались на повстанцев. Почему они не в состоянии сами разобраться с разбойниками в областях, за которые отвечают? Они солдаты, и это их работа.
Он без конца передавал другим свои полномочия, но они приходили к нему, когда требовалось принять решение.
Люго Крупо был ученым, человеком науки, его тошнило от необходимости вникать в такие мелкие проблемы. Он хотел быть зодчим великих свершений, создателем нового свода законов и новой философии, которая останется в веках. Но откуда взять время на философию, если люди стучат в твою дверь каждые четверть часа?

Крупо родился в Кокру во времена, когда оно было сильнейшим среди постоянно воюющих королевств Тиро. Его родители, бедные пекари из маленького городка, погибли в одном из пограничных конфликтов. Его же поймали разбойники и отправили в Хаан, самое просвещенное из королевств Тиро, чтобы продать в качестве бесправного слуги в Гинпен, столицу Хаана, но на улицах города солдаты напали на разбойников и освободили Крупо.
Обычно мальчики, оказавшиеся в положении Крупо, не имели особых надежд на будущее, но ему повезло: когда он просил милостыню на улицах Гинпена, случилось так, что мимо проходил великий ученый Ги Анджи, знаменитый юрист и советник многих королей.
Ги Анджи, будучи человеком занятым, как многие другие жители Гинпена, научился ожесточать свое сердце и не обращать внимания на наводнявших улицы столицы оборванцев и нищих, которые рассказывали трогательные истории о своих злоключениях – никто бы не сумел понять, кто из них говорит правду, – но в тот день увидел нечто особенное в темных глазах Крупо, какую-то искру стремления к большему, а не просто бесконечный голод и страх. Он остановился и поманил мальчика к себе.
Так Крупо стал учеником Анджи. Нет, он не был одним из тех счастливцев, что усваивали новые знания без всяких усилий, вроде Тана Феюджи, не по летам развитого сына знаменитого ученого Хаана и любимца Ги Анджи. Крупо пришлось очень нелегко, когда он приспосабливался к школе Анджи.
Любимый метод обучения Анджи состоял в том, чтобы вовлечь в дискуссию всех учеников, задавая им тщательно продуманные вопросы, которые проверяли их понимание предмета, поставить под сомнения выводы и вывести их на новые горизонты мышления.
В то время как Феюджи всегда мог дать три различных ответа на любой вопрос Анджи, Крупо приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы просто понять суть того, о чем его спросили, да и вообще он должен был напряженно трудиться, чтобы добиться хотя бы небольшого продвижения вперед. Он потратил много времени на освоение алфавита зиндари и еще больше – на изучение логограмм, необходимых для чтения простейших трактатов Анджи. Наставник часто терял терпение при обучении Крупо и в отчаянии поднимал руки. Разговаривать с умницей Феюджи было гораздо приятнее.
И все же Крупо упорно двигался вперед. Больше всего на свете ему хотелось порадовать наставника Анджи, и, если для этого приходилось сотни раз вырезать и писать одну и ту же логограмму, он делал это без малейших жалоб. Крупо стал настоящим воплощением усердия, тратил каждую минуту на занятия: читал во время еды; никогда не играл с другими мальчиками; сидел на острых камешках, а не на мягких циновках, чтобы постоянно концентрироваться и не засыпать.
Постепенно Крупо стал одним из лучших учеников Анджи. Когда разговор заходил о королях, наставник часто повторял, что за его долгую жизнь только Феюджи и Крупо понимают все, чему их учат, после чего у них появляются собственные идеи.
Покинув школу Анджи, Крупо попытался стать советником при дворе Кокру, у себя на родине. И хотя король относился к нему с уважением, Крупо так и не получил официальной должности, поэтому, чтобы заработать на жизнь, ему приходилось читать лекции.
Кроме того, каллиграфия Крупо вызывала особое уважение у образованных людей. По аналогии с тщательно составленными эссе и безупречно выстроенными аргументами Крупо вырезал свои восковые логограммы с чувствительностью ребенка и страстной энергией фехтовальщика, а буквы зиндари выходили из-под его кисточки подобно стае диких гусей, пролетающих идеальным строем в ночном небе. Многие пытались имитировать почерк Крупо, но лишь единицам удавалось хотя бы приблизиться к его виртуозной манере.
И все-таки в похвалах, которые слышал Крупо, присутствовала некая снисходительность. Многих поражало, как человек столь низкого происхождения мог быть создателем на удивление изящных слов. За признанием скрывалось отторжение, словно напряженная работа Крупо не могла сравниться с естественным сиянием Феюджи.
Крупо никогда не был столь же знаменитым, как Тан Феюджи. Тан стал премьер-министром Хаана в возрасте двадцати лет, а его эссе об управлении стали более популярными, чем все, что написал Крупо. Даже король Ксаны Реон, будущий император Мапидэрэ, который редко говорил что-то хорошее об ученых Шести королевств, сказал, что произведения Феюджи весьма поучительны.
Сам Крупо считал эссе Феюджи безжизненными, слишком витиеватыми и лишенными логики. Рассуждения о «добродетельном правителе», «гармоничном обществе» и «пути равновесия» вызывали у него отвращение. Эти сочинения были подобны воздушным замкам – высокая риторика, великолепно составленные фразы и полное отсутствие фундамента.
Феюджи верил в правителя, который будет действовать мягко, не станет навязывать свою волю людям, и тогда народ начнет напряженно работать и проявлять инициативу. Такой подход представлялся Крупо безнадежно наивным. Его опыт жизни в раздираемых войной королевствах Тиро мог научить лишь одному: простые люди не многим лучше животных, которых следует пасти и держать за изгородью, а все решения надлежит принимать людям, обладающим даром предвидения.
Сильному государству требуются суровые законы, которые необходимо внедрять эффективно и без малейшей пощады. Крупо знал, что в глубине души все короли и министры согласны с ним, а не с Феюджи. Люго говорил то, что они хотели услышать, однако они продолжали осыпать похвалами и почестями только Феюджи. Письма, отправленные в Сарузу, столицу Кокру, в которых он предлагал свои услуги, так и остались без ответа.
Крупо был подавлен и невероятно завидовал успехам Феюджи, поэтому отправился к Ги Анджи.
– Наставник, я работаю намного больше, чем Тан. Почему меня уважают намного меньше?
– Тан пишет о мире, каким он должен быть, а не о том, что есть на самом деле, – ответил Анджи.
Крупо склонился перед наставником:
– А как вы считаете – кто из нас пишет лучше?
Ги Анджи посмотрел на него и вздохнул:
– Тан пишет, не думая о том, чтобы доставить удовольствие другим, поэтому люди находят его голос свежим и оригинальным.
Завуалированная критика обидела Крупо.
Однажды, сидя в отхожем месте, он заметил, что крысы здесь тощие и больные, и вспомнил, что крысы, которых он видел в пшеничном амбаре, были толстыми и резвыми.
«Положение человека определяется не его талантами, – подумал Крупо, – а местом приложения способностей. Ксана сильная страна, а Кокру – слабая. Только глупец идет вниз за тонущим кораблем».
Он сбежал из Кокру и направился ко двору Ксаны, где быстро сумел достичь успехов, поскольку Реон решил, что иметь другого ученика Ги Анджи почти столь же хорошо, как заполучить самого Тана Феюджи, но всякий раз, когда к нему обращались за советом, слышал за словами короля не произнесенный вслух укор: «Если бы только рядом со мной сидел Тан Феюджи, а не этот…»
Сама мысль, что король Реон ценит то, чего не может иметь, выше того, чем обладает, приводила Крупо в ярость. Его угнетало, что он лишь второй, что недостаточно хорош, и он работал все больше и больше, стараясь найти новые способы усиления Ксаны и ослабления других королевств Тиро. Крупо хотел, чтобы однажды король признал: он неизмеримо полезнее, чем Феюджи.
После падения столицы Хаана Гинпена Тан Феюджи попал в плен.
Реон в восторге хвастался своим министрам, среди которых был и Крупо:
– Наконец-то у меня появится шанс переманить великого человека ко мне. Многие на островах восхищаются его мудростью. Среди сторонников Ксаны такие люди полезнее, чем тысяча лошадей или десять генералов. Он лучший из всех ученых, как крубен среди китов или диран среди рыб.
Крупо закрыл глаза, поняв, что никогда не сможет избавиться от тени этого образа, от велеречивого человека, который писал об идеях и избегал правды. Но даже в тех случаях, когда то, что он говорил, оказывалось бесполезным, король Реон хотел, чтобы престижное имя Феюджи упоминалось рядом с его именем.
Однажды ночью Крупо навестил Тана Феюджи в темнице. Охранники знали, как высоко ценит король этого узника, а потому содержали его как гостя. Ему выделили комнату тюремного надзирателя, и охранники обращались с ним уважительно. Он мог делать все, что пожелает, но только в пределах тюрьмы.
– Прошло много лет, – сказал Крупо, увидев старого друга.
Смуглое лицо Тана оставалось гладким, на нем так и не появилось морщин, и Крупо представил, какой легкой была жизнь Феюджи, который сидел за одним столом с королями и герцогами и которому никогда не приходилось зарабатывать на хлеб.
– Слишком много! – воскликнул Феюджи, сжимая руки Крупо. – Я надеялся увидеть тебя на похоронах наставника Анджи, но ты был слишком занят. Наставник в последние годы часто о тебе вспоминал.
– В самом деле? – Крупо постарался пожать руки Тана с той же теплотой, однако чувствовал себя скованно и сильно нервничал.
Они присели на мягкие циновки, устилавшие пол, и чайник со свежезаваренным чаем оказался между ними. Сначала Крупо принял позу мипа рари, держа спину прямо и опираясь всем весом на колени, но сидевший с противоположной стороны стола Феюджи рассмеялся:
– Люго, неужели ты забыл, что мы знали друг друга еще в те времена, когда были мальчишками? Я думал, ты пришел навестить старого приятеля. Почему ты сидишь так, словно собираешься заключить серьезный договор?
Смутившись, Крупо принял позу геюпа, чтобы соответствовать Феюджи: теперь его ягодицы касались циновки, а ноги были скрещены так, чтобы лодыжка одной ноги оказалась под бедром другой.
– Почему ты выглядишь таким смущенным? – спросил Феюджи. – Мне кажется, ты что-то скрываешь.
Крупо поперхнулся и пролил чай.
– Я знаю, в чем причина, – продолжал Феюджи. – Старый друг, ты пришел ко мне, чтобы принести свои извинения за то, что не сумел отговорить короля Реона от его безумной страсти к экспансии.
Крупо спрятал покрасневшее лицо за рукавом, чтобы собраться с мыслями.
– А теперь ты смущен из-за того, что считаешь извинения недостаточными, – ведь Хаан пал, а я здесь в качестве узника, ждущего казни. И ты не знаешь, что сказать.
– Ты знаешь меня лучше, чем я сам, – поставив чашку, пробормотал Крупо и вытащил маленький зеленый фарфоровый флакон, спрятанный в рукаве. – Наша дружба крепче чая. Позволь мне предложить тебе то, что больше подходит для этой встречи. – И вылил жидкость из флакона в пустую чашку, стоявшую перед Феюджи.
– Ты чувствуешь себя виноватым из-за тысяч людей, убитых Реоном во время его бессмысленных войн, – сказал Феюджи. – Ты добрый человек, Крупо, но не позволяй своему сердцу взваливать на себя бремя, ответственность за которое не несешь. Я знаю, ты сделал все возможное, чтобы вразумить тирана, не сомневаюсь также, что ты пытался спасти мне жизнь, но Реон не позволит мне жить после того, как я столько лет бросал ему вызов. Спасибо, старый друг, но я запрещаю тебе испытывать вину! Во всем виноват тиран Реон.
Крупо кивнул, и по его лицу потекли горячие слезы.
– Воистину ты зеркало моей души.
– Давай будем веселиться, а для начала выпьем, – сказал Феюджи и осушил свою чашку.
Крупо выпил вслед за ним.
– О, ты забыл наполнить свою чашку, – со смехом заметил Феюджи. – Там только чай.
Крупо ничего не ответил, потому что ждал. Вскоре выражение лица Феюджи изменилось, он прижал руки к животу и попытался что-то сказать, но из горла его вырвался лишь стон. Попытка встать тоже не увенчалась успехом: Феюджи пошатнулся и упал – а еще через несколько мгновений перестал судорожно дергаться на циновке. Тогда Крупо поднялся на ноги и проговорил:
– Отныне я не второй после лучшего.

После всех прошедших лет Крупо считал, что осуществил свою мечту. У него не было равных, он стал самым могущественным человеком во всех землях. Наконец-то у него появилась возможность показать миру, каков он и насколько заслуживает восхищения и восхваления.
Теперь его будут уважать.
Однако работа не приносила ему удовлетворения, он считал ее мелкой.
– Регент, кого нам следует назначить главнокомандующим армией, которая выступит против повстанцев?
«Повстанцев? Разбойников? Как они могут противостоять натиску имперской армии? Победу одержит даже обученная обезьяна. Почему они тревожат меня такими мелочами? Все очевидно – бюрократы хотят выманить у трона побольше денег и ресурсов. Однако они меня не обманут».
Регент задумался, пытаясь решить, кто из придворных раздражает его больше всего, кого он бы хотел удалить подальше от Пана.
Посмотрев на небольшое святилище Киджи в углу, он увидел груду петиций, которую чиновники сочли срочными. Как бы напряженно он ни работал, всегда оставалось что-то еще. Он решил складывать прошения рядом со святилищем, чтобы бог увидел, как велика его нагрузка, сжалился над ним, вмешался и уменьшил поток дел, постоянно на него обрушивавшихся.
Сверху лежали прошения от одного человека.
Да. Теперь он понял. Это знак самого Киджи. Киндо Марана, министр финансов, бомбардировал Крупо предложениями по улучшению налоговой системы. Болезненный маленький человечек, одержимый такими тривиальными вещами, как налоги и финансы, не мог понять грандиозных мечтаний и общей картины, которые только и были важны для регента.
Поставить старшего сборщика налогов во главе армии, выступающей против разбойников, показалось Крупо восхитительно абсурдным, и он порадовался собственному чувству юмора.
– Пригласите Киндо Марану.
«Может быть, у меня наконец появится время для работы над трактатом о правительстве. И это будет гораздо лучше того, что написал Тан Феюджи за всю жизнь. В десять… нет, в двадцать раз лучше».

Глава 11
Кастелян

Пан, одиннадцатый месяц третьего года правления Праведной Силы 
Кастелян – это лишь возвеличенный дворецкий, часто думал Горан Пира. В прежние времена королевств Тиро кастелян возглавлял оборону замка и с ним обращались как с представителем знати. В наши дни его обязанности состояли в разборе ссор между императорскими женами, наказании слуг, сведении дворцового бюджета (пусть и бюджета большого). Ну и конечно, он был партнером для игр юного императора.
Пира унаследовал свою должность от отца, который служил отцу императора Мапидэрэ, королю Дэзану. Пира вырос в старом дворце, в прежней столице Ксаны Крифи, на реке Руи, и там играл с молодым принцем Реоном. У обоих часто случались неприятности из-за того, что подглядывали в окна молодых жен отца Реона.
Когда их ловили, Пира всегда говорил, что это была его идея, что именно он убедил принца ступить на плохую дорожку. В результате его регулярно пороли.
– Ты очень смелый, – говорил Реон. – Настоящий друг.
– Ре, – отвечал ему Пира, морщась от боли после очередной порки, – я всегда буду твоим другом, но в следующий раз постарайся не шуметь.
Дружба пережила восхождение Реона на трон Ксаны и, более того, сохранилась в годы войны и покорения Тиро, когда Пира часто утешал Реона, если тот негодовал из-за неудач в сражениях или дипломатического оскорбления. Пира даже сумел пережить эксцентричное поведение Реона после покорения Шести королевств, когда король превратился в императора Мапидэрэ. Одно движение мизинца императора заставляло трепетать министров и генералов; но, когда они покидали зал для аудиенций и возвращались в жилые покои дворца, император вновь становился прежним Ре, другом детства Пиры.
Но всему когда-то приходит конец: закончилась и их дружба, – а виной тому была госпожа Маинг.
Маинг, дочь герцога, который отказался сдаться армии Ксаны, родилась в Аму. Ее взяли в плен, привезли в Пан, где император Мапидэрэ строил новую столицу, и определили посудомойкой на кухню.
Пира никогда не обращал особого внимания на женщин дворца – в противном случае не сохранил бы свою должность: кастелян, не способный противостоять искушению многочисленных жен и пленниц своего господина, едва ли мог рассчитывать на успешную и долгую карьеру.
Пира был женат на девушке из Ксаны, выбранной для него родителями. Они вели себя друг с другом вежливо, но редко проводили время вместе, ведь Пира почти всегда находился рядом с Реоном. У них не было детей, но Пиру это вполне устраивало. Он не считал жизнь кастеляна настолько замечательной, чтобы ему хотелось передать свою должность сыну.
Пира давно научился сдерживать свои мужские желания, но Маинг сумела разбудить в нем дремавшие чувства – возможно, потому, что никогда не жаловалась на судьбу, несмотря на то что из дочери герцога превратилась в рабыню. Или причина крылась в том, что она не считала себя рабыней, высоко держала голову и смотрела прямо в глаза? И еще она умела находить радость в самых простых вещах, учила других служанок извлекать музыку из текущих кранов или при помощи пальцев и теней, которые отбрасывал гигантский очаг, показывала танцующих кукол на стене. Пира не находил ответа, но знал, что полюбил Маинг.
Они начали разговаривать, и Пира почувствовал, что она единственный человек, способный понять его по-настоящему. Маинг увидела в нем человека, а не обычного кастеляна, исполняющего свои обязанности. Она знала, что иногда он пишет стихи о тающих по весне льдах и о летних звездах, медленно парящих в небе, об одиночестве в толпе, о пустоте в сердце, вызванной бесконечными прикосновениями к серебру и золоту, но только не к дружеской руке.
– Я лишь возвеличенный раб, – сказал ей Пира и понял, что так и есть. – Мы оба не свободны.
Наконец, рядом с ней он понял, что такое настоящая близость. И если прежде считал, что близок с Ре, то теперь стал понимать, что подобным отношениям необходимо равенство.
Однажды вечером император Мапидэрэ устроил прием для своих генералов, и Пира ждал его окончания, чтобы обратиться к государю с просьбой, когда у него будет хорошее настроение. Он решил попросить Ре, своего старого друга и товарища по детским играм, освободить Маинг от обязанностей на кухне и позволить им жить вместе.
В тот вечер Маинг подавала рыбу-меч, и, когда проходила перед столом императора с блюдом в руках, Мапидэрэ обратил внимание на ее тонкую талию и струящиеся каштановые волосы. С удивлением рассматривал он вещь, которая давно принадлежала ему, но государственные дела мешали ею насладиться.
В ту ночь скуки ради он призвал ее в свою постель, и она стала госпожой Маинг, еще одной из множества его жен. Мапидэрэ так и не выбрал императрицу, предпочитая новое старому.
Когда Пира узнал об этом, его сердце умерло.
И хотя о такой судьбе мечтали все рабыни, Маинг выглядела испуганной, а не радостной, увидев на следующее утро Пиру, который пришел будить императора. Она избегала смотреть ему в глаза, а он старался ничем не выдать своего отчаяния, так как в мыслях уже попрощался с ней.
Вскоре госпожа Маинг забеременела, и все придворные и слуги стали горячо ее поздравлять: ведь после рождения ребенка ее положение во дворце значительно улучшится, – но она ничего не отвечала на поздравления. И по мере того как рос ее живот, она сама становилась с каждый днем все более отстраненной.
Ребенок, мальчик, родился на два месяца раньше срока, однако оказался здоровым и крепким и весил столько же, сколько любой доношенный. Врача охватили подозрения, и, отослав прочь слуг и нянюшек, он целый час допрашивал госпожу Маинг, а когда наконец узнал правду, тут же направился к Пире.
С тех пор Пира мысленно переживал тот день тысячи раз. Мог ли он спасти своего сына? А Маинг? Удалось бы заставить врача молчать при помощи золота и самоцветов? Следовало ли ему упасть к ногам императора и умолять о прощении? Неужели он трус, поскольку не сумел защитить тех, кого любил? Пира столько раз представлял, как все бросает и они с Маинг убегают на маленькой рыбачьей лодке. И пусть им потом пришлось бы всю жизнь оглядываться через плечо, но она осталась бы в живых. Проблема в том, что, как бы ни развивались события, заканчивалось все одинаково: уничтожением всей его семьи – родителей, жены, остальных родственников. Предательство отравляет кровь, и этот грех разделяет семья.
Пира не видел способа поступить иначе, поэтому пришел к императору Мапидэрэ и поведал о подозрениях врача.
– Кто отец? – сразу пришел в ярость тот.
– Она не говорит, – мертвым голосом ответил Пира.
Ему хотелось все рассказать другу, объяснить, что встретил Маинг еще до того, как тот захотел ее, и что никакого преступления они не совершили. Однако, будучи кастеляном, он прекрасно знал законы. Любая рабыня принадлежала императору, даже если он никогда к ней не прикасался, не помнил имени и лица. Они совершили измену в тот самый момент, когда Пира взглянул на Маинг не как на вещь, принадлежащую императору, поэтому он смотрел и молчал, когда мальчика удавили на глазах у госпожи Маинг; он смотрел и молчал, когда имперская стража душила саму Маинг, а потом избавился от тел, стараясь сохранять бесстрастное лицо, когда его руки касались ее холодной кожи.
В тот день Пира дал себе клятву отомстить за Маинг: уничтожить дом Ксаны и совершить настоящую, впечатляющую измену.

– Кастелян, они без конца мне надоедают разговорами о восстании. Что я должен сделать?
– Ренга, они всего лишь разбойники и преступники, недостойные вашего внимания. Вы унизите себя, если потратите хотя бы секунду своего времени, думая о них. Объявите, что всякий, кто привлечет ваше внимание к таким жалким мелочам, будет предан смерти. Пусть обо всем позаботится регент.
– Ты мой единственный настоящий друг, кастелян: всегда знаешь, что для меня лучше.
– Благодарю вас. Итак, чем мы сегодня займемся? Быть может, посетим императорский зоопарк и аквариум, чтобы вы могли погладить детеныша крубена? Или посмотрим на новых девственниц, привезенных из Фасы?

Охота на оленя

Глава 12
Мятеж набирает силу

Большой остров, третий месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Пока в игрушечной империи Эриши рекой текло вино и искрились самоцветы, в настоящей воцарился хаос.
К этому времени под флагом пророчества рыбы, под командованием Хуно Кримы и Дзапы Шигина собралось двадцать тысяч человек. На севере Фасы они отыскали истинного наследника трона Кокру, двадцатитрехлетнего пастуха, и прямо в окружении своего стада он взошел на трон под именем короля Туфи.
И хоть провел всю жизнь в деревне и командовал разве что овцами, молодой человек быстро принял на себя бразды правления, причем с легкостью и изяществом.
– Смотри, – сказал Рато Миро брату, – видно, королевская кровь особенная. Иначе как еще объяснить, что юноша, которого воспитывали крестьяне, так уверенно управляет целым королевством! Какое величие, какая уверенность!
Дафиро закатил глаза:
– Если бы ко мне подошли хорошо одетые люди и сообщили, что судьбе было угодно сделать меня королем, если бы следовали за мной целый день и вели себя так, словно я умный и мудрый, кивали всякий раз, когда я что-то скажу, если бы они дали мне большую тяжелую корону, желтую шелковую мантию и посадили на трон, я бы вел себя уверенно и по-королевски, как будто просидел на нем всю жизнь.
– Ну, я не знаю, – сказал Рато, с сомнением глядя на брата. – Ты хорош только в тех случаях, когда командуешь мной. И если на тебя надеть мантию, ты будешь похож на цирковую обезьяну.
В большом старом храме Огня и Льда, расположенном в центре Сарузы, Туфи молился богиням Кане и Рапе, защитницам Кокру.
– Велики грехи Ксаны, – сказал он собравшейся на площади толпе, – но настал день расплаты. Все королевства Тиро восстали, и скоро мир станет таким, каким должен быть.
Перед ревущей от предвкушения толпой король Туфи даровал Криме титул герцога Напи, маршала Кокру, а Шигину – герцога Канфина, вице-маршала Кокру. Они получили приказ атаковать силы Ксаны, пока не будут освобождены все земли Кокру. Крима и Шигин вышли из Сарузы во главе армии, и люди осыпали их цветами и белым песком с пляжей Сарузы.
– Вот это жизнь! – воскликнул Рато Миро, расточая улыбки хорошеньким девушкам, которые стояли вдоль улиц и приветствовали их армию.
– Мы еще не встретили настоящую армию Ксаны, – заметил Дафиро Миро. – Не спеши радоваться.

Семена мятежа разносились повсюду, куда дул ветер, и вскоре все покоренные королевства Тиро взошли, точно побеги бамбука после долгой зимы.
В северной части Большого острова, Шилуэ, внук последнего короля Фасы, вернул себе трон в Боаме, и очень скоро его войско насчитывало десять тысяч солдат.
На востоке потомок боковой ветви правящего дома Гана объявил себя королем Дало из Гана, страны богатства и культуры. Гарнизон Ксаны в Тоадзе, прежней столице Гана на острове Волчья Лапа, сдался, не выпустив ни одной стрелы. Гарнизон стал называться королевской гвардией Гана, а его командир, представлявший прежде империю Ксана, с радостью принял титул графа. Ган тут же захватил корабли военно-морского флота Ксаны, стоявшие в гавани Тоадзы, и король Дало приготовился к вторжению на Большой остров в намерении вернуть себе богатые пойменные земли древнего Гана.
Между тем города полуострова Маджи, находившиеся к югу от пустыни Сонару, заявили о своей независимости. В прежние времена Маджи находился под переменным владычеством Кокру и Гана, и теперь его города изворотливо присягнули в частичной верности и тому и другому королевству.
На западе народ Аму, известный изяществом и мудростью, возродил свое государство на красивом острове Арулуги, в то время как прежние территории Аму на Большом острове все еще находились в руках Ксаны.
Восставшая Рима с помощью Фасы быстро вернула себе земли, находившиеся к северу от горных хребтов Даму и Шинанэ. Солдаты Римы также продвинулись – насколько им хватило отваги – к южным склонам гор. Теперь у Римы появилась надежда, что в случае падения Ксаны они смогут заявить о контроле над территориями, из-за которых постоянно спорили со старым Аму.
Из всех Шести королевств только Хаан полностью оставался во власти Ксаны, однако существовало правительство в изгнании, и король Хаана Косуги, который сдался на милость императора Мапидэрэ тридцать лет назад, когда был совсем молодым человеком, теперь жил в Сарузе в качестве гостя недавно взошедшего на трон короля Туфи из Кокру.
– Скоро ты снова увидишь Гинпен, – обещал Туфи Косуги.
Косуги, с седой всклокоченной бородой, затуманенными глазами, нервно смотревшими с морщинистого лица, похожего на темную затвердевшую лаву, кивнул, но как-то неуверенно, словно не мог поверить в истинность произошедших несколько месяцев назад перемен. Ксана казалась несокрушимой, а мечта о восстановлении независимости Хаана – несбыточной сказкой.
Туфи пригласил всех королей возрожденных Шести королевств присоединиться к нему в Сарузе для большого военного совета, где они изберут принцепса и примут решение о дальнейших совместных действиях.

Глава 13
Киндо Марана

Большой остров, третий месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Киндо Марана и представить себе не мог, что настанет день, когда он отложит счеты, наденет доспехи и пристегнет к поясу меч.
Он предпочитал наблюдать, как имперская сокровищница наполняется деньгами, собранными со всех островов, а не думать о необходимости убивать. Он хотел тратить свое время на изобретение новых способов отслеживания неплательщиков налогов, а не планировать стратегию сражений и изучать отчеты о боевых потерях.
Он хорошо учился: у него оказался талант к цифрам – и успешно продвигался вверх по бюрократической лестнице. Он с удовольствием пересчитывал стопки монет, мешки с бобами, рисом, сорго и пшеницей, рулоны тканей, кувшины с маслом, связки сушеной рыбы и раковин, мотки шерсти и банки с рыбьей чешуей. Он находил удовольствие в классификации разных вещей, в раскладывании их на правильные места и проверке соответствия списков.
Киндо Марана посчитал бы себя счастливым, если бы мог заниматься этим до ухода на покой, но регент предельно точно сформулировал приказ. Каким-то непостижимым образом карьера чиновника, который не сражался ни одного дня в своей жизни, круто изменилась и он стал маршалом Ксаны, командующим всеми сухопутными, морскими и воздушными войсками.
Роль слуги остается неизменной: он должен со всем возможным старанием выполнять свои обязанности, – и Марана решил начать с того, что умел делать лучше всего: произвести опись имевшихся в его распоряжении сил.
Номинально сухопутная армия Ксаны насчитывала сто тысяч человек, но Киндо Марана знал, что ежегодные проверки собранных налогов никогда не сходились, а потому сомневался, что в армии именно такое количество солдат.
Во-первых, следовало начать с контроля. Император полностью контролировал территорию исконных островов Ксаны – Дасу и Руи, остров Полумесяца на северо-западе, остров Экофи на юго-западе и часть территории, имеющей форму бабочки, на Большом острове, состоящей из плодородных полей Гэфики и Гэджиры. Высокие пики гор Даму и Шинанэ, широкая долина реки Лиру и водопады на реке Сонару сейчас находились во власти мятежников – как и смертельно опасные просторы пустыни Гонлоги.
Империя также полностью контролировала Хаан, северо-западный угол Большого острова, однако гарнизоны на других территориях либо сдались и присоединились к повстанцам, либо оказались осажденными в городах и отрезанными от командования. Этих солдат он не мог прибавить к общей сумме. Выяснилось, что в его распоряжении имеется лишь десятитысячное войско, состоящее из верных частей, расквартированных вокруг Безупречного города.
Во-вторых, даже на тех территориях, которые контролировала Ксана, ситуация была напряженной. Большое число заключенных и рабочих, насильно собранных со всех островов Дара на строительство Мавзолея и Великих туннелей, могли в любой момент превратиться в возмущенную толпу. Они с восторгом примут мятежников из своих родных мест как освободителей, если те сумеют нанести скоординированный удар в сердце империи.
В-третьих, морские и воздушные силы находились в ужасающем состоянии. Содержать в полном порядке огромные воздушные корабли было очень дорого, ведь газ медленно, но верно сочился из шелковых сфер, которые приходилось периодически наполнять, но существовал только один источник такого газа, и многие командующие в мирное время избегали регулярно летать к себе на родину. За исключением нескольких воздушных кораблей, сопровождавших императора Мапидэрэ во время его постоянных путешествий, большая часть воздушного флота Ксаны, участвовавшего в войнах за Унификацию, уже многие годы находилась на земле.
Ну а морской флот и вовсе представлял собой жалкое зрелище. Если не считать кораблей, которые патрулировали северные воды, защищая империю от пиратов, большая часть военных судов стояла в гавани годами: изъеденные червями, они едва оставались на плаву. Такой флот мог лишь стать препятствием при ведении полномасштабной войны.
Наконец, моральный дух в войсках вызывал серьезные опасения. Марана прекрасно понимал, как влияет состояние человека на его работу. В те времена, когда Ксана являлась одним из Семи королевств и еще не стала империей, граждан Ксаны возмущало отношение к ним остальных народов, считавших их грубыми мужланами и полудикими дальними родственниками.
Когда король Реон начал покорение остальных королевств, для содержания войска пришлось поднять налоги, но население Ксаны понимало, что ему следует сражаться за то, чтобы занять достойное место среди других королевств Дара, и люди отдавали свои деньги сборщикам налогов почти добровольно. Все изменилось после того, как в империи наступил мир. Сейчас надежды обуревали повстанцев всех Шести королевств Дара, а солдаты Ксаны в растерянности бежали, охваченные сомнениями в справедливости своего дела.
Закончив тщательные подсчеты, Марана принялся методично улучшать положение. С этой задачей он был хорошо знаком. В последние годы правления Единых Сияющих Небес, а в особенности теперь, в период правления Праведной Силы, дворец постоянно требовал огромных денег из казны, и Марана умудрялся всякий раз их находить.
Он решил для начала превратить пассивы в активы: рабочих, осужденных на принудительные работы, отправить в имперскую армию, а заключенных и рабов освободить – при условии, что проявят себя в сражениях. Для подготовки новобранцев, ветеранов элитных отрядов армии Ксаны повысят до командиров отделений, сержантов, полусотников и сотников в новой, увеличенной армии. Неопытные солдаты будут организованы так, чтобы ни в одной части не оказалось слишком много земляков. Разделенные таким образом, под жестким присмотром ветеранов армии, они могут оказаться весьма эффективными при отражении атак мятежников на владения империи – во всяком случае, на первом этапе.
Девальвация валюты никогда не решает проблем бюджета окончательно, но на некоторое время приносит облегчение, однако настоящее решение проблемы находилось на Руи и Дасу, в исконных землях Ксаны. Марана задумал вернуться туда и создать армию, куда будут входить лишь те, кто верит в Ксану и империю.
Можно забыть о жестоких законах империи, как и о том, что бедняки Ксаны стонут под ярмом империи так же громко, как бедняки в других ее областях. Если он сумеет воспламенить их любовь к стране и мужскую гордость, то свежие войска из Ксаны смогут еще раз покорить Шесть королевств одно за другим, чтобы мечта императора Мапидэрэ снова воплотилась в жизнь. Задача выглядела очень сложной и, вероятно, столь же трудной, как его попытки заставить купцов и фермеров выполнять налоговый кодекс, но ведь он справлялся, и совсем неплохо, так? Быть может, искусство управления армией не слишком сильно отличается от умения собирать налоги; может, регент выбрал его не просто так?
Киндо Марана вздохнул. Работы было непочатый край.

Войска Кримы и Шигина начали войну успешно. Маршалы решили прежде всего освободить южный берег реки Лиру от оставшихся там гарнизонов Ксаны. Русло Лиру патрулировали корабли империи, и еще не пришло время пересекать широкую реку.
Города один за другим сдавались повстанцам, оказывая лишь незначительное сопротивление. Имперские солдаты не демонстрировали особого желания сражаться: открывали ворота, снимали форму и старались раствориться среди мирного населения, когда повстанцы оказывались рядом.
Крима и Шигин объясняли свои легкие победы собственным гением и отвагой. Кому нужны книги о военной стратегии и тактике? Еще один способ старой аристократии надувать щеки. А они вдвоем, простые крестьяне, заставили имперских солдат бежать в страхе перед их знаменами.
Два новоиспеченных герцога никогда не пытались устраивать тренировки и учить своих солдат сражаться в строю. Какой в этом смысл? У них была непобедимая армия, опиравшаяся на справедливый гнев и могущество народа!
Они игнорировали все виды дисциплины и порядок субординации. Каждый солдат из числа повстанцев одевался как считал нужным, а если хотел показать свой мятежный пыл, надевал на голову красную повязку с двумя воронами, символами Кокру, и все шагали с такой скоростью, как им хотелось.
Вооружалась армия также по собственному разумению. Одни брали мечи из имперских арсеналов, другие предпочитали использовать более привычный фермерский инвентарь – косы и вилы. Солдаты не получали жалованья – только то, что забирали у мирных жителей покоренных городов, известных симпатиями к империи. Повстанцы смеялись, шутили, рассказывали истории или даже ложились спать, когда им того хотелось. Когда повстанческая армия подходила к городу, то напоминала гигантскую толпу крестьян, направляющихся на рынок, но горе тому купцу, фермеру, лесорубу или рыбаку, что оказывался на пути повстанческой армии, маршировавшей по Северному Кокру. Товары, деньги, домашний скот, урожай – повстанцы забирали все, что хотели, а свои действия объясняли так: «Мы реквизируем ваше имущество для свободы Кокру. Вы ведь хотите внести свой вклад в освобождение от тирании Ксаны и во славу короля Туфи?»
Любого, кто не соглашался с повстанцами, быстро убеждали при помощи кулаков или чего похуже. Ошеломленные жертвы оставались лежать на земле, глядя, как толпа повстанцев уходит по дороге. Земли, по которым они прошли, напоминали поля после нашествия саранчи.
– Чем мы отличаемся от разбойников? – спросил Рато у брата. Каждый из них нес мешок с добычей, отнятой у купеческого каравана, который встретился им на дороге. – Я не чувствую себя освободителем.
– Не нужно тревожиться, – успокоил его Дафиро, который никогда не был таким богатым, как сейчас. – Твоя работа состоит не в том, чтобы задавать вопросы. Ты должен выполнять приказы маршалов – таковы законы войны. Пусть мудрые головы размышляют над философской стороной вопроса.
Узнав о подвигах новых маршалов Кокру, Фин Цзинду с отвращением махнул рукой:
– О чем только думает король Туфи? Мы ждали, что он воспользуется своим древним наследственным правом и, выбрав благоприятный момент, войдет в Туноа, после чего поставит нас во главе армии Кокру, как бывало во времена твоего деда. Похоже, он не понимает, что от него требуется.
– Все это плохо закончится, дядя, – ответил Мата. – Мы должны добраться до Большого острова. Если король Туфи не идет к нам, значит нам следует отправиться к нему. Кокру вновь необходима твердая рука истинных маршалов Цзинду.

Под трепещущими на ветру флагами Кокру с двумя воронами и знаменами с хризантемами клана Цзинду, восемьсот человек построились на берегу в четкую фалангу. Рядом на волнах покачивались рыбачьи лодки, которые должны были доставить их на Большой остров.
Фин медленно прошел вдоль строя, заглядывая каждому солдату в глаза.
– Благодарю вас. Вы – та причина, по которой возродится Кокру. Для меня честь вести вас в сражение.
Несколько солдат начали скандировать: «Цзинду, Цзинду, Цзинду!» – и вскоре к ним присоединились остальные.
Фин улыбнулся, кивнул и постарался незаметно смахнуть набежавшие слезы.
У него за спиной Мата легко вскочил на крупный валун и теперь возвышался над солдатами во весь свой огромный рост.
– Вы самые храбрые воины Туноа! – прогремел его голос над их головами. – Сейчас мы сядем в лодки, но наше войско вернется обратно только тогда, когда я отрублю голову императору Эриши!
– Цзинду! Цзинду! Цзинду!
– А когда мы вернемся, – выкрикнул кто-то из солдат, – у каждого из нас будет отличный конь и богатые одежды.
Все рассмеялись, и громче всех Мата.
Их смех поднялся ввысь, точно копье, наносящее удар в сердце неба.
Они почувствовали, как переменился и усилился ветер, который теперь дул на юго-запад, в сторону Большого острова. И хотя весна едва наступила, ветер был теплым, как горячее дыхание неугасающего вулкана Кана.
– Мы любимцы госпожи Каны, – шептали друг друга солдаты, – а Мата – ее лучший воин.

В Кокру произошло небольшое извержение горы Кана, и над ее вершиной поднялось облако дыма и горячего пепла.
– Странная стратегия, Киджи. Ты готов направить сборщика налогов против настоящего маршала?
Над кратером пронесся сильный порыв ветра, и тусклая лава стала алой.
– Вы с сестрой всегда свысока смотрели на Ксану – и много пользы вам это принесло?
– Я не понимаю, как счеты могут победить клинок.
– Не забывай о варварской дубинке с зубами. Я знаю, почему ты выбрала кровожадного смертного, жаждущего мести.
Ледники на горе Рапа треснули и слегка сместились.
– Ну так просвети нас.
– Вы считаете, что он похож на Фитовэо, и надеетесь, что сможете привлечь бога войны на вашу сторону при помощи этой уловки. Если Фитовэо решит сделать клинки одной из сторон прочнее, если лошади другой будут уставать быстрее, то технически он не нарушит нашего соглашения, и мы не сможем обвинить его в прямом вмешательстве.
– А ты выбрал себе чемпиона, потому что рассчитываешь заполучить Луто, который захочет оказать помощь этому счетоводу. Твой замысел столь же прозрачен, как озера у подножия гор.
– Что ж, мы увидим, чей выбор окажется более привлекательным.

Как только они высадились на Большом острове, Фин Цзинду захотел сразу двинуться к Сарузе, но у Маты возникла другая идея.
– Я хочу посмотреть на этого Хуно Криму своими глазами. Не знаю, как говорить с королями и послами, но мне известно, что следует сказать солдату. Возможно, он отличается от своих собратьев и король Туфи поставил его над нами не просто так.
– Я буду ждать тебя возле Сарузы с восемьюстами добровольцами, – сказал Фин. – И пусть близнецы ускорят твой шаг. – Но когда Мата отошел от него на достаточное расстояние, он вздохнул и покачал головой: – Ты понапрасну теряешь время, дитя. Даже король не в силах отличить бриллиант от белого топаза, если у него нет твердой поверхности для сравнения.
И Мата один поехал на запад через бескрайние долины и холмы Кокру следом за войском Кримы и Шигина. Мата всегда был слишком тяжелым и высоким для большинства лошадей, и Фин не смог обучить его верховой езде за то время, что они жили в ссылке, далеко от семейного замка. Для молодого человека долгое путешествие стало отличной возможностью освоить это непростое искусство. Коня для него купили за большие деньги на рынке возле Сарузы – таких скакунов выращивали в Ксане, и он был крупнее и сильнее большинства лошадей Кокру.
Мата обнаружил, что ему нравится находиться рядом с лошадьми, обладавшими врожденным инстинктом подчинения, поскольку они давно привыкли к такому положению вещей. И пока ехал, Мата размышлял о сложном танце лошади и всадника, о согласованности действий, необходимых для спокойной езды, похожей на взаимные обязательства, возникающие между вассалом и господином, между подданными и королем.
Но даже для могучего скакуна из Ксаны Мата оказался слишком тяжелым. Через несколько дней напряженной скачки за Кримой и Шигином лошадь была совершенно измучена, несмотря на то что Мата старался за ней ухаживать. Возле города Диму, расположенного в устье реки Лиру на западном берегу Кокру, лошадь споткнулась и сломала ногу, и Мата вылетел из седла. Одним быстрым ударом На-ароэнны он избавил своего скакуна от страданий, хоть его сердце и разрывалось от горя.
Сморгнув нежданно набежавшие горячие слезы, он напомнил себе, что теперь нуждается в подходящей лошади, так же как Кокру – в настоящем маршале.

Когда Шигин предложил отыскать истинного наследника трона Кокру, чтобы сделать их восстание правомочным, эта мысль показалась Криме удачной, но сейчас у него такой уверенности уже не было.
Они с Шигином рисковали своими шкурами, подняв знамя борьбы с Ксаной. Именно за ними солдаты были готовы следовать, именно они освобождали один город за другим от имперских войск, однако этот юноша, совсем еще мальчик, ничего не сделал, если не считать того, что восседал на троне Кокру. Он давал самые противоречивые указания, а Шигину и Криме приходилось повиноваться.
Это казалось им неправильным.
Что касается пророчества, оно было уловкой, которую они придумали, но теперь Крима не хотел так о нем думать. Разве потом события не развивались именно так, как было предсказано? Разве они не одерживают одну победу за другой? Быть может, сами боги решили подбросить им с Шигином идею о свитке. Быть может, боги двигали его руками, когда составлял послание и засовывал свиток в брюхо рыбы, быть может, он сам лишь инструмент в руках богов…
Почему не думать о пророчестве именно так? Кто может с уверенностью утверждать, что боги действуют иначе? Ведь мудрецы бьются над этой загадкой много лет.
Недальновидный Шигин лишь посмеивался, когда Крима делился с ним своими сомнениями.
– Ты думаешь, моя писанина пришла к нам от богов? Ха-ха! Просто я вспомнил слова из одной старой пьесы.
И все равно Крима считал пророчество чем-то потусторонним, истинным знамением богов. И лишь Шигин мог это оспорить…
В пророчестве говорилось, что он станет королем, а не просто герцогом Напи и маршалом Кокру. Королем!..

Весть о том, что Крима объявил себя королем Западного Кокру, вызвала в Сарузе сильные волнения. Советники короля Туфи потребовали, чтобы король немедленно лишил Криму всех титулов и отправил карательный отряд с приказом схватить его и придать суду за измену.
– Схватить и вернуть сюда? – с горечью спросил король Туфи. – И как именно? Большая часть армии под его командованием, солдаты с самого начала следовали именно за ним. В некотором смысле я его понимаю: он проделал всю работу – почему же слава должна достаться мне?
Советники смолкли.
– Следует радоваться, что он объявил себя королем только Западного Кокру. Мне ничего не остается, кроме как отправить ему свои поздравления.
– Но это создаст прецедент, – заволновались советники. – Не существует такого понятия, как «Западный Кокру».
– Все, что мы сейчас делаем, происходит впервые. Кто мог предвидеть, что империи будут трепетать перед двумя рабочими, которые решили, что им больше нечего терять? Почему нельзя создать новые королевства Тиро? Многие вещи в мире становились реальностью, когда народ начинал в них верить. Крима объявил себя королем, и у него есть двадцать тысяч вооруженных солдат, которые его поддерживают. Мне представляется, это очень серьезный довод. Мы сделаем как должно: поприветствуем нового короля Тиро.
И к Кримо отправили королевского посланца с поздравлениями по поводу его коронации.

– Подумать только, мы знаем короля с тех времен, когда он был одним из нас, – удивленно сказал Рато, глядя на короля Хуно, сидевшего на троне в дальнем углу банкетного зала, где раньше находилась конюшня кавалерии Ксаны в Диму, крупного порта в устье реки Лиру. – Ведь именно я вскрыл брюхо рыбы, где лежал свиток.
Конюшня оказалась единственным зданием нужной формы и размеров для целей короля Хуно, хотя и не отличалась чистотой. Сдавшимся имперским солдатам приказали привести ее в порядок для пира и коронации, и три дня они мыли и чистили конюшню, обрызгали пол водой с ароматом морской розы, чтобы избавиться от запаха. Кроме того, все окна держали открытыми, несмотря на то что шел дождь. Но все было напрасно: вонь от лошадей, годами находившихся в конюшне, не мог перебить запах ни потных тел, ни дешевого вина, ни плохо приготовленной пищи.
Сюда перенесли столы, которые собрали со всех таверн города, и из них составили огромный неровный стол для пира, а вместо скатерти использовали сшитые вместе занавески и флаги. В зале, куда набилось множество народа, царил полумрак, поэтому повсюду горели факелы и свечи. Люди веселились и радовались, но… не так, как на королевских приемах.
– Он никогда не был таким, как мы с тобой, – заявил Дафиро. – Нам не снились пророчества с обещанием короны. Пожалуй, тебе лучше помалкивать, что мы вообще видели ту рыбу: у меня такое чувство, что королю не понравится история о его скромном происхождении.

Чтобы заручиться поддержкой богов, Хуно Крима собрал каменщиков, плотников, скульпторов и жрецов – почитавших всех богов – в Диму и приказал им за три дня создать восемь совершенно новых статуй богов Дара, подходящих для коронации.
– Ма… э-э-э… сир, – попытался возразить главный жрец Фитовэо, который был смелее остальных, – невозможно создать статуи для такой высокой цели всего за три дня. В моем храме десять скульпторов трудились целый год, чтобы высечь статую Фитовэо. Требуется время, чтобы собрать необходимые материалы; чтобы нарисовать достойные эскизы, обладающие сходством; выполнить резьбу и уложить золотую фольгу; написать лики… Вы требуете невозможного.
Крима презрительно посмотрел на жреца и сплюнул на пол. «Я заставил дрожать императора, восседавшего на троне, я инструмент в руках богов, выражающий их волю. Кто этот червяк, как он смеет указывать мне, что возможно, а что – нет?»
– Ты говоришь, что потребуется десять человек и целый год для создания одной статуи. Но я могу дать тебе хоть тысячу. Они наверняка смогут проделать ту же работу за три дня.
– Если следовать такой логике, – возразил жрец, – то девять женщин смогут родить для вас ребенка за один месяц.
Дерзкий тон жреца привел Криму в ярость. Служителя богов тут же назвали богохульником – ведь он осмелился усомниться, что их волю возможно исполнить быстро, – после чего публично казнили: вспороли живот перед храмом Фитовэо, чтобы все могли увидеть, какими спутанными стали его внутренности из-за упрямства и душевной слепоты.
Остальные жрецы заверили короля Хуно, что его логика справедлива, и дали обещание работать не покладая рук.
Так что теперь восемь гигантских статуй богов стояли по сторонам огромного банкетного зала-конюшни. Из-за отсутствия времени жрецы и рабочие не могли гордиться проделанной работой. Статуя Тутутики, к примеру, была сделана из снопов пшеницы, наскоро обернутых тканями. Неровности кожи замазали штукатуркой, поверх которой наложили толстый слой слишком яркой краски. В результате получилось нечто, больше напоминающее чучело, чем статую богини красоты.
Остальные боги выглядели еще хуже. Для их статуй использовали смесь самых разных материалов: камни и древесину, оставшиеся после строительства храмов, осколки крепостных стен, мусор, собранный на берегу Лиру, набивку старых зимних одеяний. Отчаявшиеся рабочие даже разобрали несколько соседних домов, чтобы добыть хоть что-то полезное. Все статуи стояли в неестественных позах, что упрощало задачу, но не имело ни малейшего отношения к характеру богов. Их лица получились предельно грубыми, а сверху художники наложили еще и золотую краску, которая даже не успела просохнуть.
Статуя Фитовэо вышла самой уродливой. После казни старшего жреца его помощник решил, что безопаснее всего разбить на куски статую, стоящую в храме, перенести осколки в конюшню и снова собрать вместе. Жрецов Фитовэо уже не беспокоил факт святотатства – угроза страшной публичной казни быстро изменила доктрины. Перевозка осколков сюда и соединение их воедино при помощи толстого слоя штукатурки оказались грандиозным предприятием, и его удалось закончить лишь в самый последний момент.
Людям, которым пришлось выполнять эту работу, очень повезло – в их распоряжение предоставили крупную ломовую лошадь. Крима и Шигин захватили ее вместе с другими обитателями конюшни, и поначалу удивительный конь поражал воображение победителей: он был вдвое длиннее самых больших скакунов Ксаны и почти в полтора раза выше. Гигантский угольно-черный конь с развевающейся гривой казался скакуном великого короля, поэтому Крима тут же забрал его себе, однако очень скоро понял, почему его держали в самом темном углу конюшни. Злобный и упрямый, он двигался без малейшей грации и отказывался выполнять любые приказы. Командир гарнизона Ксаны объяснил, что даже лучшие укротители ничего не смогли сделать с гордым животным. Очевидно, оно было слишком глупым, чтобы слушаться поводьев. Никому не удавалось удержаться в его седле, он годился только для перевозки тяжелых грузов, но и тут приходилось постоянно охаживать его хлыстом.
Разочарованный Крима передал коня рабочим для перевозки материалов, и теперь животное дрожало от усталости у ног статуи Фитовэо, еще не придя в себя после тяжелой работы в течение всей предыдущей ночи. Рядом лежали рабочие, совершенно обессиленные, которым хотелось только одного: укрыться от взглядов короля и поспать.

Теперь, когда поздравительное письмо короля Туфи развеяло последние сомнения в истинности прав Хуно на престол, капитаны и лейтенанты по очереди поздравляли своего короля, который успел напиться, и не просто напиться, а допьяну. Крима едва сидел на временном троне – подушка старого мэра, украшенная золотым шитьем, лежала на четырех водяных бочках, – кивал после каждого тоста и подносил кубок к губам.
Он был счастлив. Очень счастлив.
Казалось, никто больше не замечает – а если и замечает, то молчит – отсутствия герцога Шигина.
В начале пира один из лейтенантов короля – очевидно, столь же умный, как большая ломовая лошадь, – громко спросил у своих спутников, почему на пиру нет герцога Шигина. Его спутники сделали вид, что не услышали вопроса, и стали поздравлять короля еще громче, но лейтенант не унимался.
Шум привлек внимание короля Хуно, он нахмурился и посмотрел на нарушителя спокойствия. Через минуту капитан королевской стражи – очень умный человек, который, казалось, всегда знал, чего хочет Хуно, – отдал приказ. Спутники глупца нырнули под стол, а болтливый дурак рухнул на пол, пронзенный дюжиной стрел, выпущенных королевскими стражниками.
С этого момента могло сложиться впечатление, что герцога Шигина никогда не существовало, во всяком случае для тех, кто собрался на пиру.
У Дафиро появилась любопытная мысль, что перед ним не настоящий король, а скорее актер, исполняющий роль короля в пьесе. В детстве они с братом любили смотреть выступления театра теней, который путешествовал по островам со своими разноцветными куклами, яркими шелковыми экранами, звонкими цимбалами и звучными трубами. Они приезжали к ним в деревню днем и устраивали свой маленький театр на площади между домами.
После наступления сумерек появлялись первые зрители, закончившие работать в полях и поужинавшие, и кукольная труппа начинала легкую комедию, чтобы развлечь постепенно увеличивавшуюся аудиторию. Актеры прятались за сценой, ревущий огонь за их спинами отбрасывал красочные тени от изящных разнообразных кукол под аккомпанемент непристойных шуток и пронзительный звон цимбал.
Потом, когда наступал поздний вечер и возле сцены собиралась большая часть населения деревни, труппа начинала главный спектакль: обычно это была трагическая старая история о родившихся под несчастливой звездой влюбленных, прекрасных принцессах и отважных героях, злых премьер-министрах и глупых старых королях. Куклы пели длинные красивые арии в сопровождении кокосовых и бамбуковых лютней. Дафиро и Рато часто засыпали, прижавшись друг к другу, слушая западающие в души песни и глядя, как небо наполняется звездами, медленно вращающимися над их головами.
В одном из таких спектаклей, который Дафиро сейчас вспомнил, нищий в костюме шлюхи и бумажной короне изображал из себя короля. Он был так смешон, и жители деревни покатывались от хохота, когда кукла танцевала на сцене: ну как есть павлин… нет, скорее петух, возомнивший себя павлином.

После очередной цветастой речи, скопированной из разных исторических книг, капитан сел на место и вытер лоб, довольный, что не сказал ничего лишнего и не рассердил нового короля.
После него поднялся незнакомый мужчина, который сразу привлек внимание всех, кто собрался в пиршественном зале, своим ростом – никак не меньше восьми футов – и торсом, мощным, как винная бочка. Глаза его, подобные четырем остриям кинжала, мерцали в свете факелов. Он не поднял чашу, чтобы произнести тост, и постепенно все гости смолкли.
– К… кто ты такой? – едва сумел проговорить король Хуно.
– Мое имя Мата Цзинду, – ответил незнакомец. – Я пришел посмотреть на Хуно Криму и Дзапу Шигина, героев восстания, но вижу лишь обезьяну в человеческом обличье. Ты ничем не отличаешься от других глупцов, которых Мапидэрэ ставил на высокие посты. Ни декрет императора, ни всеобщее признание не превратят муравья в слона: никому не дано сыграть роль, для которой не рожден.
В зале воцарилась мертвая тишина.
– Ты… ты… – От ярости король Хуно лишился дара речи.
Капитан стражи свистнул, и все находившиеся рядом с Матой гости бросились под столы. Стражники натянули луки, а Мата мгновенно перевернул ближайший стол и мог теперь использовать его в качестве щита. Во все стороны полетели тарелки, кувшины с вином и кубки.
Огромный могучий скакун, стоявший возле статуи Фитовэо, заржал и прыгнул вперед. Его поводья, наброшенные на статую, лопнули, а само сооружение с недостаточно прочным фундаментом с пронзительным скрежетом начало падать.
Казалось, время в пиршественном зале замедлило свой бег: статуя все еще кренилась, когда лошадь оказалась перед Матой, и он вскочил в седло – скакун словно был создан для него. В этот момент статуя наконец рухнула на пол, и в нее стали одна за другой ударять стрелы; поднялась пыль, повсюду валялись перевернутые столы, тарелки и кубки; кричали люди.
А Мата покинул пиршественный зал на спине огромного черного скакуна, который оказался быстрым, словно ветер, и уверенным, точно текущая вода. Так темная ночь является домом одинокого волка.
«Я назову тебя Рефироа, – думал Мата, когда скакал в сторону Сарузы. – Совершенным».
Ветер трепал волосы, и никогда еще Мата не чувствовал себя таким свободным. Они с конем были словно части единого целого.
«Ты скакун, которого я столько искал, а ты же ждал подходящего всадника. Слишком долго мы оставались в темноте, не осознавая предназначенных нам истинных ролей. Лишь после того, как настоящие герои найдут друг друга, мир снова сможет процветать».

– Именно так и должен выглядеть настоящий герой, – прошептал Рато Миро.
И на сей раз брат не нашел что возразить.

– Опасный прецедент, Фитовэо, брат мой. 
– Киджи, я не сделал ничего необычного, не причинил вреда ни одному смертному. 
– Ты защитил его своей статуей… 
– Предотвратить угрозу совсем не то же самое, что причинить кому-то вред. Наше соглашение не нарушено. 
– Твои доводы напоминают слова наемных защитников Луто… 
– Избавьте меня от этого, братья и сестры. Однако мне известно, что разница между бездействием и действием вызывала философские споры в течение… 
– Достаточно! Будем считать, что я согласен, Фитовэо. Но это в последний раз. 

Через неделю во рву, что опоясывает стены Диму, нашли тело герцога Шигина. Король громогласно скорбел о смерти друга, проклиная выпивку: будучи сильно пьян, герцог упал в ров и утонул.
Все соизмеряли свою скорбь с горем короля: если Хуно плакал полминуты, никто не осмеливался плакать дольше; если не упоминал одно определенное имя, когда говорил о том, как было найдено пророчество рыбы, то никому и в голову не приходило его произносить; если неохотно объяснял, что постоянно прикрывал герцога Шигина – ведь они дружили! – хотя герцог был немного трусоват и мог преувеличивать свою роль в восстании, а на самом деле лишь следовал за королем, к тому же слишком любил выпить, то историки с писцами тут же начинали редактировать свои записи, чтобы они соответствовали намекам короля.
– Неужели мы с тобой все помним неправильно? – спросил Рато. – Я бы мог поклясться…
Дафиро прикрыл рот брата рукой:
– Тише, братишка. Людям легко быть друзьями, близкими как братья, когда они бедны и сражаются с трудностями, но все становится куда сложнее, если дела вдруг начинают идти хорошо. Дружба много слабее родственных уз. Запомни, Рат.
Конечно, никто не упоминал про едва заметную, очень похожую на след от веревки красную полосу на шее трупа герцога Шигина.

– Ты не видишь в этом ничего страшного? – сердито спросил Мюн Сакри, глаза на круглом лице которого напоминали два блюдца. – Тебя не беспокоит тот факт, что король Западного Кокру создан из пустоты?
Куни Гару пожал плечами:
– Я герцог Дзуди по воле народа. Неужели мой титул более законен, чем коронация после пророчества?
– Если мир примет такого короля, новые титулы начнут расти как грибы после дождя, – спокойно сказал Кого Йелу и покачал головой. – И мы все пожалеем об этом дне.
– Ну и пусть, – сказал Куни. – Получить титул легко – трудно сохранить.
И хотя король Хуно многим раздавал должности, среди тех, кого облагодетельствовал, не было ни одного из группы в сорок человек, что были приговорены к принудительным работам, которые начали восстание вместе с ним. Более того, после смерти герцога Шигина никто не упоминал, что находился в тот момент рядом с будущим королем.
«О, история с рыбой! Да-да, она просто замечательная. Я слышал ее множество раз».
Теперь король Хуно крепче спал по ночам.

Глава 14
Правитель Куни

Дзуди, третий месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Став герцогом Дзуди, Куни Гару понял, что это первая работа, которая ему нравится.
Одно огорчало: семья Джиа и его собственная по-прежнему отказывались иметь с ним дело, поскольку были уверены, что одержанная победа – явление временное и империя в любой момент вернется, чтобы поставить все на прежнее место.
– Им прекрасно известно, какие в Ксане жестокие законы, – бушевал Куни. – Если империя вернется, им всем грозит смерть. Для них разумнее всего объединиться и поддержать меня.
Старшие Гару и Матиза были другого мнения: надеялись, что Эриши поведет себя великодушнее Мапидэрэ, и считали, что с их стороны будет правильнее держаться подальше от обреченного на неудачу мятежника и оставить себе пространство для маневра. И Куни не стал с ними спорить. (Лу Матиза все-таки сумела через друзей отправить Джиа весточку с уверением, что Гило в конце концов обязательно смягчится, если дела у Куни будут идти успешно, в чем она сама нисколько не сомневается.)
Нарэ Гару, вопреки воле отца Куни, также несколько раз тайно их навещала, чтобы дать беременной Джиа пару советов и приготовить для сына его любимые блюда.
– Ма, я уже взрослый мужчина, – сказал Куни, когда Нарэ принялась уговаривать его съесть миску сладкого риса таро.
– Взрослый мужчина не ведет себя так, что у матери постоянно болит за него сердце, – возразила Нарэ. – Посмотри, сколько седых волос у меня из-за тебя прибавилось.
И Куни пришлось под насмешливыми взглядами Джиа набить полный рот сладким рисом. Он поклялся себе, что его мать еще будет им гордиться, как и Джиа, которая не теряла в него веру.
Он просыпался с первыми лучами солнца, следил за военной подготовкой солдат за воротами города, возвращался, чтобы наскоро перекусить, и несколько часов занимался гражданскими и административными делами. Его работа в правительстве Дзуди принесла свои плоды, поскольку у него сложились прекрасные отношения с чиновниками и он понимал важность того, что они делали, хотя это и казалось всем остальным невероятно скучным.
Покончив с делами, он ложился немного поспать, потом встречался с главами торговых и прочих гильдий, а также со старейшинами деревень, окружавших город, чтобы вникнуть в их проблемы. После совместного ужина он просматривал документы до тех пор, пока не приходило время ложиться спать.
– Клянусь близнецами, я никогда не видела, чтобы ты столько работал, – сказала Джиа, с любовью поглаживая его по волосам и спине.
– Вот-вот, – согласился Куни. – Я теперь пью только во время еды. Не думаю, что это полезно для здоровья.
Он облизнул губы и оглянулся в поисках бутылки. Джиа больше не пила с ним, заявив, что это вредно для ребенка. «Ну чуть-чуть ведь не страшно?» – уговаривал ее Куни. «Мне было непросто забеременеть, и я не собираюсь рисковать», – возражала она.
– Зачем ты встречаешься с этими старыми крестьянами? – спросила Джиа. – Мэр никогда не тратил на них время. Ты взвалил на себя столько работы.
Лицо Куни стало серьезным.
– Меня множество раз видели на улицах, где я надирался с друзьями, а потом болтался в пьяном безобразии и шумел. Меня считали пропащим и бесперспективным, а когда я начал работать на императора, обо мне думали как о скучном чиновнике без амбиций, но все ошибались.
Ошибался и я, считая, что крестьянам нечего сказать, потому что они необразованны, а рабочие в основной своей массе грубые и недалекие, в их сердцах нет места утонченным и прекрасным чувствам.
Работая в тюрьме, я не понимал своих подопечных, а когда стал много общаться с низшими из низших: преступниками, рабами, дезертирами, то есть людьми, которым нечего терять, – неожиданно для себя обнаружил, что они обладают тонкой ранимой душой и способны сопереживать. По своей сути они не плохие и не злые – такими их сделали наши гнусные правители. Бедняки были готовы многое вынести, но император отнял у них все.
У этих людей очень простые мечты: клочок земли, немного вещей, теплый дом, разговор с друзьями, счастливая жена и здоровые дети. Они помнят даже самые мельчайшие проявления доброты и считают меня хорошим человеком, потому что слышали несколько историй, в которых мои заслуги преувеличены. Они подняли меня на своих плечах и назвали герцогом, и мой долг помочь им хотя бы немного приблизиться к исполнению их желаний.
Джиа внимательно слушала, но не уловила в его словах обычной для Куни насмешливости, а заглянув в его глаза, увидела в них тот же искренний блеск, который разглядела, когда несколько лет назад спросила, каким он представляет свое будущее.
Ее сердце наполнилось такой всеобъемлющей любовью, что того и гляди разорвется.
– Тогда продолжай работать. – Ее пальцы на мгновение замерли у него на плече, а потом она отправилась спать.

После того как Джиа ушла, Куни хотел было выскользнуть из дому, чтобы пропустить пару стаканчиков с Рином Кодой в «Великолепной вазе»: Рин обещал, что они отлично проведут время.
«Вдова Васу помнит о тебе и всем рассказывает, что ты частенько к ней захаживал и всегда прислушивался к ее мнению. Если придешь, то окажешь старому другу большую услугу».
Оказалось, что быть герцогом Дзуди очень тяжелая, утомительная работа, и от сидения целый день в позе мипа рари у Куни отчаянно болела спина. Очень хотелось встретиться со старыми друзьями, с удобством устроиться прямо на земле в позе геюпа, не думая, как выглядит со стороны, и поговорить о своих проблемах, не заботясь о том, что нужно следить за каждым словом; наконец, побыть собой прежним, а не ответственным лицом.
Куни знал, что это желание неисполнимо: нравилось ему или нет, теперь он герцог Дзуди, а разбойник Куни Гару остался в прошлом. Он больше нигде не мог чувствовать себя по-настоящему комфортно. Где бы он ни находился, все считали новый титул Куни его неотъемлемой частью.
Вдова Васу старалась заманить его в свое заведение, чтобы тоже получить небольшой кусочек волшебства, которое дает титул, и превратить его в пьяных посетителей и звонкие медные монеты.
Рин также организовал прибыльное дело: брал с посетителей деньги за возможность подступиться к герцогу Дзуди, и Васу, скорее всего, была одной из его новых клиенток.
Кого Йелу это не одобрял, но Рин отвечал ему классической поговоркой ано: «Датралу гакрука са крунпэн ки фитеюкадипу ки лодю ингро са нэфикаю» —  «Ни одна рыба не может жить в идеально чистой воде».
Куни понимал, что очень важно поддерживать некоторую связь с миром организованной преступности, и заверял Кого, что не оказывает никакого предпочтения тем, кто платит Рину, но у него было столько дел. Старейшины из деревень, с которыми он встречался днем, говорили о необходимости привести в порядок ирригационные канавы. Кроме того, он хотел просмотреть предложения каменщиков, рекомендованных Рином, чтобы убедится, что там все честно. Возможно, у него останется время еще на несколько петиций…
Но он уснул прямо за столом, и струйка слюны намочила бумаги у него под щекой, когда ему приснились большие кружки горячего сладкого эля из сорго.

– Господин Гару, нам нужно поговорить о финансах, – сказал Кого Йелу.
Куни веселило и одновременно раздражало, когда старые друзья называли его «господин Гару». Разумеется, ему нравилось слышать это от имперских констеблей и солдат, которые раньше невероятно усложняли жизнь ему и его друзьям, но такое обращение звучало неправильно в устах человека вроде Кого, к которому Куни всегда относился как к старшему брату. К тому же в тоне Кого не было даже намека на шутку: он даже слегка поклонился, не поднимая глаз.
– Слушай, оставь эти свои глупости! Что за «господин Гару»? Мы старые друзья, а ты ведешь себя так, будто мы едва знакомы.
– Мы действительно старые друзья, – согласился Кого, – но у каждого своя роль и своя маска, которые и есть реальность. Власть весьма деликатная штука: правители и подданные должны старательно культивировать ее при помощи подобающих ритуалов и действий.
– Когзи, я сегодня еще ни капли спиртного не выпил и совершенно не готов к урокам философии.
Кого вздохнул и усмехнулся. Полное пренебрежение условностями, которое Куни демонстрировал, было и одной из причин их долгой дружбы, но одновременно это и пугало, поскольку могло привести к самым непредсказуемым последствиям. Кого хотел помочь молодому человеку, казавшемуся ему орленком, недавно вылетевшим из гнезда.
– Куни, люди не станут принимать тебя всерьез, если увидят, что твои старые друзья обращаются к тебе как к равному. Это вызовет у них недоумение. Актер, изображающий на сцене короля, заставит зрителей поверить, что он на самом деле король, если другие актеры, играющие в пьесе, будут вести себя соответствующим образом и соблюдать условности. Но если кто-нибудь из труппы подмигнет залу, иллюзия будет разрушена. Ты герцог Дзуди, и тебе следует дать всем понять, что ты управляешь городом, и не важно, с кем разговариваешь.
Куни неохотно кивнул:
– Ладно, можешь называть меня «господин Гару» в присутствии посторонних, но для меня ты всегда будешь Когзи. Я не могу обращаться к тебе «министр Йелу» и сохранять при этом серьезность. И не спорь со мной. Ты знаешь, что у меня проблема с новыми именами.
Кого покачал головой, но решил не продолжать спор.
– Финансы, господин Гару.
– И что с ними?
– Деньги, которые мы забрали из имперского хранилища Дзуди, закончились. Большую часть мы отправили в Сарузу, когда король Туфи попросил денег на экспедиционные войска Кримы и Шигина. Остальное по вашему приказу ушло на жалованье солдатам, уличным отрядам, а также на обеспечение бесплатной едой и одеждой жителей Дзуди.
– Как я полагаю, сейчас ты скажешь, что налоги задержались в пути и, мягко говоря, у нас проблемы.
– Господин Гару, ваша щедрость безгранична. Вы отменили множество жестоких имперских налогов, новые, которые я разработал по вашей просьбе, заметно от них отличаются: они более справедливые и не такие грабительские, – но, несмотря на это, нам не удалось почти ничего собрать. Купцы и деловые круги ведут себя сдержанно. Они не уверены, что мятежники победят, а если империя вернется, получится, что они зря заплатили. И поэтому… уклоняются.
Куни почесал в голове:
– Разумеется, солдатам нужно заплатить, и я не забыл про жалованье тебе и всем, кто был рядом со мной в тяжелые времена, однако мне не хочется оказывать на людей слишком сильное давление – ничто не вызывает такого возмущения, как чрезмерно усердные сборщики налогов.
– Вы исключительно мудры, господин Гару. Но у меня есть предложение.
– Я слушаю.
– Возьмем, к примеру, таверны и харчевни: они умудряются не платить полностью налоги, имея две разные книги учета доходов. Скажем, они зарабатывают сто серебряных монет за вечер, но в книгах, которые они нам показывают, указано пятьдесят. Мы должны найти способ выявлять и получать с них все, что нам причитается.
– И как ты предлагаешь это сделать?
– Я предлагаю объявить новую лотерею, в которой те горожане Дзуди, кому улыбнется удача, получат награду.
– Я не понимаю, как это поможет нам решить проблему уклонения от налогов.
– Связь есть, но не прямая, поскольку все деньги одинаковы.
– И это твоя блестящая идея? Нам придется предложить солидный приз в лотерее, чтобы заинтересовать как можно больше народу. В городе уже и так огромное количество игровых заведений. Разве мы сможем с ними конкурировать?
– Нет, наша лотерея станет всего лишь прикрытием для другого. Понимаешь, мы не станем продавать билеты обычным способом. Они будут чем-то вроде чеков за покупки. За каждую потраченную серебряную монету продавец выдаст лотерейный билет – бесплатно. Таким образом, чем больше люди потратят в лавках, тем больше получат билетов.
– А где продавцы будут брать билеты?
– Покупать у нас.
Куни задумался над предложением Кого. Его план выглядел возмутительным… и одновременно весьма эффективным.
– Когзи, ты настоящий негодяй! – Куни хлопнул друга по спине. – Благодаря твоему плану продавцы не смогут мухлевать с книгами, потому что клиенты станут требовать у них лотерейные билеты в соответствии с количеством денег, которые потратили. А поскольку лавкам и прочим заведениям придется покупать у нас билеты, дело закончится тем, что они будут платить нам пропорционально своим доходам.
– Ты только что превратил каждого жителя Дзуди в сборщика налогов.
Куни представил, какое будет лицо у вдовы Васу, когда она поймет, что ей больше не удастся скрывать свои доходы, и ему стало ее почти жалко.
– У тебя что, совсем нет совести?
– Я учился у самых лучших наставников. Когда твой господин – благородный разбойник, тем, кто идет за ним, приходится придумывать нестандартные методы для достижения поставленных им целей.
Кого и Куни одновременно рассмеялись.

Куни не стал брать за основу военную систему Кримы и Шигина. Его романтические представления о разбойниках были полностью разрушены, и у него появилось подозрение, что крестьянам, обезумевшим от своих успехов, когда им удалось изгнать хозяев, поставленных над ними Ксаной, не удастся справиться с хорошо подготовленными имперскими войсками. В конце концов империя придет в себя и начнет сражаться по-настоящему.
– Господин Гару!
Муру четко отсалютовал Куни, когда тот появился на учебном плацу за воротами города.
Муру оказался вполне приличным мечником, а если привязывал к левому предплечью щит, то мог сражаться не хуже любого другого разбойника из шайки Куни. Когда Куни стал правителем Дзуди, Муру получил звание капрала и возглавил один из отрядов, охранявших главные ворота города.
Куни махнул рукой, показывая, что Муру может встать по стойке вольно. Он все еще испытывал вину за то, что произошло с Муру, и ему было не по себе, когда капрал демонстрировал такое уважение.
– Как Фи?
Муру кивком показал в сторону плаца:
– Он там, тренируется изо всех сил с командиром Сакри.
Куни приходилось прикладывать огромные усилия и делать все, что в его силах, чтобы превратить бывших разбойников и мятежных жителей города в подобие настоящей армии. Он начал с того, что назначил Мюна Сакри командиром, в чью задачу входила военная и физическая подготовка солдат.
Куни испытал настоящее потрясение, когда увидел ограду, возведенную вокруг участка поля диаметром пятьдесят футов. Внутри землю полили водой, превратив в яму с жидкой грязью. Пять громадных свиней с визгом носились по кругу, в то время как десять человек – таких же грязных – пытались их догнать, с трудом вытаскивая ноги из липкой жижи.
– Что тут происходит? – спросил Куни.
– Поскольку я мясник, – заявил Сакри, с гордостью выпятив грудь, – мои методы тренировки солдат могут показаться несколько нетрадиционными.
– Ты называешь это тренировкой?
– Умение сражаться со свиньями в грязи развивает быстроту, ловкость и выносливость, господин Гару. – Сакри, кустистая борода которого обрамляла рот, точно колючки – ежика, окинул взглядом своих потных, вымазавшихся в грязи подопечных и громко визжащих животных. – Мой метод подготовит их к хитроумным трюкам имперских свиней.
Куни кивнул и быстро зашагал прочь, чтобы не расхохотаться прямо у всех на глазах, однако не мог не признать, что безумие Мюна имело определенную логику.
Бывший конюх Тан Каруконо отвечал за кавалерию, хоть и весьма малочисленную – всего пятьдесят лошадей на двести человек.
– Нужны еще лошади, – затянул он свою песню, к которой Куни уже привык.
– А уж сколько мне всего нужно: людей, денег, оружия и продовольствия, – но ты слышал, чтобы я жаловался? Тебе придется обойтись тем, что есть, Тан.
– Нужны еще лошади, – упрямо повторил Тан.
– Я скоро буду обходить тебя стороной, если не сменишь тему.
Чтобы обучить своих солдат более стандартной тактике, искусству осады и пехотному строю, Куни обратился за помощью к лейтенанту Досе, который занимал высокий пост в гарнизоне, расквартированном империей в Дзуди. Доса сдался, когда его люди перешли на сторону поднявших мятеж жителей города, и Куни казалось, что он предан их делу. Впрочем, Куни не до конца ему доверял, но понимал, что у него нет выбора: в конце концов, в его окружении ни у кого не было военной подготовки.

Куни регулярно отправлял отряды своих людей патрулировать окрестности, чтобы очистить их от разбойников и бандитов. Угрозами и обещаниями он убедил многих присоединиться к своей армии – хотя Кого и Рину пришлось некоторое время уговаривать его в качестве назидания другим повесить нескольких главарей шаек, пользовавшихся особенно дурной славой. И хоть в определенный момент жизни Куни тоже занимался разбоем, сейчас стал заклятым его гонителем. И снова дело было в простой выгоде: купцы продавали товары и получали прибыль, что увеличивало налоги, которые, в свою очередь, обеспечивали герцога всем необходимым. Вмешательство разбойников в этот отлаженный процесс совершенно не приветствовалось.
К третьему месяцу нового года купцы снова начали приезжать в Дзуди – и городские рынки ожили. Крестьяне из окружавших город деревень весной занялись своими огородами. Теперь на прилавках можно было даже увидеть рыбу с побережья.
– Для человека, который не мог сладить с парой заключенных, ты отлично справляешься с управлением городом, – сказала Джиа.
– И это только начало, – хвастливо заявил Куни.
И все же его не оставляло беспокойство, что все складывается слишком уж хорошо, и не было сомнений, что это временное затишье, перед тем как империя сделает свой ход – причем очень скоро.

Глава 15
Король Римы

Маленькая деревушка, Руи и На-Тион, Большой остров; третий месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Танно Намен, сейчас уже старик, всю свою жизнь отдал армии. Откликнувшись на призыв служить отечеству, чтобы овеять славой Киджи, он начал простым копейщиком под командованием генерала Колу Тоньети, отца генерала Гота. Благодаря храбрости и непоколебимой преданности он быстро продвигался по службе и к концу карьеры, когда ушел в отставку генералом империи Ксана, провел на полях сражений более пятидесяти лет, а затем отправился на северное побережье острова Руи, в свою родную деревню, где купил большое поместье рядом с морем, засадил оливковыми деревьями и завел собаку по имени Тоцзы, которая хромала и засыпала рядом с Наменом, когда тот дремал по ночам на веранде, в двух шагах от усеянного звездными бликами моря.
Дни Намен проводил в крошечной рыбачьей лодочке на резвых волнах залива Гаинг. Иногда, когда море было спокойным, он оставался в ней по нескольку дней, отдаваясь на волю течений, спал в тени паруса днем, чтобы спрятаться от жары, а ночью, когда становилось прохладнее, чтобы согреться, пил рисовое вино. Под настроение он останавливался, бросал якорь и доставал удочку.
Намену нравилось ловить марлинов и рыбу-луну, и он считал, что нет ничего лучше свежей сырой рыбы.
Иногда во время одиноких морских прогулок он видел диранов, которые на восходе выпрыгивали из океана, и их чешуя мерцала, точно радуга в первых лучах солнца, а длинные шелковистые хвосты рисовали параллельные купола перед его лодкой. В такие моменты он всегда вставал, прикладывал руку к сердцу и кланялся. И хотя всю жизнь Намен спал, положив рядом меч, и так и не женился, он с глубоким уважением относился к силе женского начала, которое символизировал диран.
Самой главной любовью Намена была Ксана. Он сражался за нее и проливал кровь, пока она не возвысилась над остальными королевствами Тиро, но сейчас Намен был уверен, что для него сражения остались в прошлом.

– Посмотрите на меня: я стал неуклюжим и нерасторопным. Правая рука дрожит, когда я пытаюсь поднять меч, да и вообще стою одной ногой в могиле. Что вы от меня хотите?
– Регент убрал из армии множество генералов, которых подозревает в отсутствии лояльности. – Киндо Марана помолчал, подбирая правильные слова. – Я не могу комментировать его действия и высказывать мнение по данному вопросу, но в результате у меня осталось всего несколько старших офицеров, обладающих опытом и необходимыми умениями. Мне отчаянно нужен человек, который поможет остановить наступление мятежников.
– Придется вам обратиться за помощью к тем, кто помоложе. – Намен наклонился, чтобы погладить Тоцзы. – Я свой долг выполнил.
Марана окинул взглядом старика и его собаку, сделал глоток чая, мысленно прикидывая, что еще сказать.
– Повстанцы жалуются, что Ксана стала праздной и вялой, – проговорил Марана задумчиво и тихо, как будто обращался к самому себе, – что мы привыкли к спокойной жизни в роскоши и разучились сражаться.
Намен ни единым жестом не показал, что слушает.
– Но кое-кто считает, что Ксана нисколько не изменилась. Такие утверждают, что Унификация стала возможна только потому, что Шесть королевств были слабыми и разобщенными, а вовсе не из-за храбрости и силы Ксаны. Они потешаются над историями об отваге генерала Тоньети и генерала Юмы, утверждают, что все это пропаганда.
Намен швырнул свою чашку в стену.
– Тупые идиоты! Они недостойны даже целовать ноги Гота Тоньети, а не то что произносить его имя. В мизинце генерала Тоньети больше смелости и чести, чем в сотне Хуно Кримов.
Тоцзы поднял уши и повернулся посмотреть, что так рассердило его хозяина, а Марана продолжал пить чай маленькими глотками, изо всех сил стараясь не выдать своих чувств и сохранить спокойное выражение лица. Если хочешь заставить человека действовать, нужно найти его слабое место и как следует на него надавить, чтобы он захотел только одного – сделать то, что тебе от него нужно. Так же точно, как с теми, кто уклонялся от уплаты налогов: надо найти то единственное, что им дорого больше всего на свете, и использовать в своих целях, чтобы они добровольно открыли кошельки и отдали все, что есть.
– Значит, мятежникам сопутствует успех? – спросил Намен. – Надежные новости добыть непросто.
– О да. Внешне они не производят особого впечатления, но наши солдаты, целые гарнизоны, спасаются бегством, стоит им завидеть на горизонте пыль, которую поднимают шагающие повстанцы. Народ Шести королевств мечтает о реках крови Ксаны, чтобы утолить свою жажду мести. Императоры Мапидэрэ и Эриши управляли страной… скажем, не слишком мягко.
Намен вздохнул и выпрямил ноги из позы геюпа и, держась за стол, с трудом встал. Тоцзы подошел ближе и прислонился к его ногам Хозяин наклонился, чтобы его почесать, но у него заболела спина, и ему пришлось выпрямиться.
Намен потянулся, пытаясь прогнать боль, и провел рукой по серебристым волосам. Он даже подумать не мог о том, чтобы снова сесть на лошадь или взмахнуть мечом даже с десятой долей своей прежней силы.
Но он был настоящим патриотом, искренне любил Ксану и понимал, что его сражения еще не закончились.
Пока Марана оставался на острове, собирая армию из добровольцев, молодых людей, жаждавших приключений и готовых умереть за то, чтобы Ксана сохранила свою добычу, Намен сел в лодку и отправился на Большой остров, чтобы взять на себя командование обороной Пана и выяснить, какие слабости мятежников можно использовать.

На северо-западном побережье Большого острова, вокруг мелкого и холодного залива Затин, располагалась территория бывшего Хаана, по-прежнему находившегося под жестким правлением империи. На дне залива в огромном количестве водились устрицы, крабы и омары и сезонно появлялись тюлени, заплывавшие сюда попировать.
От побережья земля постепенно поднималась, и появлялись густые леса. Кольцевая чащоба, древние девственные территории, по форме отдаленно напоминавшие алмаз, являлись сердцем возродившегося королевства Тиро, которое называлось Рима. Окруженное со всех сторон сушей, малонаселенное до Унификации, оно было самым слабым из Семи королевств. И то, что Фитовэо, бог войны, оружия, кузнечного дела и охоты, поселился в лесу Римы, выглядело довольно странно.
Несмотря на то что из местных дубов делали мачты и корпуса для кораблей флотов других королевств, сама Рима не была морским государством, а ее армии прославились тем, что мастерски умели рыть и минировать глубокие туннели под лагерями своих врагов, а потом взрывать. Этому искусству они научились, когда разрабатывали богатые месторождения в горах Даму и Шинанэ.
Старая народная песня, пришедшая из Ксаны до Завоевания, звучала примерно так:

Сила не выносит пустоты, нужда должна быть удовлетворена.
Кокру и Фаса берут свою силу у жесткой тверди;
Рудокопы Римы глубоко под землей обеими руками разжигают огонь.
С помощью кораблей Аму Хаан и Ган покоряют водную стихию,
Но тот, кто правит воздухом, царством пустоты,
Обладает преимуществом и владеет миром.

Считалось, что эта песня объясняет, почему, создав воздушные корабли, Ксана одержала победу над другими королевствами Тиро, хотя в действительности описание Римы в ней слегка преувеличено. Огненные рудокопы Римы действительно когда-то наводили на всех страх, но с тех пор прошло много времени, и остались лишь последние угольки умирающей славы.
Было время, задолго до Завоевания, когда герои Римы, владевшие оружием, выкованным лучшими кузнецами Дара, правили Большим островом. Три братских государства: Хаан, Рима и Фаса – заключили союз, в котором изящные, совершенные корабли Хаана, непревзойденное оружие Римы и славная пехота Фасы создали непобедимую армию. Из всех трех большей популярностью пользовались знаменитые воины Римы, но это во времена, когда армии были маленькими, сталь – дорогой и редкой, а исход сражений решали поединки двух героев, встречавшихся на поле боя лицом к лицу. В таких условиях небольшое население Римы не считалось недостатком. Благодаря богатым месторождениям короли Римы могли себе позволить подготовить несколько элитных воинов-мечников и контролировать другие королевства Тиро. Таким образом, становилось понятно, почему Фитовэо выбрал именно Риму.
Но как только королевства Тиро начали собирать большие армии, мастерство отдельных воинов перестало иметь особое значение. Сотня солдат, вооруженных острыми копьями, могла легко справиться с одетым в толстую броню воином, сражающимся тысячекратно закаленным мечом из стали. Военное мастерство героя вроде Дадзу Цзинду по большей части было своего рода символом, и сам Дадзу понимал, что победа или поражение в войне зависят от стратегии, логистики и численности войска.
Таким образом, упадок Римы стал неизбежен. Она попала под влияние Фасы, более густонаселенного королевства, расположенного к северо-востоку, и ее славное прошлое превратилось в далекое воспоминание. Короли Римы стали искать утешения в ритуалах и церемониях, стараясь сохранить мечту, которая давно умерла.
Вот такую Риму покорила Ксана и такой Рима воскресла.

– В Риме никого нет, – сообщили генералу Намену шпионы, отправленные на разведку. – Армия Фасы изгнала наши гарнизоны и восстановила Риму несколько месяцев назад, но Фасе пришлось отвести оттуда свои войска, чтобы помочь в столкновении с Ганом. Солдаты Римы не прошли никакой подготовки, а командиры полны страха. Их можно легко купить с помощью золота, женщин и обещания прощения императора.
Намен кивнул. Под покровом ночи три тысячи имперских солдат из Пана быстро перебрались через реку Миру, стараясь оставаться незамеченными, обошли горы Даму и скрылись в темных лесах Римы.

С помощью короля Фасы Шилуэ король Джидзу, внук последнего короля Римы, правившего перед Унификацией, вернул себе трон в древней столице На-Тион.
Молодого Джидзу потрясли перемены в его жизни. Будучи шестнадцатилетним мальчишкой, он зарабатывал себе на пропитание сбором устриц на берегах залива Затин и больше всего на свете хотел завоевать сердце Палу, самой красивой девушки в деревне. А потом в его хижину неожиданно вошли солдаты из Фасы, опустились перед ним на колени и сообщили, что он теперь король Римы. Его облачили в одеяние из шелка с вплетенными в ткань золотыми и серебряными нитями, вручили кость старого крубена, инкрустированную кораллами и жемчугом в ювелирной мастерской туманной, пропитанной морской солью Боаме, и увезли с берега моря и от темных живых глаз Палу, которые столько говорили, не произнося ни слова.
Теперь он жил в На-Тионе, где улицы были вымощены кусочками сандалового дерева, уложенного на гладко отполированные пластины вулканической лавы, во дворце, построенном из твердого железного дерева, которое растет в горах Римы, и казавшемся ему таким же чужим, как если бы он находился на луне. На каждом углу и на каждой улице он видел храмы, посвященные одному из древних героев Римы из тех далеких времен, когда она вызывала уважение и страх на полях сражений.
– Это ваш родовой дворец, – сказали люди, называвшие себя его министрами. – Мы видели, как здесь рос ваш отец, как плакал перед воротами Два Дерева, когда солдаты Ксаны вырезали всю его семью за то, что они отказались сдаться. О, как гордо они стояли перед своими палачами, с каким невозмутимым видом смотрели в глаза смерти!
Министры не позволяли себе осуждать его отца, кронпринца. Он был единственным членом королевской семьи, преклонившим колени перед генералом Ксаны, а потом передал победителям печать Римы. После этого его сослали на берег залива Затин, где он стал рыбаком и вырастил своего сына как самого обычного человека, которого в жизни волнует только хороший улов и верная женщина в постели.
Но Джидзу видел, что кланявшиеся ему министры жалели, хотя, возможно, сами не до конца отдавали себе в этом отчета, что его отец не погиб вместе с остальными членами своей семьи, позволив солдатам себя убить, вместо того чтобы сдаться захватчикам из Ксаны. В их глазах его отец не был спокойным, задумчивым человеком, каким Джидзу знал его всю свою жизнь, человеком, который любил жарить устриц на горячих камнях, пил только чай из одуванчиков с кусочком дробленого каменного сахара и ни разу ни на кого не повысил голос.
«В жизни, которая тебе принадлежит, гораздо больше радости, – говорил отец Джидзу, – чем в той, где объясняют, что` ты должен сказать и как себя вести. Постарайся не стать жертвой амбиций».
Отец Джидзу неохотно рассказывал о своей прошлой жизни во дворце в На-Тионе, и так продолжалось до самой его смерти, а умер он, уколовшись ядовитой колючкой морского ежа, но перед этим долго болел.
В глазах министров его отец представлял собой лишь символ унижения Римы. Джидзу очень хотелось им сказать, что его отец был хорошим человеком, который решил, что крови пролито слишком много, а быть королем не так важно, как остаться в живых, просыпаться каждое утро и видеть солнце, пляшущее на волнах, и диранов, выпрыгивающих из воды у носа рыбачьей лодки. Джидзу хотел защитить честь отца и больше не видеть презрения на лицах министров, но ничего не сказал, лишь молча выслушал высокомерные слова деда, последнего короля Римы, бросившего вызов завоевателям из Ксаны: «Даже когда умрет последний гражданин Римы, мы станем духами и будем продолжать сражаться с вами. Мы с вами еще встретимся. Я буду ждать вас по ту сторону».
Их рассказы напоминали Джидзу историю о семье из сказочной страны или пьесы театра теней.
Он делал все, что говорили ему министры, и, поскольку ничего не знал о королевских ритуалах, добровольно превратился в их марионетку, исполнял приказы и повторял то, что ему велели, как будто распоряжения отдавал он, а не они.
Однако он не был глуп и понимал, что король Шилуэ помог ему вернуть трон не по доброте душевной. Рима была буфером между центральными имперскими владениями в Гэфике и самой Фасой, от которой зависела. В случае если новым королевствам Тиро удастся сбросить гнет империи, начнется борьба за господство, и король Шилуэ получит преимущество благодаря тому, что сможет управлять делами в На-Тионе, дергая Джидзу за невидимые веревочки. У него появились сомнения в том, что его министры действительно его министры, а не выполняют приказы из Фасы. Ответа на этот вопрос у Джидзу не было.
Он представил гигантские ножницы, которые перерезают веревочки и дают ему свободу. Но кто мог взять такие ножницы в руки? Только не он.
Джидзу просил Фитовэо указать ему верный путь, но статуя бога в храме молча смотрела на него, не подавая никаких знаков, что его услышали. Джидзу остался один.
Ему совсем не нравилась новая жизнь, но он чувствовал, что обязан ее принять. Ему отчаянно хотелось вернуться в рыбачью деревню, где он собирал устриц и любил дочь рыбака, но королевская кровь, которая текла в его жилах, делала подобные мечты невозможными.

Три тысячи имперских солдат прошли через леса Римы точно призраки. Командиры Римы, охваченные страхом или получившие взятки от шпионов Ксаны, отмахивались от докладов разведчиков и отказывались покинуть крепости с дубовыми стенами, чтобы сразиться с захватчиками. Некоторые солдаты, закаленные мечники Римы, поверившие в то, что навсегда освободились от жестокого правления императора, были возмущены предательством и трусостью своих командиров и сами вступили в схватку, но их быстро разбила имперская армия.
Через неделю, туманным холодным утром, имперская армия вышла из леса на открытое пространство вокруг На-Тиона и взяла столицу в осаду. У солдат, защищавших город, довольно быстро иссяк жалкий запас стрел, и министры Джидзу приказали разобрать дома простых горожан, чтобы использовать черепицу, балки и куски строительных материалов в качестве снарядов, которые сбрасывали на головы солдат Ксаны, пытавшихся забраться на стены по лестницам. Жители На-Тиона, чьи дома были разрушены, спали на улицах, замерзая на холодном ночном воздухе ранней весны.
В Фасу отправили почтовых голубей с просьбой о помощи, но они не вернулись: возможно, их убили натренированные соколы, которых командиры-изменники предоставили генералу Намену, или король Шилуэ решил, что молодая армия Фасы не выстоит против закаленных ветеранов и его люди только зря погибнут. Как бы то ни было, Рима так и не дождалась помощи.
Министры умоляли короля подумать о сдаче города и принять неминуемое поражение.
– Мне показалось, что вы не одобряете решения моего отца.
Ответить на это министрам было нечего, но некоторые из них тайно выбрались из города и направились в лагерь армии Ксаны. Их головы прислали в На-Тион в коробках из сандалового дерева.
Лучники генерала Намена с помощью стрел отправили через городскую стену письма, в которых говорилось, что Ксана не собирается принимать капитуляцию На-Тиона. Они намерены преподать другим восставшим королевствам Тиро урок, чтобы те усвоили, что империя не потерпит мятежа. Предатели должны заплатить за неповиновение. Все мужчины в На-Тионе будут убиты, а женщины проданы в рабство.
Потеряв надежду на помощь Фасы и великодушие Ксаны, министры впали в отчаяние. Теперь они хотели, чтобы король приказал горожанам сражаться с врагом до последней капли крови. Возможно, если они окажут серьезное сопротивление, им удастся убедить Намена изменить свое решение, но генерал прекратил атаки на город, приказав своим солдатам построить на реке дамбу, чтобы голод, жажда и болезни сделали за него всю работу.

– У нас заканчивается вода и еда, нужно придумать способ спасти людей, – сказал король Джидзу и провел языком по потрескавшимся губам. В соответствии с его приказом дворец и вся администрация города получали такой же рацион, как и все остальные горожане.
– Ваше величество, – объявил один из министров, – вы – символ воли жителей Римы, поэтому они должны быть счастливы умереть за вас: гибель тел, окутанная славой, возвысит души.
– Возможно, следует приказать некоторым горожанам совершить самоубийство, чтобы продемонстрировать верность Риме, – предложил другой министр. – Кроме всего прочего, это позволит нам сэкономить воду и продовольствие.
– Может, нам следует создать отряды из женщин и детей, чтобы попытались прорвать блокаду, – выступил третий министр. – Откроем ворота и направим их на имперские войска. Не станут же солдаты их хладнокровно убивать. Если и нам переодеться в женское платье и смешаться с ними, то, возможно, и сумеем спастись, ну а если все-таки начнут стрелять, мы отступим и придумаем другой план.
Король Джидзу не мог поверить своим ушам.
– Это возмутительно! Вы в течение последних месяцев читали мне лекции о чести правящего дома Римы и долге короля и аристократии перед народом, а теперь надеетесь ценой бессмысленных жертв спасти свою жалкую жизнь. Люди Римы нам доверяют и трудятся не покладая рук для нашего же блага, рассчитывая лишь на то, что мы их защитим, когда им будет грозить опасность. И в знак благодарности вы намерены отказаться от своих обязательств перед нашим народом и послать на смерть женщин и детей. Вы отвратительны!

Король Джидзу вышел на стену На-Тиона и попросил встречи с генералом Наменом.
– Вы заботитесь о благополучии молодых людей, которые сражаются на вашей стороне, генерал.
Намен, прищурившись, посмотрел на юношу, но ничего не сказал.
– Я это понял, потому что вы не отдали приказ атаковать На-Тион. Вы не хотите жертвовать ни одним из своих солдат, если победу можно одержать другим способом.
Солдаты Ксаны смотрели на своего генерала, который стоял с непроницаемым лицом, выпрямившись во весь рост.
– Наш город на пороге смерти. Я мог бы отдать приказ моим людям пойти в бессмысленную, продиктованную отчаянием атаку. Разумеется, мы потерпим поражение, но часть ваших солдат погибнет, а ваше имя станет презренным среди жителей Шести королевств на многие поколения. Вас будут называть убийцей детей и женщин.
Намен поморщился, но продолжал молча слушать.
– У Римы мало оружия и солдат, зато мы богаты символами. Возможно, я из них самый главный, генерал. Если хотите преподать урок другим мятежным королевствам Тиро, вам будет достаточно захватить меня, потому что народ Римы действовал по моему приказу. Если вы их пощадите, то сможете победить в будущих сражениях, встретив не такое упорное сопротивление и с меньшими жертвами, но если убьете, то города, которые планируете атаковать после нас, будут сражаться до последней капли крови и ни за что не сдадутся добровольно.
Наконец генерал Намен заговорил:
– Несмотря на то что выросли не во дворце, вы настоящий король и достойны трона Римы.

Условия капитуляции были предельно просты: Джидзу и его министры должны объявить о своем полном подчинении императору Эриши и прекратить сопротивление. В ответ генерал Намен не причинит вреда населению На-Тиона.
Джидзу знал, что Намен планировал доставить его в Пан в качестве военнопленного, чтобы провести обнаженным по широким улицам, заполненным ликующими горожанами, которые будут радоваться победе над мятежным королем. (Очередные веревочки и новые марионетки.) Затем его должны были долго пытать и, возможно, казнить. Или пощадить. В зависимости от настроения и воли Эриши.
Была ночь, когда ворота На-Тиона открылись и король Джидзу опустился на колени посреди дороги. В одной руке он держал печать Римы, в другой – факел и казался невероятно одиноким в круге света, окруженном мраком.
– Помните свое обещание, – сказал он подошедшему генералу Намену. – Я добровольно прекратил всяческое сопротивление и отдал себя вашей власти. Вы согласны?
Генерал Намен кивнул.
Джидзу посмотрел на министров, стоявших на коленях по обеим сторонам центральной улицы На-Тиона. Они облачились в свои лучшие официальные одежды, как будто собирались принять участие в коронации. Яркие цвета и изысканные ткани резко контрастировали с лохмотьями стоявших за ними простых жителей города. На лицах министров застыло спокойное достоинство – они принимали участие в церемонии, это был ритуал и политика – в отличие от страха и гнева, наполнявших толпу измученных, истощенных людей.
Король тихонько рассмеялся:
– А теперь, мои верные министры, вы получите символ, о котором мечтали. Встретимся на другой стороне.
Джидзу уронил факел и поджег себя. Заранее пропитанные ароматизированным маслом, одеяния мгновенно вспыхнули, и огонь поглотил его тело и печать Римы. От его дикого крика все буквально окаменели.
К тому времени, когда пламя наконец погасили, король Джидзу был мертв, а печать Римы испорчена до неузнаваемости.
– Он не сдержал свое слово, – заметил один из офицеров Намена. – Мы не можем привезти его обгоревшее тело в Пан в качестве трофея и пройти по улицам в победном параде, поэтому следует стереть город с лица земли.
Генерал Намен покачал головой. От запаха сгоревшей плоти его тошнило, и он чувствовал себя очень старым и уставшим. Ему понравилось бледное лицо Джидзу, вьющиеся волосы и тонкий нос, восхитило мужество и полное отсутствие страха в глазах: юноша стоял, гордо выпрямившись, перед ним, победителем. В другое время он с удовольствием побеседовал бы с молодым человеком, которого считал очень достойным.
И снова, в который уже раз, Намен пожалел, что Киндо Марана сумел его разыскать. С каким удовольствием сидел бы он перед камином дома и гладил довольного Тоцзы, если бы не любовь ко Ксане, а любовь, как известно, требует жертв. Только, подумал генерал, на сегодня жертв достаточно.
– Он исполнил куда более значимое обещание: жители На-Тиона сегодня не познают мечей Ксаны.
Плотная толпа горожан встретила его слова молчанием. Люди не сводили глаз со стоявших на коленях министров, которые дрожали точно листочки на ветру.
Намен вздохнул. «Война похожа на тяжелое колесо, которое крутится все быстрее с каждым новым оборотом».
– Посадите всех министров в телеги для заключенных. Мы отвезем их в Пан и скормим зверинцу императора.
Толпа разразилась дикими, почти животными, криками и пустилась в пляс, да с таким остервенением, что земля под ногами солдат Ксаны задрожала.

Глава 16
«Ваше величество»

Диму, четвертый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
В Диму, где великая Лиру вливалась в море, русло реки достигало почти мили в ширину. На северной стороне устья, напротив Диму, находился более молодой, богатый и цивилизованный город Димуши. В то время как из порта Диму выходили корабли, груженные тем, что производили фермы, расположенные в самом сердце Кокру, в доках Димуши стояли суда с трюмами, заполненными тысячекратно кованной сталью, лакированными изделиями и тончайшим фарфором, изготовленным умелыми мастерами Гэфики, которая входила в старое королевство Тиро Аму.
После Унификации налоги, товары и люди со всех островов прибывали в Диму и Димуши, а оттуда по Лиру плыли в Пан, сияющее сердце империи. По обоим берегам многочисленные водяные мельницы работали на мастерские и приводили в действие жернова, расположившиеся вдоль водного пути. Чем больше денег попадало в устье Лиру, тем больше было всего, плохого и хорошего. Путешественники, которые оказывались в городах-близнецах, говорили, что те, кто хотел иметь дело с честными купцами и получать хорошую еду, направлялись в Диму, но красивых женщин и полные страсти незабываемые ночи можно было найти только в Димуши.
Теперь Диму и Димуши смотрели друг на друга с противоположных берегов реки, точно два злобных волка, застывшие на краю пропасти. В Диму находился двор короля Хуно и десять тысяч повстанцев ждали подходящего момента, чтобы пересечь реку и пойти маршем на Пан. В Димуши расположился Танно Намен, который с десятью тысячами имперских солдат ждал удобного момента разбить мятежников. Лиру патрулировали огромные имперские корабли, словно гигантская движущаяся стена из дерева разделив реку на две части. Время от времени один из кораблей отправлял в сторону Диму ведро с горящим маслом, а когда люди, находившиеся на берегу, разбегались, выкрикивая проклятия, матросы, управлявшие катапультами, принимались громко хохотать.
Решив, что имперские силы в Димуши не собираются предпринимать ничего серьезнее смехотворных атак на защитников Диму, Хуно Крима стал их игнорировать: в конце концов, он же король и у него полно более важных дел. Одно из них – строительство нового дворца.
Хуно Крима, конечно, не слишком хорошо представлял, что значит быть королем, но твердо верил, что у каждого правителя должен быть огромный, роскошный дворец, и считал, что его королевство не станут уважать, если у него не будет такого же величественного – нет, больше и лучше – дворца, как у других королей Тиро. Поэтому солдаты Западного Кокру проводили все свое время не на плацу, где должны были заниматься военной подготовкой, а рыли фундамент, таскали дерево, обтесывали камни и клали кирпичи.
«Быстрее, выше, больше! – приказывал король Хуно своим министрам и архитекторам. – Почему строительство дворца продвигается так медленно?»
«Быстрее, быстрее, быстрее! – повторяли министры лейтенантам, которые превратились в прорабов. – Вы должны заставить своих людей работать порасторопнее».
«Эй, быстрее, быстрее!» – кричали прорабы солдатам, которые превратились в простых рабочих, и щедро орудовали хлыстами, тростями и прочими методами убеждения.
Кое-кто из солдат начал задаваться вопросом, почему их называют мятежниками, если то, чем они занимаются сейчас, почти не отличается от строительства Мавзолея или Великих туннелей для императора Эриши.
Когда их недовольство дошло до короля Хуно Кримы, король впал в ярость и неистовство. Ну какие же неблагодарные: не желают видеть разницы между рабским трудом на тирана, каковым он считал императора Эриши, и добровольным вкладом в дело увековечивания славы человека, их освободившего, а также своей новой родины. Он считал, что те, кто шепчется по углам, кто произносит столь гнусные слова, вне всякого сомнения, шпионы империи, в чью задачу входит посеять семена недовольства и инакомыслия, а также распространить лживые наветы. Их следовало уничтожить, всех до одного.
Король создал из доверенных офицеров, во главе которых поставил капитана, специальный секретный отряд с целью патрулирования лагерей рабочих по ночам и выявления инакомыслящих, кто задевает честь короля Хуно и Западного Кокру. В дополнение к форме бойцы отряда носили черные банданы, за что вскоре и были прозваны «черными платками». Если кого-то они вдруг подозревали в измене, больше никто и никогда бедолагу не видел.
Чем больше предателей они выявляли, тем подозрительнее становился король Хуно. Если вдруг министры забывали обратиться к нему со словами «ваше величество», то дрожали от ужаса, он приказывал людям шпионить друг за другом, потому что не был уверен, что среди «черных платков» нет имперских шпионов.
Решение проблемы он увидел в создании еще одного отряда, куда входили люди, которые пользовались его особым доверием. Эти повязывали головы белыми банданами и должны были следить за «черными платками». Первым они обвинили в измене капитана стражи, командира «черных платков». Король Хуно был разочарован, но считал, что это вполне объяснимо: так же, как рыба гниет с головы, коррупция начинается на самом верху. Конечно же, капитан стражи предатель – а как иначе?
Итак, «черные платки» следили за простыми солдатами, а «белые» – за ними. Но кто будет присматривать за «белыми платками»? Этот вопрос чрезвычайно беспокоил короля, он долго думал, пока не решил, что должны появиться и «серые платки».
Понимая, что каждое его решение рождает новую проблему, король Хуно впал в отчаяние.

По ночам люди начали убегать из лагерей в Диму – и если в первое время это был маленький ручеек, то довольно быстро он превратился в полноводный поток.
– Может быть, нам тоже стоит убежать, Рат, – прошептал Дафиро брату, постаравшись сделать это так, чтобы его никто не услышал: а вдруг рядом был кто-нибудь из переодетых «черных платков»? – До того как и нас с тобой назовут предателями.
Рато покачал головой, потому что все еще помнил пережитый восторг, когда вонзил нож в солдата Ксаны, свою первую жертву. Король Хуно показал ему, что он может быть храбрым, как настоящий мужчина, и вернуть себе жизнь, которую империя намеревалась стереть в порошок так же, как дробила камни для строительства Мавзолея. Король Хуно обещал, что такие, как он, Рато, смогут уничтожить империю и отомстить за смерть отца и матери.
Рато знал, что никогда этого не забудет.

В лагерях Диму все еще было место для десяти тысяч солдат, только вот половина коек пустовала по ночам.
«Почему мой дворец еще не построен? – бушевал король Хуно. – Я же вам приказал поторопиться. Работайте быстрее!»
Никто из министров не осмеливался сказать ему, что у них нет рабочей силы, чтобы довести строительство до конца. Отряды вербовщиков обходили окрестные деревни и силой забирали в город мужчин, которые еще не сбежали. Пойманных дезертиров казнили на глазах у остальных, чтобы преподать им урок верности, но от этого становилось только хуже.
В конце концов пришлось призвать в город на строительные работы стражей, стоявших на берегах Лиру, поскольку дворец был единственным, что действительно занимало короля.

– Генерал, разведчики, отправленные на боевых воздушных змеях, докладывают, что в обеденное время костры для приготовления пищи горят только у каждой десятой палатки.
– Пора, – сказал генерал Намен.
Глубокой ночью, когда солдаты короля Хуно спали, измученные тяжелой работой и страхом, пять тысяч имперских пехотинцев бесшумно переплыли на плоскодонках через Лиру и выбрались на сушу в нескольких милях вверх по реке. Когда они двинулись в сторону Диму, имперский флот начал такую плотную бомбардировку берега, какой в городе до сих пор не видели. Ведра с горящим маслом, точно метеоры, раскрашивали ночное небо, а в сторону лагеря, где спали последние солдаты короля Хуно, со свистом летели тучи стрел.
Это была настоящая бойня. Половина солдат Западного Кокру погибли, так и не успев до конца проснуться или надеть доспехи. Остальные попытались оказать сопротивление, но тут же поняли, что следовало тренироваться с мечами, а не пилить деревья и тесать камни. Впрочем, жалеть было поздно.
Король Хуно схватил свой скипетр и гладкую новую печать Западного Кокру, вырезанную из нефрита, вскочил в карету и, торопясь как можно скорее покинуть Диму и вернуться в Сарузу, чтобы потребовать у короля Туфи оставшихся мятежников и отомстить за унизительное поражение, криками принялся подгонять возницу, чтобы поспешил.
Это несправедливо! Праведный гнев, который охватил его людей, должен был сделать их неуязвимыми. Значит, напрашивалось единственное объяснение: его предали, в войско затесались шпионы. Он потерпел поражение только потому, что у имперского генерала, жалкого коварного инвалида Намена, полно доносчиков. Получалось, что имевшихся «платков» недостаточно – нужны еще, всех цветов радуги.
– Да шевелись ты! – рявкнул Хуно на возницу, но тот и не думал подгонять лошадей кнутом, а, напротив, натянул поводья, чтобы они перешли на спокойный шаг, и повернулся лицом к королю:
– Меня зовут Тэка Кимо, я с островов Туноа.
Хуно, ничего не понимая, уставился на него. Вознице было около тридцати, татуировка на лице говорила о том, что его судили по закону Ксаны и приговорили к заключению за мошенничество.
– Я был среди тех, кто первым откликнулся на призыв к мятежу в Напи и присоединился к вам с герцогом Шигином. Ты и Дзапа Шигин угостили меня стаканчиком вина в ту ночь, когда мы одержали победу.
– Не смей говорить о Шигине так, будто он мне ровня…
Но Тэка его перебил:
– Мой брат заболел десять дней назад, но командир его сотни не позволил ему остаться в палатке, потому что все должны были строить для тебя дворец. Брат потерял сознание от полуденной жары, и сотник запорол его до смерти. Ты об этом знал?
Король Хуно никак не мог взять в толк, чего хочет от него этот человек, но зато заметил его оплошность:
– Ты должен говорить «ваше величество», когда обращаешься ко мне. А теперь поспеши: я хочу убраться отсюда как можно скорее.
– Сомневаюсь, что тебе это удастся, «твое величество», – усмехнулся Кимо и дернул поводья.
Карета резко остановилась, и Хуно вывалился наружу, а в следующее мгновение быстрым ударом меча Кимо отрубил ему голову.
– Теперь можешь мечтать о чем угодно. – Кимо выпряг одну из лошадей и вскочил на нее, даже не озаботившись седлом. – Что же до меня, я намерен следовать за настоящим героем.
Он повернул на восток и поскакал в сторону Сарузы, где Мата Цзинду, другой сын Туноа, уже ставший легендой, встретился с Рефироа.

– Мы уступаем первый раунд, Киджи. Не вызывает сомнений, что мы недооценили Марану и Намена. 
– Вы двое и Фитовэо всегда недооценивали Ксану и смотрели на нее сверху вниз. 
– Можешь радоваться, сколько угодно, братец, можешь даже раздуться от важности, как один из твоих воздушных кораблей. Громче всех смеется последний. 

– Я всем сердцем рад вас видеть, – сказал король Туфи, встретив Фина и Мату Цзинду у ворот Сарузы. – Кокру отчаянно нуждается в настоящих полководцах.

Глава 17
Ворота Дзуди

Саруза и Дзуди, четвертый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Неожиданное нападение Намена на Диму положило начало имперскому наступлению по всему южному берегу реки Лиру. Через несколько недель империя восстановила контроль над большинством городов, крупных и не очень, сдавшихся экспедиционным войскам Кримы и Шигина, и имперская армия двинулась в поход на юг, чтобы вернуть короне Кокру.

Большой военный совет в Сарузе, который собрал Туфи, король Кокру, уже несколько недель не мог прийти к единому решению.
Король Туфи оглядел зал совета и увидел послов Аму, Фасы, Римы и Гана, а также короля Хаана Косуги. Все они, в цветах королевств Тиро, сидели в формальной позе мипа рари на циновках, разложенных на гладком полу из толстой соломенной бумаги, выпрямив спины и равномерно распределив вес между коленями и пальцами ног.
– Мы должны начать с того, чтобы почтить память короля Джидзу, самого храброго из монархов островов Дара, – сказал посол Римы и промокнул глаза рукавом.
Все собравшиеся согласно закивали, а потом каждый поднялся, чтобы произнести замысловатую речь во славу жизни, полной отваги, и такой же смерти короля Джидзу. Король Туфи посмотрел на уменьшающийся уровень воды в водяных часах и попытался скрыть нетерпение, поскольку очень сомневался, что три недели назад любой из присутствующих, включая посла Римы, обратил бы внимание на короля Джидзу, если бы увидел в толпе нищих, но сейчас они вели себя так, будто знали его с самого детства.
Посол Фасы произнес самую длинную речь и множество раз повторил, что Фасу и Риму связывают «особые отношения». Король Туфи так старался не поддаться искушению и не закатить глаза, что у него разболелась голова. Примерно через час посол Фасы наконец сел.
– Спасибо за честь, которую вы сегодня оказали Риме, – поблагодарил собравшихся посол Римы, и голос его дрогнул. – Полагаю, теперь глава правительства Римы, которое находится в изгнании, – это я.
Это было сказано тихо, чтобы никто не посчитал его заявление недостойным.
Едва король Туфи собрался встать, чтобы поднять вопрос, который хотел обсудить с советом, слово снова взял посол Фасы:
– Мы также должны почтить память короля Западного Кокру Хуно. Пусть он и не отличался утонченными манерами… – Посол подмигнул послам Гана и Аму, и те захихикали. – Тем не менее его признал король Туфи, и Западный Кокру вошел в число великих королевств Тиро. Хуно Крима был простым неотесанным парнем из деревни, но без него наше восстание никогда бы не началось. И самое малое, что мы можем сделать, – это искренне почтить его память.
Туфи пришлось прогнать охвативший его гнев: надо было обсудить гораздо более важные вопросы – и ему требовалась поддержка этого идиота из Фасы.
Все собравшиеся начали снова по очереди вставать и высказывать неискренние соболезнования по поводу смерти короля Хуно. К счастью, их речи на сей раз были не столь пространными.
«Наконец-то», – подумал король Туфи и начал:
– Дорогие повелители Тиро, мы должны обсудить вопрос первостепенной важности – вторжение Танно Намена в Кокру…
Однако король Косуги не дал ему договорить.
– Туфи, не позволите ли высказаться пожилому человеку? Уделите мне минуту, пожалуйста.
Огромным усилием воли король проглотил окончание своей речи и кивком позволил Косуги продолжать, хотя и знал, что` тот собирается сказать. Несмотря на то что Хаан по-прежнему оставался во власти империи, навязчивой идеей Косуги являлась «территориальная целостность» Хаана. Эту песню он пел всякий раз, когда возникала возможность, но Туфи не мог заставить Косуги замолчать. Теоретически все королевства Тиро были равны, поэтому, несмотря на то что Хаан до сих пор не внес вообще никакого вклада в восстание, Туфи пришлось дать Косуги возможность высказаться перед большим советом.
– До меня дошли печальные вести, что армия Фасы воспользовалась тем, что Намен сосредоточил все свое внимание на Кокру, и заняла земли, которые по древнему и законному праву принадлежат Риме и Хаану, – сказал король Косуги.
– Ваше величество, я совершенно уверен, что вы ошибаетесь, – возразил посол Фасы. – Карты, выданные командирам нашей армии, были самым тщательным образом изучены с целью исправить старые ошибки, вследствие которых территории Хаана увеличены за счет Фасы. Но вы кое о чем мне напомнили. Я должен заявить протест Гану, чьи корабли постоянно вступают в конфликты с нашими рыбаками в районе островов Огэ. Они всегда принадлежали нам, а не Гану, что могут подтвердить все собравшиеся.
– Не думаю, что наши летописцы с вами согласятся, – заявил посол Гана. – На самом деле незаконный захват этих островов Фасой стал возможен только потому, что Ган был слишком занят, сражаясь с Ксаной более ста лет назад. И раз уж разговор зашел о древних ошибках, я считаю, что пришла пора Кокру поступить по справедливости и вернуть Гану острова Туноа.
Король Туфи потер виски в бесплодной попытке прогнать жуткую головную боль, от которой, казалось, у него вот-вот лопнет череп, и наконец с трудом выдавил:
– Уважаемые повелители Тиро, складывается впечатление, что вы думаете, будто империя уже ушла в историю и мы вернулись к прежним временам, когда Семь королевств постоянно ссорились друг с другом. Судя по всему, вы забыли, что имперская армия с каждой минутой все ближе, и либо мы отставим наши разногласия и выступим единым фронтом против врага, либо каждого из нас ждет судьба Римы и мы снова окажемся под гнетом Ксаны.
Послы и король Косуги некоторое время молчали, но вскоре зал совета снова наполнили их несмолкающие споры и претензии.
Король Туфи еще сильнее принялся тереть виски.
Фин Цзинду, который слушал все, что происходило в зале совета, стоя за дверью в коридоре, покачал головой и направился к выходу. У него было достаточно важных дел, и он не мог терять время.

Поскольку началась весна и стояла теплая комфортная погода, Куни Гару решил устроить для Джиа, Рина, Кого, Мюна и Тана пикник. По донесениям разведки, Намен с имперской армией по-прежнему находился далеко на западе, а пикник мог позволить его друзьям расслабиться и хотя бы на время забыть о необходимости защитить Дзуди от наступления войска Ксаны.
– Я не хочу сегодня опять выслушивать твои жалобы по поводу нехватки лошадей, – сказал Куни, когда появился Тан Каруконо.
– Ни единого слова, – улыбнулся тот.
Они ехали медленно из-за Джиа, которая должна была вот-вот родить, так что можно было порадоваться свежему воздуху и поросшим полевыми цветами склонам холмов. Время от времени они останавливались, Джиа просила кого-нибудь выкопать заинтересовавшее ее растение, нюхала его и убирала в сумку.
Джиа также приготовила еду для пикника: свинину на пару, приправленную травами из тех, что нашла по дороге, и ростками бамбука, вымоченными в уксусе с сахаром, и пирожки с крабами, посыпанные острым перцем из Дасу, а еще они прихватили игристое вино из коллекции лейтенанта Досы, бывшего командира имперского гарнизона Дзуди, который присоединился к мятежникам. Вместо того чтобы использовать палочки, они брали все с тарелок руками.
– Очень вкусно, – сказал Куни и прищелкнул языком от удовольствия.
Наевшись до отвала и насладившись вином, они улеглись на прогретом солнцем склоне холма отдохнуть после охоты на зайцев и фазанов. Лошадей они отпустили, и те паслись неподалеку. В такой чудесный день никому не хотелось возвращаться в город и снова приниматься за работу.
Тан встал и потянулся, собираясь посмотреть, как далеко ушли лошади, но вдруг удивленно спросил:
– Почему над городом белые флаги?
Остальные неохотно поднялись на ноги, прикрыли глаза от солнца и посмотрели на далекие стены Дзуди. Тан не ошибся: вместо красных флагов с черным и белым воронами над воротами города развевались белые флаги, и у Куни возникло неприятное подозрение, что на них сокол-минген.
Вся компания мгновенно протрезвела и, охваченная беспокойством, помчалась к воротам города. Почему-то никого нисколько не удивило, что они закрыты и заперты.
– Прошу прощения, герцог Гару, – крикнул со стены бывший имперский солдат.
– Где Муру? – крикнул в ответ Куни.
Обычно Муру отвечал за ворота.
– Он отказался предать вас и попытался оказать сопротивление, так что лейтенанту пришлось его убить.
Куни будто ударили под дых.
– Почему вы это сделали?
– Пока вас не было, лейтенант Доса попросил городских старейшин снова поклясться в верности императору. Мы слышали, что генерал Намен обещал пощадить те города, которые изгонят мятежников и сдадутся без сопротивления, в противном случае нас ждет жестокое наказание. Вы мне очень нравитесь, герцог Гару, и я считаю, что вы хороший правитель, но у меня жена и маленькая дочь, и я хочу увидеть, как она вырастет и выйдет замуж.
На мгновение Куни охватили прежние сомнения, на лицо будто набежали тучи, и, когда его лошадь отступила назад, он чуть не свалился на землю и пробормотал:
– Проклятье!
– Ты начал с пустого места, – сказала Джиа. – Почему бы не сделать это снова?
Куни взял руку жены и сильно сжал, а когда поднял голову снова, на его лице появилась решимость.
– Все в порядке. Скажи всем, что я понимаю их решение, даже несмотря на то что не согласен с ним, но вы еще увидите Куни Гару.

Когда солнце село на западе, шесть лошадей с шестью подавленными всадниками остановились у небольшого ручья, чтобы разбить там лагерь и переночевать. После некоторых раздумий Куни решил, что самым разумным будет отправиться в Сарузу и попробовать уговорить короля Туфи принять «самопровозглашенного герцога» и одолжить ему солдат, чтобы вернуть Дзуди.
Они приготовили зайцев и фазанов, которых поймали днем, на костре, но мрачное настроение сидевших вокруг огня людей резко контрастировало с беззаботным весельем утреннего пикника.
Из зарослей на берегу реки неожиданно появился высокий мужчина и направился прямо к ним. Тан и Мюн тут же потянулись к оружию, но мужчина обезоруживающе улыбнулся, поднял вверх руки, показывая, что они пусты, и подошел к костру. Когда он оказался в круге света, который отбрасывал огонь, они увидели, что он очень худой и изможденный, с черной, как знаменитые пески берега Луто, кожей.
– Меня зовут Луан Цзиа, я из Хаана. Не поделитесь ли едой с незнакомцем? А я буду счастлив предложить вам свой мех с вином.
Куни не сводил с незнакомца взгляда. Луан Цзиа… что-то в его фигуре и движениях пробудило давние воспоминания, и он вернулся в тот день, примерно двенадцать лет назад, когда они с Рином Кодой недалеко от Дзуди с восхищением наблюдали за торжественной процессией императора Мапидэрэ.
– Вы управляли змеем! Вы тот самый человек, который пытался убить императора.

Глава 18
Луан Цзиа

Гинпен, до Завоевания 
В благородном Хаане ученость была не роскошью, а образом жизни.
До Завоевания на землях рядом с широкими, поросшими тростником отмелями и каменистыми берегами, точно замки из песка, вырастали бесконечные учебные хижины, где наставники, которым платило государство, учили детей бедняков чтению, письму и началам математики. Более способные и обеспеченные дети отправлялись в Гинпен, столицу, где обучались в самых знаменитых частных академиях островов Дара. Многие из величайших ученых провели первые и самые важные годы в лекционных залах и лабораториях академий Гинпена: Тан Феюджи, философ, превративший управление государством в искусство; Люго Крупо, регент империи и несравненный каллиграф; Ги Анджи, их наставник; Худзо Туан, который с риском для жизни критиковал императора Мапидэрэ в лицо, и многие другие.
В старом Хаане путник мог с обычным крестьянином поговорить о политике, астрономии, сельском хозяйстве или метеорологии и узнать много для себя нового. В Гинпене даже помощник купца умел извлекать кубические корни и без посторонней помощи заполнять магические квадраты. В чайных и тавернах – несмотря на то что там подавали незатейливую еду и дешевое вино – нередко засиживались допоздна самые блестящие умы Дара, за беседами и спорами о политике и натурфилософии. И хотя Хаан не отличался развитой промышленностью, его инженеры и изобретатели создавали весьма популярные в других королевствах Тиро проекты водяных и ветряных мельниц, а также очень точные водяные часы.
Все изменилось, после того как Хаан был завоеван Ксаной. В отличие от других королевств Тиро, приказ Мапидэрэ сжечь все книги и казнить ученых нанес особенно страшный удар по духу Хаана. Учебные хижины были заброшены, поскольку больше никто не платил учителям; почти все частные академии в Гинпене закрылись, а те, что продолжали работать, превратились в жалкую тень прошлых блестящих заведений. Теперь педагоги боялись давать честные ответы и еще сильнее опасались задавать настоящие вопросы.
Всякий раз Луан Цзиа, когда думал о том, чтобы отказаться от своей миссии, вспоминал погибших ученых, горящие книги и пустые залы, где, казалось, не смолкало эхо призрачных голосов, выкрикивающих обвинения.

Цзиа служили дому Хаана с незапамятных времен. За последние пять поколений они подарили своему королевству трех премьер-министров, двух генералов и пятерых придворных прорицателей.
У Луана Цзиа были выдающиеся способности: в пять лет он мог прочитать по памяти триста стихотворений, сочиненных поэтами Хаана, которые писали на классическом ано, а в семь сумел потрясти Королевский колледж предсказателей.
Искусство прорицания издревле процветало на островах Дара, и ни одно королевство Тиро не практиковало его больше, чем Хаан. В конце концов, его земли предпочитал всем остальным Луто, бог предсказаний будущего, математики и науки и невероятный хитрец и обманщик. Слова богов всегда можно было трактовать двояко, а иногда они говорили прямо противоположные вещи, не дав до конца произнести вопрос. Предсказания являлись способом узнать будущее, используя абсолютно ненадежные методы.
Чтобы сделать их более точными, требовалось задать один и тот же вопрос много раз и посмотреть, какой ответ будет повторяться. Например, предположим, король хотел узнать, будет ли урожай и улов рыбы в этом году лучше, чем в предыдущем. Чтобы ответить на его вопрос, собиралась Коллегия авгуров, которая задавала его Луто. Затем они брали высушенные панцири десяти больших морских черепах – посланников Луто, – ставили в ряд на черном песке берега Луто, нагревали десять железных прутов в жаровне, наполненной горячими углями, подогреваемыми печью, а когда они раскалялись докрасна, вынимали их и прикладывали к панцирям до тех пор, пока на тех не появлялись трещины. Дальше авгуры собирались и изучали направление трещин. Если на шести панцирях они шли примерно на восток – запад, а на четырех – на север – юг, это означало, что урожай и улов с шансом три из пяти будет лучше прошлогоднего. Данный результат можно было уточнить, рассчитав, под каким углом трещины расположены относительно сторон света.
Для предсказателя геометрия и другие отрасли математики представляли собой исключительно важные орудия.
Отец Луана занимал пост главного авгура, и в детстве мальчик с интересом наблюдал за его работой. Однажды, ему было тогда лет семь, Луан сопровождал отца на побережье Луто, где собралась Коллегия авгуров, чтобы обсудить ответ на важный вопрос, заданный королем. Пока отец и другие седобородые предсказатели занимались своим делом, мальчик отошел подальше от взрослых и принялся играть. Эту игру он придумал сам. Нарисовав на песке квадрат, а внутри его – круг, он закрыл глаза и стал бросать в него камешки, записывая на листке бумаге, сколько раз камешек попал внутрь квадрата и сколько – внутрь круга.
Отец, освободившись, подошел к нему и удивленно спросил:
– Что это за игра, Лу-тика?
Луан совершенно серьезно заявил, что вовсе не играл, а рассчитывал значение числа Луто, которое представляет собой отношение длины окружности к ее диаметру.
Луан объяснил, что площадь круга – это число Луто, умноженное на квадрат радиуса. С другой стороны, площадь квадрата равна квадрату удвоенного радиуса круга или учетверенного квадрата радиуса круга. Таким образом, получалось, что отношение площади круга к площади квадрата равно одной четвертой числа Луто.
Если бросить достаточное число камешков, соотношение тех, которые упадут в круг, и тех, что приземлятся в квадрате, примерно равно соотношению площадей этих фигур. Деление на четыре позволило Луану узнать само число Луто. Чем больше бросить камешков, тем точнее будет ответ.
Так из случайности Луан получил определенность; из хаоса – порядок; из произвольности – схему, наделенную значением, красотой и безупречностью.
Своими умозаключениями Луан произвел на отца неизгладимое впечатление. Все им сказанное свидетельствовало не только о недюжинном уме, но еще и о набожности. Вне всяких сомнений, бог Луто не оставит своими милостями Луана.

При обычных обстоятельствах Луан Цзиа занял бы место отца и, став главным предсказателем Хаана, посвятил жизнь числам и цифрам, расчетам и теоремам, доказательствам и мистическим выводам – бесконечно завораживающей задаче определения завуалированной воли богов, – но пришел император Мапидэрэ.
Мужчины клана Цзиа бросились на защиту Хаана. Отец Луана изобрел кривые зеркала, которые, фокусируя лишь солнечные лучи, поджигали корабли Ксаны, появлявшиеся у их берегов, а дед придумал лук для стрел с петардами, которые сбивали воздушные корабли Ксаны, если те оказывались слишком близко к земле. Сам Луан, тогда двенадцатилетний мальчишка, предложил укреплять кожу щитов тонкой проволочной сеткой, в результате чего они стали более легкими и надежными, что спасло множество солдат от вражеских стрел.
К несчастью, все эти замечательные изобретения не помогли Хаану, и армия Ксаны, несмотря на большие потери, продолжала неуклонно одерживать победы на море, земле и в воздухе, пока от Хаана не осталась только столица Гинпен. Ксана осадила город, окружив его со всех сторон бесконечными рядами своих солдат, жаждавших захватить Гинпен (так женщины Хаана заворачивались в несколько слоев длинной шелковой ткани для исполнения зимних танцев), однако в городе имелись глубокие колодцы и склады, полные продовольствия, и король Косуги решил, что они смогут выдержать блокаду до тех пор, пока другие королевства Тиро не пришлют им помощь.
Оказалось, что образованность не спасает от алчности: двор Хаана прогнил изнутри. Принц, которому Ксана обещала поддержку в его притязаниях на трон Хаана, согласился тайно открыть ворота города, и за одну ночь Гинпен пал. Король Косуги сдался, но лишь после того, как улицы Гинпена окрасились кровью его жителей, а черный песок на мостовых стал алым, как кораллы, как свежая лава или небо на западе, где садится солнце.
Генерал Юма, захвативший Гинпен, ненавидел клан Цзиа за гениальные военные изобретения, поэтому послал в их имение аж целый отряд, в то время как остальные солдаты грабили город и убивали жителей.
– Лу-тика, – прошептал отец Луану, прикоснувшись к его лбу. – Сегодня клан Цзиа отдаст множество жизней, чтобы доказать свою верность Хаану, преданность богам и презрение к тирану Реону. Но чтобы наши жертвы не были напрасными, зерно клана Цзиа должно быть сохранено, чтобы получить шанс взрасти. Не возвращайся сюда до тех пор, пока не прогонишь завоевателей Ксаны и не вернешь Хаану былую славу.
Один из верных семье слуг по его приказу переоделся солдатом Ксаны, а Луана обрядили в платье служанки, чтобы все выглядело так, будто конвоир ведет пленницу.
– Уходи из Гинпена и сбереги моего сына, последнего из клана Цзиа. Ну, прощайте, да помогут вам боги, – напутствовал их отец Луана.
Мальчик принялся умолять позволить ему умереть вместе с остальными членами семьи, но слуга тащил его по улицам города, торопясь поскорее оказаться за его пределами. Солдаты Ксаны не обращали на них внимания, потому что видели одного из своих товарищей и истерично вопящую пленницу, и не более того. Позже мальчик понял, что, будучи великим предсказателем, отец намеренно выбрал маскировку, которая не выдала бы его врагу.
Хитрость его отца сработала, они сумели благополучно выбраться из города, но позже, ночью, когда остановились переночевать в какой-то деревушке, крестьяне, решив спасти захваченную солдатом Ксаны в плен девушку, убили заснувшего слугу.
Когда встало солнце и наступил первый день долгой осады Хаана, Луан обнаружил, что остался один среди чужих людей, вдали от всех, кого знал.
Из всего клана Цзиа не выжил больше никто.

Луан рос, а Ксана захватывала одно за другим Шесть королевств.
Постоянно убегая, прячась, стараясь не попадаться на глаза многочисленным ищейкам империи, которые выискивали тех, кто лелеял предательские мысли, Луан поклялся отомстить за свою семью и дом Хаана, дав себе слово, что исполнит последнюю волю отца и Луто и вернет равновесие в мир, перевернутый с ног на голову.
Он не принадлежал к числу тех, кто мог повести за собой солдат на поле брани, и тех, кому было по силам воспламенить толпу страстными речами. В таком случае что же он мог сделать, чтобы исполнить свою клятву отомстить Ксане?
Луан пылко молился снова и снова, пытаясь услышать волю богов:
– Господин Луто, желаешь ли ты, чтобы Хаан снова поднял голову, а Ксана пала? Что я должен сделать, чтобы исполнить твою волю?
Каждый день, каждый час, каждое мгновение, если не спал, он задавал одни и те же вопросы и искал ответы в знаках богов.
Луан шел по полю, заросшему цветами, и спрашивал себя, почему на нем больше кружевницы королевы Наки, чем льнянки, и что это означает? Поскольку первые белые, а вторые – желтые, цвета Ксаны и Хаана, может быть, они указывают на то, что боги стоят на стороне империи?
Или ответ в форме цветов: в то время как льнянка напоминала клюв сокола-мингена, пави Киджи, изящная кружевница походила на рыболовную сеть Луто. В таком случае, возможно, боги хотели показать, что благоволят к Хаану?
Или – Луан остановился посреди дороги, погрузившись в размышления, – ответ спрятан внутри математической загадки? Сосчитать площадь поверхности лепестков льнянки не составляло особого труда, но вычислить точную площадь зонтиков кружевницы королевы Наки было гораздо сложнее. Из общего центра ответвлялись, переплетаясь, точно кровеносные сосуды, делившиеся на капилляры стебли, которые заканчивались едва заметными, малюсенькими белыми цветами. Луан понимал: для того чтобы узнать площадь поверхности такого растения, ему придется решить множество сопутствующих задач, что будет сродни попыткам определить длину замкнутого контура снежинки. Для этого требовался новый вид математики, который имел бы дело с бесконечно малыми величинами и дробями.
Может, так боги хотели ему показать, что дорога к возрождению Хаана будет длинной и извилистой и потребует тяжелого труда и поисков новых троп, которые помогут решить сложные задачи?
Несмотря на свое мастерство предсказателя, Луану удалось понять только одно: боги отказываются говорить четко и ясно, оставляя его мучиться сомнениями по поводу будущего.
Не в силах получить у богов ответ, что ему следует сделать, Луан сосредоточил все свое внимание на мирских делах. Его знание математики не ограничивалось только вопросами предсказаний. Он умел рассчитать силу и сопротивление, натяжение и момент вращения и понимал, как построить сложный аппарат при помощи рычагов, зубчатых передач и наклонных плоскостей. Могла ли такая машина помочь одинокому убийце добиться успеха там, где потерпели поражение армии Шести королевств?
Прячась от посторонних глаз в темных подвалах или заброшенных лавках, он придумывал способ расправиться с императором Мапидэрэ и, стараясь не привлекать к себе внимание, встречался с аристократами-изгнанниками, разбросанными по всем островам, осторожно выясняя, кто как относится к новому режиму. Когда удавалось отыскать родственную душу, он просил помощи: деньгами, рекомендательными письмами, – а еще ему требовалось место, где можно было бы устроить тайную мастерскую.
И вот наконец в голове Луана созрел дерзкий план. Поскольку символом победы Ксаны считались огромные воздушные корабли с веслами, летавшие благодаря газу с горы Киджи, он решил, что будет справедливо, если императора Мапидэрэ настигнет смерть с воздуха. Почерпнув вдохновение у громадных альбатросов и орлов, живших в скалах вдоль бесцветного побережья Хаана, которые парили в небе по несколько часов, ни разу не взмахнув крыльями, Луан изобрел боевой воздушный змей без веревок, способный поднять в воздух одного наездника и несколько снарядов. Он экспериментировал с моделями все большего и большего размера в отдаленных безлюдных равнинах и ущельях гор Висоти, расположенных вдоль границы прежнего Кокру и Гана, куда не заглядывали шпионы императора.
Несколько раз, когда его опытные модели падали и он оказывался в незнакомой местности, в нескольких днях пути от ближайшей деревни или города, полумертвый, потеряв ориентацию в пространстве, со сломанными костями и дюжиной кровоточащих ран, Луан спрашивал себя, не сошел ли с ума. Глядя, как над головой медленно зажигаются звезды, прислушиваясь к далекому вою волков, он размышлял, насколько коротка человеческая жизнь по сравнению с вечным равнодушием мира природы.
«Может, боги всегда говорят с людьми загадками и их трудно понять, потому что они видят пространство и время не так, как простые смертные?» Для Рапы реки льда, сдвигающегося на несколько дюймов в год, текут так же быстро, как стремительные приливные потоки, а для Каны лава тает и замерзает с такой же регулярностью, как и горные реки. Луто, древняя черепаха, которая прожила миллион тысячелетий, будет жить еще миллионы, в то время как все поколения людей в истории Дара исчезнут с лица земли за несколько движений его наполненных солеными слезами глаз с кожистыми веками.
Богам все равно, кто сидит на троне в Гинпене, думал Луан. Их не волнует, кто умрет, а кто будет жить. Боги не принимают участия в делах людей. Глупо рассчитывать, что человеку по силам разгадать их волю, и так же глупо надеяться, что его месть императору Мапидэрэ что-то для них значит. Планы возмездия могут успокоить лишь его сердце, наполненное болью и яростью.
Проморгавшись, он понял, что снова вернулся в мир людей – мир, которым правит Ксана, где многие смирились с тиранией и где ему еще предстояло исполнить данные самому себе клятвы.
Ему так много нужно сделать! И он бинтовал ноги, закрывал глаза и лежал до тех пор, пока не приходил в себя настолько, чтобы, хромая, выбраться из долины, исправить ошибки в расчетах и построить новую модель.

Покушение на жизнь императора с горы Эр-Ме, когда процессия Мапидэрэ двигалась по дороге к северу от Дзуди, стала кульминацией нескольких лет тяжелой работы.
Равнины Порин, вечно купающиеся в лучах солнца, создавали вертикальные воздушные потоки, которые могли удерживать боевого змея без помощи веревок.
Луан привязал себя ремнями, в последний раз все проверил и полетел в сторону императорской процессии, казавшейся медленно текущей рекой варварского великолепия, раскрасившего плоскую землю внизу, однако потерпел неудачу. Нет, рассчитал он все верно – просто капитан стражи оказался храбрым воином, способным быстро принимать решения. Луан понимал, что второго шанса у него не будет: теперь на него началась охота по всей империи, он стал единственным, кому едва не удалось покушение на Мапидэрэ.
Может, такова была воля богов: сохранить тирану жизнь? Возможно, Киджи одержал верх над Луто и таким образом сохранил Ксану? Смертному не дано понять, чего хотят боги.

Теперь во всей империи не было места, где Луан мог чувствовать себя в безопасности. Все старые друзья и аристократы Хаана, которые ему помогали, без колебаний отдали бы его в руки людей Мапидэрэ, ведь император объявил, что тот, кто станет его прятать, будет уничтожен, как и пять поколений его семьи.
Так что оставалось лишь одно место, куда Луан мог отправиться: Тан-Адю, удаленный южный остров, где жили кровожадные дикари, державшие всех остальных островитян в страхе и никого не пускавшие на свои земли. Выбирая между известным злом и неизвестным, Луан принял решение в пользу второго, все поставив на одну карту: в конце концов, Луто ведь еще и бог азартных игр.
Луан приплыл к Тан-Адю на плоту, едва живой от жажды и голода, выполз на берег, так чтобы его не достал прилив, и провалился в глубокий сон. Очнувшись, он обнаружил, что его окружает множество ног, а когда поднял голову, увидел обнаженные тела, а потом и глаза воинов Тан-Адю.
Это были высокие, худощавые и очень мускулистые мужчины со смуглой кожей, как у большинства жителей Дара, только раскрашенной сложной темно-синей татуировкой, сиявшей, точно радуга в лучах солнца. Светловолосые и голубоглазые воины держали в руках копья, показавшиеся Луану острыми, словно зубы акулы.
Он снова потерял сознание.
Ходили слухи, что адюане дикий народ, к тому же каннибалы, которые безжалостно убивают всех подряд, – по крайней мере, так объясняли многочисленные неудачные попытки некоторых королевств Тиро, особенно Кокру и Аму, покорить остров Тан-Адю. Цивилизованные народы Дара просто не могли вести себя так же, как жители этого маленького острова.
Опасения Луана, к счастью, оказались напрасными: его не убили и не съели. Едва снова придя в себя, он обнаружил, что воины ушли, предоставив ему самому о себе заботиться на их острове.
Луан построил хижину на берегу, в стороне от деревни адюан, стал ловить рыбу и возделывать маленький огородик – этим и кормился. По ночам сидел он на пороге и наблюдал за мерцающими огнями костров в деревне, вокруг которых иногда танцевали и пели юноши и девушки со стройными телами и чудесными голосами, а порой, замерев, слушал старые легенды, которые рассказывали по-новому.
Он не мог поверить в свою удачу и считал, что должен как-то отблагодарить островитян за неожиданное великодушие. Когда ему удавалось поймать особенно крупную рыбу или собрать больше сочных ягод, чем было нужно ему самому, он приносил излишки к деревне и оставлял на околице. Первыми к его хижине стали приходить дети из деревни. Сначала они вели себя так, будто оказались около логова дикого и опасного зверя, и, если Луан давал понять, что видит их, убегали с визгом и хохотом, а если притворялся, что не замечает, дети подходили так близко, что прикидываться больше не имело смысла, и он улыбался им, а самые смелые улыбались в ответ.
С детьми Луан общался при помощи жестов и знаков – их открытые улыбки и заразительный смех позволяли ему чувствовать себя с ними свободно и не стесняться незнания их языка.
Маленькие островитяне сумели до него донести, что жители деревни находят его привычку оставлять им подарки необычной. Он развел руки в стороны и сделал вид, что смущен.
Вскоре дети ухватились за его одежду, превратившуюся в лохмотья, жестами дали понять, что его ждут в деревне. Там должны были состояться танцы и пир, и его пригласили разделить со всеми еду и вино, словно он стал одним из них.
Утром Луан перебрался в деревню и построил себе новую хижину, но только через несколько месяцев, когда немного освоил язык адюан, понял, насколько странным казалось им его поведение.
– Почему ты сторонился нас, как какой-нибудь чужак? – поинтересовался у него Кайзен, сын вождя.
– А разве я не был чужаком?
– Море огромно, островов в нем не много, да и те небольшие. Перед могуществом стихии все мы беспомощные и голые, как новорожденные, поэтому каждый, кто выходит на берег, становится нашим братом.
Луан испытал диковинное чувство, когда услышал слова, наполненные сопереживанием, от людей, которых считали дикарями, и к тому времени уже готов был признать, что ничего не знал про адюан. Оказалось, что многое, считавшееся неоспоримым, не имело к реальности никакого отношения. Так, говоря о знамениях, посланных богами, люди выдавали желаемое за действительное. Луан понял, что нужно видеть мир таким, какой он есть, а не таким, как о нем рассказывают те, кто никогда его не видел.
Адюане прозвали его Тору-ноки, что означало «длинноногий краб».
– Почему вы дали мне такое имя? – спросил он как-то раз.
– Нам показалось, что ты был на него похож, когда выполз из моря.
Луан рассмеялся, и они выпили по чаше крепкого, но сладкого арака, полученного путем брожения кокосовых орехов, от которого начинаешь видеть звезды.

Луан Цзиа с радостью остался бы навсегда с адюанами, приняв их образ жизни и забыв про загадочные знамения богов и невыполнимые обещания, данные в детстве.
Адюане научили его видеть залитый солнцем океан не как скучную водную гладь, а как живое царство с течениями, так же четко проложенными, как дороги на земле; понимать и имитировать крики самых разных птиц, умных обезьян и злобных волков; создавать полезные инструменты из всего, что попадается под руку.
Он, в свою очередь, научил своих новых друзей предвидеть солнечные и лунные затмения, с точностью определять конец одного и наступление другого времени года, предсказывать погоду и будущий урожай таро.
Жизнь Луана текла гладко на острове до тех пор, пока по ночам не начали его мучить темные сны, от которых он просыпался в холодном поту. Старые воспоминания всплывали на поверхность и отказывались его оставлять. В голове у него звучали голоса умирающих ученых, а перед глазами полыхали костры из книг. Его душа требовала исполнения обещания, которое, как ему казалось, он оставил в прошлом.
– Осина хочет стоять ровно и твердо, – сказал однажды Кайзен, увидев выражение его глаз, – но ветер не перестает дуть.
– Ты все понимаешь, брат, – проговорил Луан.
Они выпили вместе арака, и это было лучше любых слов.
И вот через семь лет после того, как стал Тору-ноки, Луан Цзиа попрощался с народом, который его приютил, и покинул Тан-Адю на сделанном из кокосового дерева плоту, направившись к Большому острову.

За прошедшие годы о нем почти забыли, но Луан продолжал скрываться, путешествуя по рыбачьим городкам залива Затин под видом бродячего сказителя. Так постепенно он обошел весь Большой остров, и картины, представшие взору, произвели на него удручающее впечатление. Империя сумела проникнуть во все уголки и подчинить себе жизнь прежнего Хаана. Люди теперь писали на ксана, одевались по имперской моде и говорили с акцентом завоевателей.
Луан испытывал настоящую боль, когда дети потешались над его произношением, словно он был здесь чужаком. Девушки в чайных играли на лютнях из кокосового дерева и пели песни старого Хаана, сочиненные придворными поэтами, чтобы прославить хрупкую красоту жизни: учебные хижины, академии с каменными залами, мужчин и женщин, спорящих о методах обретения знаний, – но пели так, словно это были песни другой страны и мифического прошлого, не имевшего к ним отношения. Их смех говорил, что они не испытывали боли от того, что у них отняли родину.
Луан Цзиа чувствовал себя потерянным и не знал, что делать.
Однажды брел он по берегу недалеко от маленького хаанского городка, все еще окутанному туманом раннего утра, и увидел старого рыбака, который сидел на мостках, свесив ноги в воду, и держал в руке длинную удочку из бамбука. В тот момент, когда Луан проходил мимо, с ног старика свалились башмаки и пошли ко дну.
– Стой! – воскликнул старик. – Залезь в воду и достань мои башмаки.
Ни тебе «пожалуйста», ни «будь любезен», ни «не мог бы ты». Луана, остававшегося сыном благородного клана Цзиа, возмутил тон старика, но, подавив недовольство, он нырнул в воду и достал грязные рваные башмаки, а когда выбрался на мосток, старик приказал:
– А теперь надень их мне на ноги.
С морщинистого темнокожего лица на Луана смотрели холодные темные глаза, от которых бросало в дрожь.
Старик не сказал «спасибо», не сказал «я тебе благодарен», не сказал «извини, не мог бы ты». Гнев, наполнявший Луана, уступил место любопытству. Он опустился на колени, мокрый после невольного купания в море, и надел башмаки старику на ноги, мозолистые, все в трещинах, с кожей, похожей на шкуру черепахи.
– Ты не так высокомерен, чтобы тебя нельзя было обучить, – заметил старый рыбак и улыбнулся, и Луан увидел два ряда кривых, полусгнивших желтых зубов. – Приходи сюда завтра с самого утра, и, возможно, у меня кое-что для тебя найдется.
На следующий день Луан пришел на мостки до первого удара храмового колокола. Солнце еще не заняло свое место на небе, но старик уже сидел на том же месте, свесив ноги и забросив в воду удочку. Луан подумал, что он больше похож не на рыбака, а на наставника из старой учебной хижины, который ждет, когда придут его ученики, чтобы на рассвете позаниматься часок, а потом отправиться по своим обычным делам.
– Ты молодой, а я старый, – сказал старик, не глядя на Луана. – Ты ученик, я учитель. Почему же ты позволил себе появиться здесь позже меня? Приходи через неделю и на сей раз постарайся сделать все правильно.
Все семь дней Луан размышлял, не покинуть ли городок, сомневаясь, что старик действительно учитель, – скорее, просто пустозвон. Но его мучил вопрос: «Что, если?..» – и надежда заставила остаться. В назначенный день Луан пришел на берег еще до того, как встало солнце, однако старик сидел на своем месте, свесив ноги и забросив в воду удочку.
– Ты должен больше стараться. Я даю тебе последний шанс.
Еще через неделю Луан решил прийти на мостки с вечера, принес одеяло, но холодный ветер с моря так и не дал ему уснуть. Выбивая зубами дрожь, закутавшись с головой одеялом, он снова подумал, что ему самое место в сумасшедшем доме.
Старик пришел за два часа до рассвета и с удовлетворением сказал:
– Ты справился. Но почему? Что ты здесь делаешь?
Луан, замерзший, измученный и голодный, уже собрался сказать безумному старику все, что о нем думал, но, заглянув ему в глаза, увидел в свете звезд в них теплый огонь. Вдруг вспомнились глаза отца, когда они наблюдали вместе за звездным небом и он спрашивал, как называются созвездия, планеты и их спутники.
– Потому что мне нужно знать то, что знаешь ты, – ответил Луан и низко поклонился.
Старик с довольным видом кивнул и протянул Луану книгу, очень тяжелую. Свитки с восковыми логограммами использовали для стихов и песен, а книги, подобные этой, переплетенные толстые тома с тонкими листами бумаги, содержали буквы зиндари и числа, подходящие для записей и передачи практических знаний.
Луан пролистал страницы и увидел, что они заполнены чертежами и уравнениями для создания хитроумных машин и нового понимания устройства мира, причем многие представляли собой толкование идей, с которыми он уже был знаком, но смутно.
– Знание законов природы до определенной степени помогает людям понять богов, – сказал старик.
Луан попытался прочитать несколько страниц, и его потрясла насыщенность текстов и одновременно элегантность выкладок. Он понял, что мог бы потратить всю жизнь, изучая записи в этой книге.
Продолжая листать страницы, он обнаружил, что во второй половине нет никаких записей, и озадаченно посмотрел на старика.
Тот улыбнулся и одними губами произнес: «Смотри».
Луан опустил глаза и с изумлением увидел, как на пустой странице появляются слова и цифры. Логограммы выступали над бумагой сначала едва различимыми кляксами, но постепенно обретали четкие очертания и замысловатые детали, становились гладкими. Они показались Луану достаточно плотными и осязаемыми; но когда он попытался к ним прикоснуться, пальцы прошли сквозь них. В следующее мгновение на странице возникли легкие очертания букв зиндари, которые кружились и танцевали, но в конце концов выстроились в четкие, грамотно составленные предложения. Затем пришла очередь рисунков, в первый момент представлявших собой смазанные черно-белые пятна, которые медленно наполнялись яркими, живыми красками.
Слова и иллюстрации обретали форму точно острова, выступающие из моря, или миражи, ставшие плотными и четкими.
– Книга растет по мере того, как растешь ты, – сказал старик. – Чем больше ты узнаешь, тем больше остается знаний, которые ты должен освоить. Она поможет твоему уму, усилит способности увидеть порядок в хаосе, изобрести что-то новое. Ты никогда не сможешь исчерпать ее возможности, потому что она пополняется твоим любопытством. А когда наступит нужный момент, книга покажет то, что ты уже знал, но не осмеливался даже думать об этом.
Луан опустился на колени.
– Благодарю тебя, наставник.
– Я ухожу, – сказал старик. – Если добьешься успеха в своей миссии – истинной миссии, а не той, которую ты таковой считаешь, – мы встретимся во дворе за Великим храмом, посвященном Луто, в Гинпене.
Луан не осмелился поднять голову. Прижавшись лбом к деревянным доскам мостка, он слушал шорох удаляющихся шагов старика, и ему казалось, будто большая черепаха медленно ползет по берегу.
– Мы переживаем больше, чем тебе кажется, – уже издали сказал старик и исчез.

Поскольку у волшебной книги, которую он получил, не было названия, Луан решил, что это будет «Гитрэ юту». На классическом ано эти слова, принадлежащие Кону Фиджи, великому мудрецу, означали «познай себя».
Путешествуя по островам, Луан делал в «Гитрэ юту» записи о географии и местных обычаях. Он рисовал гигантские ветряные мельницы в плодородной Гэфике, которые усмирили могучую Лиру и использовали ее воду для ирригации; он заплатил инженерам в промышленной Гэджире, чтобы те открыли ему секреты сложных механизмов водяных мельниц, работавших на прядильно-ткацкие мастерские; сравнивал конструкции боевых воздушных змеев во всех Семи королевствах, обращая особое внимание на их достоинства и недостатки; разговаривал со стекольщиками, кузнецами, колесных и часовых дел мастерами и алхимиками и старательно записывал все, что удавалось узнать. Луан вел дневник погоды, миграции животных, рыб и птиц, а также полезных свойств растений; строил модели, взяв за основу чертежи из книги, и подтверждал теорию практикой.
Луан не знал, к чему именно готовился, но ощущение, что жизнь проходит без пользы, пропало. Теперь он понимал, что знания, которые собирал, пригодятся, когда наступит подходящий момент.
Иногда боги все-таки ясно давали смертным понять, чего хотят.

Глава 19
Братья

Саруза, четвертый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
– Я уже давно не думал о том дне, – сказал Луан Цзиа, глядя вдаль, за яркий круг света костра.
– В тот день ты показал мне, что один человек способен изменить мир, – проговорил Куни. – И нет ничего невозможного.
Луан улыбнулся:
– Я был молодым и безрассудным, но, даже если бы и добился успеха, это бы ничего не изменило.
Куни его слова потрясли.
– Почему?
– Когда Мапидэрэ умер, я испытал короткий приступ паники и не мог себя простить за то, что безвозвратно упустил шанс ему отомстить. Он был повинен в смерти моей семьи, в том, что у меня отняли блестящее будущее, в гибели моего Хаана.
Потом император Эриши и регент превратили империю в игровую площадку. Мапидэрэ умер – и, судя по слухам, перед смертью пребывал в плачевном состоянии, – но империя, его творение, продолжала жить. Убить императора недостаточно – необходимо прикончить саму империю.
Я направляюсь в Сарузу, чтобы предложить свои услуги королю Косуги. Пришла пора вернуть Хаан и уничтожить дряхлеющую империю.
Куни явно колебался.
– Ты считаешь, что будет лучше вернуться в те дни, когда королевства Тиро постоянно воевали друг с другом? Империя пользуется жестокими методами, но иногда я задаю себе вопрос: а лучше ли было для простого народа при Криме и Шигине? Должен быть какой-то другой выход, помимо этих двух гнилых путей.
Луан Цзиа внимательно посмотрел на необычного молодого человека: было странно видеть мятежника, который открыто сомневается в правильности того, что делал, – и понял, что Куни Гару ему нравится.
– Я думаю, восстание – лишь начало, – сказал Луан. – Это похоже на охоту на оленя: на поле толпится куча народу, все размахивают луками и копьями, но сказать заранее, кому повезет, невозможно. Как закончится наша охота, зависит от всех нас.
Куни и Луан по-братски разделили жареного зайца, приправленного травами, которые собрала Джиа, и запивали его сладким араком из меха гостя.
Беседа их затянулась до глубокой ночи, когда остальные уже давно легли спать, а костер прогорел, превратившись в мерцающие алые угли, и неловкость первого знакомства исчезла, положив начало новой дружбе, наполненной уважением и искренностью.

– Как жаль, что приходится расставаться слишком быстро, – вздохнул Луан Цзиа, соединив ладони и направив их в сторону Куни в традиционном хаанском жесте прощания.
Они стояли перед «Второй волной», вполне уютным, но не бросающимся в глаза постоялым двором в Сарузе, где Куни некоторое время назад устроил своих спутников.
– Я многому у тебя научился, несмотря на то что мы проговорили всего одну ночь, – сказал Куни. – Ты мне снова показал, как велик мир и как мало я о нем знаю.
– У меня такое ощущение, что очень скоро ты увидишь и узнаешь гораздо больше, чем я, – ответил Луан. – Господин Гару, ты напоминаешь мне спящего до поры до времени крубена.
– Это предсказание?
– Скорее догадка, – поколебавшись, сказал Луан.
– Жаль, что ты не произнес этих слов в присутствии моих родных и друзей, – рассмеялся Куни. – Многие до сих пор думают, что я никчемное существо. Только лучше я буду семенем одуванчика, а не крубеном.
Луана на мгновение удивили слова Куни, но потом на его лице расцвела улыбка.
– Прошу прощения, господин Гару: мне не следовало говорить слова, которые могли быть восприняты как лесть. Пусть ты не можешь похвастаться высоким происхождением, но у тебя благородные помыслы.
Куни покраснел и, поклонившись в знак благодарности, с улыбкой произнес:
– Друг мой, я хочу, чтобы ты знал: за моим столом для тебя всегда найдется место, и не важно, что нам готовит будущее.
Луан Цзиа с серьезным видом кивнул:
– Спасибо, господин Гару, но я намерен служить королю Косуги. Мне необходимо отправиться к нему и исполнить свой долг перед Хааном.
– Разумеется, я не хотел проявить неуважение: просто жаль, что мы не встретились раньше.

Король Туфи понятия не имел, что ему делать с «герцогом Дзуди». Такого титула, как, впрочем, и герцогства, не существовало, и он не помнил, чтобы придумывал то или другое, но с таким же тактом, с которым принял новость о короле Западного Кокру, великодушно позволил этому коренастому молодому человеку, больше похожему на разбойника, представляться как пожелает.
После того как его титул признал сам король, Куни Гару понял, что должен серьезнее относиться к своему новому положению. Если даже король обращается с ним как с герцогом, значит определенно нужно вести себя соответственно.
Сделав для себя такой вывод, Куни заговорил:
– Ваше величество, я прибыл сюда не только для того, чтобы выказать вам свое почтение, но и привез важные новости. Армия Танно Намена направляется на юг, и многие города, захваченные прежде Кримой и Шигином, могут сдаться, поскольку он пользуется репутацией невероятно жесткого военачальника. Впрочем, Дзуди уже это сделал.
«Значит, ты герцог, которому нечего предложить, – подумал король Туфи. – По сути, мошенник. Но мне нравится, как ты сумел придержать эту новость до того момента, пока я не представил тебя двору».
– Мне нужна армия, чтобы вернуть Дзуди, и мы должны вместе остановить имперские войска.
«Ага, нищий, зато смелый!»
– Вопросы, касающиеся военной стратегии, вам следует обсудить с маршалом Цзинду. – Королю Туфи больше всего на свете хотелось поскорее избавиться от этого типа.

– Мата, я не допущу ничего подобного. Это огромный риск, – сказал Фин Цзинду. – Если верить рассказу Тэки Кимо про падение Диму, то Намен основательно подготовлен. Лучше подождать, когда его войска придут сюда.
Племянник собрался было возразить, но стража доложила, что пришел герцог Дзуди Куни Гару, чтобы встретиться с маршалом Цзинду.
– Кто такой этот герцог Дзуди? Ты о нем что-нибудь слышал? – спросил Фин, но Мата лишь пожал плечами.
Куни вошел и тут же невольно ахнул. Посреди палатки стоял самый необычный из всех представителей рода человеческого, каких ему когда-либо доводилось видеть. Рост его явно превышал восемь футов, а каждая рука казалась вдвое толще бедер Куни, хотя про него никто бы не сказал «стройный». Внешние уголки удлиненных узких глаз слегка загибались вверх, точно тело дирана, и в каждом было по два зрачка.
К счастью, проведя достаточно времени в игорных домах, Куни научился придавать своему лицу непроницаемое выражение. Не теряя ни мгновения, он схватил Мату за руки, посмотрел ему в глаза – решив сосредоточиться на зрачках, расположенных ближе к носу, – и радостно сообщил, как рад, что ему наконец представилась возможность познакомиться с легендарным герцогом Фином Цзинду из Туноа, маршалом Кокру.
– Это мой дядя, – поправил его Мата, которого развеселила смелость этого маленького человечка.
Конечно, Куни Гару не был маленьким – скорее среднего роста, чуть меньше шести футов, но по сравнению с Матой все выглядели карликами. А пивное брюшко указывало на то, что боец из него никакой, – недостаток, с точки зрения Маты, но ему понравилось, что человечек нисколько не смутился и не испугался его габаритов и диковинных глаз.
Куни, похоже, совершенно не огорчился из-за своей ошибки и, повернувшись к Фину Цзинду, продолжил, даже не переведя дыхания:
– Разумеется. Теперь я вижу: вы невероятно похожи. Мои поздравления, маршал Цзинду: у вас замечательный преемник. Кокру повезло, что его защищают два таких великолепных воина.
Они сели на простые циновки, и Куни тут же принял удобную позу геюпа, подобрав под себя ноги. Поколебавшись мгновение, Мата и Фин последовали его примеру. По какой-то причине простые манеры Куни их не беспокоили: от гостя исходили волны тепла и энтузиазма, которые вызывали уважение, хотя вел он себя совершенно не как аристократ.
Куни быстро объяснил, зачем пришел, а потом изложил свой план занятия позиций у Дзуди.
Дядя и племянник переглянулись и одновременно расхохотались.
– Герцог Гару, вы не поверите, – сказал Фин Цзинду, отсмеявшись. – Перед тем как вы пришли, мой племянник спорил со мной по поводу военной стратегии. Я считал и продолжаю считать, что нам следует остаться по эту сторону равнин Порин, укрепить наши позиции и ждать, когда явится Намен. Мы должны быть готовы отдать все города Северного Кокру. В этом случае, когда Намен до нас доберется, его люди устанут, а линии снабжения будут слишком растянуты. Таким образом, у нас появится возможность одержать победу.
– Я же придерживаюсь прямо противоположного мнения, – заметил Мата, – и считаю, что мы должны нанести удар по армии Намена сейчас. До сих пор он не встретил серьезного сопротивления – идиот Крима понятия не имел, что делает, – поэтому слишком самонадеян, а его люди чрезмерно уверены в успехе. Если мы с дядей возьмем часть наших лучших солдат и встретим Намена около одного из городов на равнине, то сумеем его разбить до того, как он пройдет вглубь Кокру. Эта победа поможет остальным мятежникам вновь обрести уверенность, которая поколебалась после смерти короля Джидзу.
– Я думаю, Дзуди вполне подойдет для того, что вы задумали, – сказал Куни, уловив идею Маты.
– А я повторю, что это огромный риск. – Фин замолчал, мысленно что-то посчитывая. – Тебе потребуется по меньшей мере пять тысяч человек, если ты намерен оказать достойное сопротивление Намену, но сейчас мы не можем выделить тебе такое количество солдат. Если не сможешь удержать Дзуди и потеряешь их, то значительно ослабишь оборону Сарузы, а это, возможно, изменит расположение сил и исход войны.
– Жизнь – это большая игра, – возразил Куни. – Исход любой войны предугадать невозможно, как невозможно победить, не рискуя.
Мата Цзинду согласно кивнул: Куни Гару произнес вслух то, о чем он и сам думал.
– Но не следует забывать и о моральном аспекте, – продолжил Куни. – Если вы отдадите весь север Кокру Намену и он снова станет принадлежать Ксане, жителей городов ждет суровая расплата за то, что пошли за Кримой, Шигином и королем Туфи. Если мы бросим этих людей на произвол судьбы, если сделаем их жертвами абстрактной стратегии, они перестанут поддерживать наше дело. Под знамена Кримы и Шигина, а потом короля Туфи они встали потому, что поверили: без империи их жизнь станет лучше. Некоторые из нас положили много сил на то, чтобы эта мечта сбылась, и я считаю, что мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помешать Намену ее уничтожить.
Фин задумался над словами гостя. Его беспокоило, что племянник слишком горяч, для того чтобы командовать армией, но этот Куни Гару казался вполне здравомыслящим и мог бы стать отличным дополнением к храбрости и воинственному пылу Маты.
Наконец он принял решение.
– Хорошо, я дам Мате пять тысяч человек, но вы отправитесь вместе с ним как второй командир. Не подведите меня. Я же тем временем буду продолжать набирать и тренировать добровольцев, чтобы усилить наши позиции здесь. Чем дольше вам удастся задерживать Намена, тем больше шансов, что я смогу прийти к вам на помощь и снять блокаду.

Джиа решила остаться в Сарузе из-за своего положения, и Фин обещал заботиться о ней, как о родной дочери.
– Будь осторожен, – напутствовала она мужа, изо всех сил пытаясь выглядеть храброй.
– Тебе не о чем беспокоиться: я никогда не рискую зря… ну если только меня не опаивают травами.
Джиа рассмеялась, и Куни подумал: как она красива сейчас, с мокрыми от слез щеками, точно персиковое дерево после дождя. А она смущенно добавила:
– Кроме того, уже совсем скоро появится маленький Гару.
Они еще долго молча держались за руки, до самого восхода, до тех пор, когда уже больше нельзя было делать вид, что вокруг никого нет, что не слышат людей и лошадей, готовящихся выступить в поход. Куни крепко поцеловал жену и, не оглядываясь на маленькую хижину, в которой ее поселили, вскочил в седло.

Возвращение в Дзуди заняло гораздо меньше времени, чем дорога в Сарузу: на лошадях передвигаться значительно быстрее.
Куни улыбнулся Тану, который ехал с ним рядом:
– Надеюсь, теперь мне не придется выслушивать твои жалобы на то, что нам нужны лошади, – по крайней мере, некоторое время.
Тан ничего не ответил, потому что не мог отвести взгляд от Рефироа, необычного жеребца, который, казалось, был родом из другого мира. Тан не мог поверить, что такая лошадь существует в природе, и меньше всего – что на ней кто-то ездит. Ему отчаянно хотелось познакомиться с Рефироа поближе, когда у него появится такая возможность.
Как только в пыли, поднятой копытами лошадей, стали проступать красные знамена Кокру, солдаты, стоявшие на стенах Дзуди, тут же переметнулись на другую сторону. Возможно, генерал Намен и мог одержать победу, но имперскую армию пока никто не видел, а войско короля Туфи уже стояло у ворот. Лейтенанта Досу быстро поймали и связали, флаги, висевшие на стенах, поменяли, и теперь они соответствовали тем, что развевались над армией, приближавшейся к Дзуди по дороге. (Однако солдаты, охранявшие стены, аккуратно сложили и спрятали белые имперские знамена: мало ли как изменятся обстоятельства – следует быть готовым ко всему.)
Мата Цзинду был в полной боевой кольчуге, а На-ароэнна и его спутница Кровавая Пасть висели у него на спине. Перед тем как они выступили, Куни попросил разрешения посмотреть необычный меч, но тот оказался таким тяжелым, что он с трудом смог поднять его обеими руками – даже язык высунул, потешаясь над своими попытками, – и вернул Мате.
– Даже через сто лет упорных тренировок мне не стать таким воином, как вы.
Мата кивнул, принимая похвалу, но ничего не ответил, потому что видел: Куни искренне восхищен, а не пытается завоевать его расположение. Только сильный человек способен признать свои слабости.
По сравнению с огромным конем Маты, Рефироа, остальные лошади казались карликами, как и люди рядом с самим Матой. Он натянул поводья, сдерживая недовольство из-за того, что приходится ожидать остальных. Куни Гару, переодевшийся в дорожную тунику, ехал рядом с Матой на старом белом мерине, который всю свою жизнь был ломовой лошадью и на фоне Рефироа походил на пони или ослика, однако у него имелось одно серьезное достоинство: покладистость. Куни был не самым умелым наездником, поэтому данное качество позволяло ему чувствовать себя в безопасности.
Необычная парочка первой въехала в Дзуди, а за ней следом в город вошла армия Кокру. Гарнизон Дзуди выстроился у ворот, чтобы приветствовать новоприбывших, словно не на этих стенах всего несколько часов назад развевались имперские флаги. Несколько солдат привели лейтенанта Досу, похожего на овцу, которую связали, чтобы отвезти на рынок, и швырнули под ноги лошадям Маты и Куни. Смирившись со своей судьбой, пленник закрыл глаза и не пытался сопротивляться.
– Этот человек предал герцога Дзуди? – спросил Мата Цзинду. – Думаю, мы сначала привяжем его к лошади и протащим через весь город, потом выпотрошим, четвертуем и отправим по частям генералу Намену в качестве приветствия.
Доса задрожал.
– Мне представляется, что это наказание для него слишком легкое, – возразил Куни. – Генерал Цзинду, не позволите ли мне с ним разобраться?
– Разумеется, – разрешил Мата. – Он ведь вас оскорбил, так что это будет справедливо.
Куни спрыгнул с лошади и подошел к связанному пленнику.
– Ты действительно считал, что у нас нет ни единого шанса против Намена?
– Зачем задавать вопрос, ответ на который вы и так знаете? – с горечью в голосе проговорил Доса.
– И ты решил, что нет смысла жертвовать людьми.
Пленник устало кивнул.
– Ты не слишком верил, что я смогу защитить Дзуди.
– Вы всего лишь разбойник с большой дороги, и не более того! Что вы можете смыслить в военном деле? – рассмеялся Доса, решив, что нет никакого смысла притворяться и пришла пора сказать этому идиоту все, что о нем думает.
– Понятно. Возможно, на твоем месте я поступил бы так же. – Куни опустился на колени и развязал пленника. – Поскольку ты пытался спасти жителей Дзуди, включая моих родителей, брата и родственников жены, в соответствии с учением Кона Фиджи, с моей стороны будет неправильно тебя казнить, даже несмотря на то что ты меня предал. Но будь уверен: мы разобьем старика Намена и имперских бандитов. Что же касается наказания, пусть это решают люди, которые пошли за тобой, в надежде обрести храбрость и верность.
Доса, не в силах поверить своим ушам, молча смотрел на свои развязанные руки, а через мгновение опустился перед Куни на колени и прижался лбом к земле.
Мата Цзинду нахмурился, считая, что Куни Гару совершает ошибку, что он слишком мягок, как женщина, и не имеет понятия о дисциплине. Проявив великодушие к предателю, он показал всем, что такое возможно, а уж что желающие обязательно найдутся, можно и не сомневаться. Но раз было решено, что судьба мерзавца в руках Куни, вмешаться он не мог.
Мата лишь покачал головой, выразив тем самым свое недовольство. Не стоит обострять отношения: им еще предстояло многое сделать, а войско Намена могло появиться в любой момент.

Будучи градоначальником, Доса не трогал семьи Гару и Матиза. Куни с радостью выслушал это известие и в очередной раз убедился, что принял правильное решение, пощадив его.
Первым делом Куни отправился навестить Гило, отца Джиа. Тот держался вежливо, но холодно и отстраненно, и Куни понял, что тесть по-прежнему не верит в прочность его положения, поэтому не стал задерживаться и отправился к родителям.
Прием, который им оказали в доме Фэсо Гару, был совсем иным. Мата решил пойти вместе с ним в знак уважения к родителям своего второго командира. Куни дернулся, пытаясь уклониться от полетевшего в него сапога..
– Сколько еще ты будешь подвергать нас с матерью опасности своим безрассудным поведением? – заорал Фэсо с порога. От ярости его глаза стали похожи на две громадные сливы, а белая кустистая борода шевелилась, точно усы карпа, когда он пытался перевести дух. – Я хотел, чтобы ты нашел себе достойную девушку и приличную работу, зажил наконец достойно, а вместо этого ты делаешь все, чтобы подвести семью под топор палача!
Куни отбежал, прикрывая рукой голову, мимо которой просвистел второй сапог.
– Куни, я знаю, что ты стараешься поступать правильно, – попыталась защитить сына Нарэ. – Не приходи сюда некоторое время, а я попробую вразумить твоего отца.
На Мату эта сцена произвела сильное впечатление. Он рос сиротой и часто спрашивал себя, каково это – иметь отца. Поведение Фэсо оказалось для него полной неожиданностью, и он спросил друга:
– Твой отец не одобряет того, что ты делаешь? Ты стал герцогом! Это наверняка высокое достижение и честь для клана Гару.
– Честь еще не все, Мата, – вздохнул Куни, потирая плечо, куда угодил первый сапог. – Многие родители хотят, чтобы их дети были самыми обычными, чтобы им не угрожала опасность.
Мата покачал головой, не в силах понять такие простые чувства.

В отличие от родственников, прежние товарищи Куни, те, что бежали вместе с ним разбойничать в горы Эр-Ме, а потом последовали за своим вожаком в Дзуди, где подняли мятеж, бурно приветствовали его возвращение. Во время его отсутствия некоторые были вынуждены подчиняться Досе, а те, кто открыто воспротивился его правлению, были заключены в тюрьму.
Среди таких оказался и Ото Крин, неуклюжий юноша, который привел Джиа в горы к мужу. Куни сразу же отправился в городскую тюрьму, открыл дверь сырой камеры и, помогая юноше подняться с соломенного тюфяка, сказал:
– Прости, что доставил тебе столько страданий! – Вытерев глаза рукавом, он поклонился Ото и добавил: – Мне стыдно, что на долю тех, кто меня поддерживал, выпало столько мучений. Я даю здесь и сейчас слово, что буду считать себя вашим должником до тех пор, пока не смогу одарить вас богатством и славой, коих вы заслужили.
Все его соратники, пришедшие вместе с ним в тюрьму, опустились на колени и поклонились в ответ:
– Господин Гару, не говорите так! Слышать это невыносимо!
…Мы пойдем за вами на вершину горы Киджи и на самое дно водоворота Тадзу!
…Боги благословили нас, дав нам такого великодушного повелителя, как вы!
Мата нахмурился, недовольный нарушением этикета: как Куни, занимающий столь высокое положение, может кланяться слуге вроде Ото Крина и почему простые крестьяне говорят такие глупости?
На лице Кого Йелу промелькнула улыбка, но тут же исчезла. Каждый раз, когда он видел нечто подобное, его не переставала поражать способность Куни устраивать политические спектакли. Он, разумеется, был тронут верностью парня, выбравшего тюрьму вместо предательства, но еще знал, как это использовать, чтобы укрепить свои позиции.
– А… госпожа Джиа здесь? – спросил Ото дрожащим голосом.
Куни положил ему руки на плечи:
– Спасибо тебе, Ото, за то, что ты к ней так замечательно относишься. Госпожа Джиа осталась в Сарузе, здесь слишком опасно… в ее положении.
– Ой, – выдохнул Ото, не в силах скрыть огорчения.
– Не расстраивайся, – проговорил Куни и рассмеялся. – Почему бы тебе не написать ей письмо? Вы ведь дружили, когда мы прятались в горах Эр-Ме. Я уверен, она будет рада получить от тебя весточку.

Куни и Мата разослали послания, где говорилось, что все солдаты, входившие в экспедиционные войска Кримы и Шигина, которым посчастливилось остаться в живых, будут с радостью приняты в Дзуди. Маленькие отряды, бродившие по Кокру после падения Диму, услышали призыв, и вскоре к пяти тысячам воинов Сарузы присоединилось еще три тысячи.
– Рат, ты правда хочешь вернуться в армию? – спросил Дафиро брата. – Мы могли бы продолжать разбойничать в горах, а воюют пусть аристократы.
До Дзуди было совсем недалеко. Они стояли на холме, где Куни с друзьями устроил пикник несколько дней назад.
Бегство из Диму было настоящим кошмаром. Дафиро и Рат сражались, как могли, в темноте и хаосе, воцарившихся в городе, потом, сообразив, что битва проиграна, спрятались в подвале дома богатого купца. Дождавшись, когда победители разграбят Диму, они сумели покинуть город, забравшись в одну из телег, на которых вывозили трупы, чтобы похоронить за воротами.
– Ма и па не хотели бы, чтобы мы стали разбойниками, – упрямо пробормотал Рато.
Дафиро ничего не ответил – вздохнул. У брата остались более теплые воспоминания о матери. После того как их отец умер в Великих туннелях, имперские сборщики налогов начали преследовать семью и требовать компенсации за то, что император лишился работника в его лице. Не в силах справиться с горем и отчаянием, мать начала пить. Сердце Дафиро разрывалось, когда по утрам, протрезвев, она со слезами на глазах просила прощения, а к концу дня снова напивалась до бесчувствия. Дафиро изо всех сил старался оградить Рата от подобных мерзких картин.
Теперь же у них вообще никого не осталось.
– Я хотел бы встретиться с императором Эриши и спросить, почему наш па не вернулся домой и почему его люди не оставили нас в покое, а продолжали мучить. Мы же никому не мешали, старались держаться в сторонке и сами зарабатывали себе на жизнь, – шепотом сказал Рато и с трудом сглотнул.
– Хорошо, – проговорил Дафиро, хотя и считал, что это глупо. – Давай пойдем к герцогу Дзуди и генералу Цзинду.
– Слушай, а мы ведь один раз видели генерала Цзинду. Я знаю, это он был тем таинственным всадником на коронации короля Хуно. Помнишь, он еще над ним потешался и назвал его обезьяной?
Дафиро фыркнул, вспомнив тот день.
– Рядом с таким господином можно сражаться, – продолжал Рато. – Он ничего не боялся, а когда лучники короля попытались его застрелить, вмешался сам Фитовэо.
– Перестань повторять всякие глупости! – отрезал Дафиро.
Восхищение в голосе Рато заставило его сердце наполниться печалью. Прежде брат говорил так только об отце и о нем. Может, Рато наконец начал взрослеть и у него появились новые герои.
Помолчав немного, чтобы успокоиться, Дафиро сказал:
– Я слышал, они ведут себя справедливо и платят вовремя. По крайней мере будем сыты и, может, даже когда-нибудь увидим императора Эриши. Ну а если что-то пойдет не так, просто сбежим. Только дураки станут умирать за аристократов. Клянусь близнецами, они даже глазом не моргнут, если за нашу жизнь можно будет выручить хоть медяк, поэтому нам придется самим о себе заботиться. Ты меня слышишь?

Глава 20
Воздушные корабли

Руи, пятый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Киндо Марана, как и большинство людей в Ксане, невероятно гордился имперскими воздушными кораблями, но никогда не думал, что наступит день, когда познакомится с их устройством и станет механиком с мозолистыми руками, вроде тех, что занимались обслуживанием чудесных кораблей на воздушной базе на горе Киджи.

Гора Киджи представляла собой гигантский слоистый вулкан с покрытой снежной шапкой вершиной, уходивший далеко в небо. Он высился, заслоняя собой всю территорию Руи. У него было несколько кратеров, два из которых превратились в озера: Аризузо, расположенное высоко, большое, с водой цвета вечернего неба, и Дако, нижнее, маленькое, изумрудно-зеленое. Сверху они походили на два драгоценных камня на бледной груди гордой Киджи.
В горах жили огромные мингены, соколы, размах крыльев которых составлял двадцать футов. Эти величественные и наводившие на всех страх хищники были не только больше любой другой птицы на островах Дара, но и сильнее: могли находиться в воздухе по нескольку дней, кружить без устали над одним местом на земле и захватывать в качестве добычи мелкий скот и овец, а то и самого одинокого пастуха, что казалось совершенно невероятным.
Многие годы к поразительным возможностям мингенов люди относились как к одному из аспектов могущества Киджи, но во время правления отца императора Мапидэрэ, короля Дэзана, несколько любознательных мужчин и женщин, готовых совершить святотатство и рискнуть жизнью, разрезали несколько птиц и наконец открыли их секрет.
По большей части соколы-мингены вили гнезда по берегам чистого Дако и кормили своих птенцов мясистой ледяной рыбой, которая водилась в водах озера. Однако у Дако имелась одна необычная особенность: с его дна постоянно поднимались цепочки больших пузырей, лопавшихся на поверхности. Газ из пузырей не пах серой, его нельзя было поджечь, он не имел ни вкуса, ни какого-либо запаха, и никто не обращал на него внимания, но он оказался весьма необычным, так как был легче воздуха.
Внутри тела мингенов представляли собой переплетение больших пустых мешков, которые они наполняли диковинным газом из озера Дако, ныряя в гущу пузырей. Как рыба, которая расправляет и складывает свой плавательный пузырь, чтобы подниматься на поверхность или опускаться на дно, так и соколы-мингены использовали воздушные мешки, позволявшие им ловко маневрировать в воздухе. Люди все-таки сумели обнаружить источник их чудесной выносливости.
Блестящий инженер из Ксаны по имени Кино Йе изобрел воздушные корабли с крыльями, строение которых повторяло анатомию мингенов. И хотя изящные воздушные суда не могли соревноваться с морскими в перевозке солдат или товаров, но были быстрыми, маневренными и очень удобными для разведки. Они также весьма успешно атаковали вражеский флот – обычные корабли ничего не могли противопоставить угрозе с неба, откуда на них сыпались снаряды, наполненные липкой горящей смолой. Таким образом, всего нескольким воздушным кораблям было под силу уничтожить целый флот.
И все-таки их главное достоинство в военное время – это психологическое воздействие на солдат противника. Их присутствие пугало вражеские армии, свидетельствуя о том, что спасения нет, потому что каждый их маневр становился известен командирам Ксаны.

Маране потребовался месяц, чтобы набрать необходимое количество людей на воздушную базу на горе Киджи и навести там порядок. Когда он увидел ее в первый раз, база находилась в плачевном состоянии: бамбуковые трубы сломаны, кожаные клапаны высохли, потрескались и стали ломкими, доки и корабли разрушены. Прежний управляющий отправлял средства, которые империя присылала на содержание базы, в собственный кошелек, и лишь небольшое количество денег пошло на строительство роскошных двухместных прогулочных кораблей для его друзей и их любовниц.
Будучи отъявленным ловкачом, управляющий время от времени посылал сложные модели воздушных кораблей в Пан, к восторгу императора Эриши, которому ужасно нравилось, когда его придворные и горничные управляли моделями при помощи вентиляторов и специальных трубок, в то время как он устраивал потешные сражения над игрушечной копией империи. В результате довольный император постоянно хвалил управляющего в присутствии кастеляна Пира и регента Крупо.
Марана сразу взял под стражу управляющего, его друзей и их любовниц, приказал раздеть догола и привел на берег озера Дако. Там их привязали к деревьям в качестве подношения соколам-мингенам, и в тот день птенцы до отвала наелись человеческой плоти.

Хуже всего оказалось то, что бывший управляющий распустил почти всех опытных инженеров, но, когда Северный Кокру снова стал принадлежать империи, Марана получил столь необходимые ему деньги, чтобы сделать инженерам привлекательные предложения и вернуть их на базу.
Теперь бывший главный сборщик налогов проводил там почти все время: изучал корпуса старых кораблей, подлежащих ремонту, следил за строительством новых, вникал в объяснения инженеров.
Из гигантских бамбуковых обручей и продольных стрингеров построили полужесткий каркас, внутри повесили шелковые воздушные мешки, которые намеревались затем наполнить газом с озера Дако. Эти мешки опутывала сеть из веревок, закрепленных в гондоле, чтобы сжимать и расправлять мешки и таким способом регулировать высоту полета. Когда мешки сжимались, объем газа уменьшался, и в результате подъемная сила падала, а когда расширялись, газ занимал больший объем и подъемная сила корабля увеличивалась.
Затем всю конструкцию накрыли отлакированной тканью, чтобы защитить от стрел противника. Внутри, по обеим сторонам воздушных мешков, имелись места для команды гребцов – по большей части призванных на службу мужчин, чье положение почти не отличалось от положения рабов, приводивших в движение гигантские крылья, благодаря которым корабль перемещался в горизонтальной плоскости. Крылья сделали из упавших на землю перьев мингенов, легких, прочных и надежных.
В гондоле, которая находилась частично внутри корабля, а частично выступала из нижней части, жили и хранили свое снаряжение офицеры и команда стрелков. В самых больших кораблях размещалось пятьдесят человек: тридцать гребцов и двадцать стрелков.
– Сколько кораблей будет находиться в боевой готовности через месяц? – спросил Марана.
– Наши рабочие трудятся посменно круглосуточно, маршал. И ускорить сбор газа мы не можем – он поднимается на поверхность, когда пожелает, как и на протяжении последних тысячи лет. Через месяц мы сумеем подготовить десять – возможно, двенадцать – кораблей.
Марана кивнул. Наверное, этого хватит. С помощью воздушных кораблей имперская армия пройдет через Арулуги и вернет империи все Аму, а потом, укрепив тыл, сможет атаковать крепости мятежников на юге Большого острова.

Глава 21
Перед бурей

Дзуди, шестой месяц четвертого года правления Праведной Силы 
– Еще? – спросил Куни и, прежде чем кто-то успел ответить, помахал рукой служанке.
Мата едва слышно застонал. Ему совсем не нравилось горькое пиво и дешевое крепкое вино из сорго, которые подавали в «Великолепной вазе»: ощущение было, будто пьешь жидкость для снятия краски со старых домов. Да и еду здесь готовили жирную и тяжелую, хотя и полезную, если не хочешь, чтобы в желудке от их спиртного образовалась дыра. Иногда его начинало тошнить, когда окружающие с энтузиазмом принимались облизывать перепачканные в соусе пальцы – палочек для еды тут не давали.
Пока Мата не повзрослел, Фин старался держать его подальше от спиртного, чтобы он мог все внимание уделять занятиям, а позже пил только изысканные вина, которые хранились в сухом холодном подвале замка Цзинду в Туноа. Как же ему его не хватало!
Тяжело вздохнув, Мата простил Куни любовь к дешевым напиткам, как прощал грубую речь и манеры: в конце концов, Куни Гару не мог похвастаться благородным происхождением, а Мата все еще не принял понятие «самопровозглашенное герцогство» – но старался не обращать на все это внимания, потому что находиться рядом с ним было… весело.
Поскольку Джиа осталась в Сарузе, а по традиции объявить о рождении ребенка можно только по истечении ста дней, Куни ничего не знал о жене и очень беспокоился. Чтобы поддержать свой дух и не чувствовать вины из-за того, что не рядом с ней, Куни каждый день устраивал вечеринки с выпивкой и непременно приглашал Мату.
На этих сборищах Куни обращался со своими подчиненными скорее как с друзьями, и Мата видел, что Кого Йелу, советник по гражданским делам, Рин Кода, личный секретарь, Мюн Сакри, командир пехоты, Тан Каруконо, командир кавалеристов, и даже предатель лейтенант Доса сильно привязаны к своему «герцогу» и в основе их верности определенно лежал не только долг.
Они рассказывали непристойные анекдоты, заигрывали с хорошенькими служанками, и Мата, до того никогда не бывавший на подобных вечеринках, вдруг понял, что они ему нравятся. Они оказались намного интереснее чопорных официальных приемов, которые устраивали аристократы в Сарузе, где все делали в соответствии с правилами, никто не позволял себе неприличных высказываний, улыбки, казалось, навечно приклеились к лицам, а каждый комплимент являлся завуалированным оскорблением и во всех словах следовало искать второй или даже третий смысл. На светских раутах у Маты всегда начинала болеть голова, и он думал, что не годится для высшего общества, зато здесь, среди друзей Куни, ему хотелось, чтобы вечера и ночи не заканчивались.
И при этом Мата видел, что Куни очень серьезно относится к своим герцогским обязанностям – возможно, даже слишком серьезно. Поражала та радость, с какой он отдавался управлению городом, вникал во все детали и даже – во имя роскошных волос Каны и Рапы – интересовался сбором налогов .
Мате еще не доводилось встречать людей, похожих на Куни, и он чувствовал вселенскую несправедливость в том, что тот родился в простой семье: в отличие от многих наследных аристократов, он был достоин настоящего восхищения. «Если не считать, что иногда он бывает слишком великодушен», – подумал Мата и с сомнением посмотрел на Досу.
Как и Куни, он видел перед собой грандиозную картину будущего, когда все земли наконец-то будут свободны от Ксаны навсегда. «Куни обладает величием духа», – решил Мата. Не слишком поэтичный или красноречивый, но это был самый искренний комплимент, которым он одаривал кого-либо, не важно, какого происхождения был человек – благородного или не очень.
Служанки принесли подносы, уставленные кувшинами с обжигающим глотку пойлом. Мата осторожно сделал глоток… и да, вино оказалось точно таким, как он помнил.
– Давайте поиграем, – предложил Каруконо, и все тут же поддержали его громкими криками: пить и не играть – все равно что пить в одиночку.
– «Зеркало дурака»? – Куни огляделся по сторонам, и его глаза остановились на вазе, в которой стоял букет цветов. – Тема будет «цветы».
Эта игра пользовалась популярностью как среди аристократов, так и простых людей. Выбиралась какая-то категория – животные, растения, книги, мебель, – и все по очереди сравнивали себя с предметом из данной категории. Если остальные считали его сравнение правильным, то выпивали стакан вина или пива, если нет – пил проигравший.
Рин Кода, вызвавшись быть первым, встал, покачиваясь, и ухватился за колонну, чтобы сохранить равновесие.
– Какую крепкую девчонку ты обнимаешь, – пошутил Тан. – Правда, я предпочитаю, чтобы они были не такие жесткие.
Рин швырнул в него куриную ногу, которую держал в руке, но Тан увернулся, хотя чуть не упал, и громко расхохотался.
– Друзья, – объявил Рин, напустив на себя серьезность, – я цветущий по ночам цереус.
– Потому что удача улыбается тебе одну ночь в году?
Рин проигнорировал выпад.
– Днем он не представляет собой ничего особенного, и многие думают, что это сухая палка. Он собирает влагу под землей и сладость пустыни, а потом превращает их в большие сочные дыни, которые спасают путников от жажды. Только самым везучим удается увидеть, как он цветет, раз в году, потому что это происходит только глубокой ночью. Это крупный белый цветок, похожий на призрачную лилию, купающуюся в свете звезд.
Все на мгновение замерли, услышав такое поэтическое и одновременно точное описание цветка.
– Ты кому-то заплатил – возможно, школьному учителю, – чтобы тебе написали речь? – нарушил молчание Тан.
Рин бросил в него новую куриную ножку.
– У тебя множество скрытых от посторонних глаз достоинств, – улыбнувшись, проговорил Куни. – Я знаю, что ты приложил огромные усилия, чтобы переманить на нашу с Матой сторону как можно больше… скажем, «деловых людей, пользующихся нетрадиционными методами». Остальные, возможно, не в состоянии оценить твои заслуги, но знай, что я вижу и уважаю твой вклад в наше дело.
Рин беззаботно отмахнулся от его слов, но все видели, что они его тронули.
– Сравнение правильное, – сказал Куни. – И я за это выпью.
Следующим был Мюн Сакри, который, не задумываясь, сравнил себя с колючим кактусом.
За это все выпили без споров и возражений.
– Все дело в твоей бороде, дружище Мюн, – заявил Тан Каруконо. – Я уверен: если бы ты попытался поцеловать кого-нибудь, то проделал бы дюжину дырок в губах несчастного.
– Глупости! – возмутился Мюн и нахмурился.
– А почему еще тот паренек у городских ворот пытается спрятаться всякий раз, когда ты приходишь с подарками? Тебе бы следовало попробовать побриться.
Щеки Мюна стали пунцовыми, и он пробормотал:
– Я не понимаю, о чем ты.
– Половина города знает, что он тебе нравится, – не отступал Тан. – Ты, конечно, мясник, но это вовсе не значит, что ты должен всегда выглядеть как мясник.
– С каких это пор ты стал знатоком любви?
– Ладно, – со смехом вмешался Куни. – Мюн, давай я представлю тебя тому юноше? Сомневаюсь, что он сбежит, если его пригласит герцог.
Мюн, щеки которого продолжали пылать, с благодарностью кивнул.
Кого Йелу сравнил себя с расчетливой и терпеливой мухоловкой.
– Нет-нет, – сказал Куни и энергично покачал головой. – Я не могу допустить, чтобы ты до такой степени себя недооценивал. Ты надежный и крепкий бамбук, на котором держатся все гражданские службы Дзуди, – сильный, гибкий, обладающий сердцем, не знающим эгоизма. Тебе придется выпить.
Теперь пришла очередь Куни Гару. Он встал, облапал вдову Васу, которая проходила мимо с подносом, уставленным кружками, за талию, а когда она со смехом высвободилась, успел выхватить из-за ее уха одуванчик и показал всем.
– Лорд Гару, вы сравниваете себя с сорняком? – нахмурившись, спросил Кого Йелу.
– Это не простой сорняк, Когзи. Одуванчик – сильный цветок, значения которого люди не понимают. – Он вспомнил время своего ухаживания за Джиа, и на глаза ему навернулись слезы. – От него невозможно избавиться: стоит садовнику подумать, что наконец-то справился с ним и навсегда изгнал со своей лужайки, как проходит дождь и желтые цветы снова возвращаются. Однако в нем нет высокомерия: его цвет и запах никогда не перебивают другие цветы. Кроме того, он наделен множеством полезных свойств. Листья одуванчика обладают лечебными свойствами и очень вкусны. Корни разрыхляют землю, прокладывая путь другим, более нежным растениям. Но самое главное – это цветок, растущий на земле, но мечтающий о небе. Когда его семена подхватывает ветер, они уносятся в далекие дали и видят больше, чем любая изнеженная роза, тюльпан или ноготок.
– Исключительно точное сравнение, – сказал Кого и осушил свою кружку. – Мои знания об этом цветке, его понимание оказались слишком ограниченными.
Мата кивнул, соглашаясь, и тоже выпил, молча страдая, когда от обжигающей жидкости онемело горло.
– Ваша очередь, генерал Цзинду, – сказал Тан.
Мата колебался, потому что он не отличался остроумием и не слишком хорошо знал подобные игры. Опустив глаза и остановив взгляд на своих сапогах, где был изображен герб Цзинду, он неожиданно понял, что` должен сказать, и встал. И хоть всю ночь пил, он стоял на ногах твердо и уверенно, точно вековой дуб. В следующее мгновение Мата принялся хлопать в ладоши, чтобы задать ритм, и запел старую песню Туноа:

– На девятый день девятого месяца года,
К тому времени, когда я расцвету, остальные уже умрут.
Холодный ветер гуляет по улицам Пана, широким и величественным:
Золотая буря, сияющий прилив.
Мой великолепный аромат наполняет небеса,
Ярко-желтые доспехи окружают каждый глаз.
С надменной гордостью вращаются десять тысяч мечей
Ради милости королей и чтобы изгнать грехи.
Живет благородное братство, истинное и верное.
Невозможно бояться зимы, облачившись в такой цвет.

– Король цветов, – сказал Кого Йелу.
Мата кивнул.
Куни постукивал пальцами по столу, отбивая ритм песни, но, когда Мата замолчал, неохотно остановился, как будто наслаждался музыкой.
– «К тому времени, когда я расцвету, остальные уже умрут». И хотя здесь говорится об одиночестве, оно пробуждает великие и героические чувства, подобающие наследнику маршала Кокру. Песня прославляет хризантему, не называя имени цветка. Она великолепна.
– Цзинду всегда сравнивали себя с хризантемой, – сказал Мата.
Куни поклонился и осушил свою кружку, остальные последовали его примеру.
– Но, Куни, – проговорил Мата, – ты не до конца понял песню.
Куни удивленно на него посмотрел.
– Кто сказал, что она прославляет только хризантемы? Разве одуванчик не такого же цвета, брат?
Куни рассмеялся, и они с Матой пожали друг другу руки.
– Брат! Кто знает, как далеко мы сможем зайти вместе?
Глаза обоих мужчин сверкали в тусклом свете таверны.
Мата поблагодарил всех и тоже осушил свою кружку. Впервые в жизни он не чувствовал себя одиноким среди людей, а был одним из них – непривычное, но приятное чувство. Его удивило, что он испытал его здесь, в темной грязной таверне, где подавали паршивое вино и отвратительную еду, среди тех, кого он совсем недавно считал бы крестьянами, изображающими аристократов, – как Криму и Шигина.

Глава 22
Битва при Дзуди

Дзуди, шестой месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Когда Крима и Шигин подняли восстание в Напи, многие к ним присоединились, но одновременно многие же решили стать разбойниками, чтобы извлечь выгоду из разразившегося хаоса. Во главе одной из самых безжалостных банд, вызывавших всеобщий страх, стоял Пума Йему, крестьянин, лишившийся всего, когда прислужники императора отобрали у него землю, чтобы построить там охотничий дворец, не заплатив ему ни медяка.
Люди Йему нападали на купеческие караваны, проходившие по равнинам Порин, до тех пор, пока добыча не стала совсем смехотворной. Торговля умирала, и на дорогах появлялось все меньше и меньше купцов. Путешествовать теперь было слишком рискованно: того и гляди встретишь на своем пути имперских солдат, мятежников или перебежчиков из одной армии в другую, – и никто не мог обеспечить путникам безопасность.
Разбойникам Йему приходилось уходить все дальше и дальше в поисках добычи, и тут они обнаружили, что в сонном прежде городке Дзуди торговля продолжает процветать.
Очевидно, герцог Дзуди достаточно серьезно относился к своим обязанностям: в окрестностях не водилось разбойников и смелые купцы привозили сюда свои товары. Точно волк, следующий за овцами к новому оазису, Йему быстро собрал своих людей и разбил лагерь в горах Эр-Ме. Он не опасался герцога Дзуди, так как по опыту знал, что мятежники не так дисциплинированны и хорошо обучены, как имперские солдаты, и обычно ему удавалось легко справиться с их командирами в драке один на один. Несколько раз отряды мятежников присоединялись к его банде, после того как он убивал их командиров. Йему намеревался хорошенько вытрясти купцов, направлявшихся в Дзуди, а потом устроить себе безбедную жизнь на то, что удастся у них отобрать.

Ближе к вечеру банда Йему спряталась в роще на вершине небольшого холма, поджидая караван, который медленно продвигался с юга по направлению к Дзуди. Тяжелые телеги еле тащились по дороге, и Йему, решив, что они везут в город ценные товары, издал громкий вопль, который тут же подхватили его люди, и банда верхом на своих конях понеслась вниз по склону, точно ветер, внезапно налетевший на равнину, в полной уверенности, что их ждет богатая добыча.
Телеги остановились, потому что возницы распрягли лошадей, все бросили и умчались, едва завидев грабителей. Пума Йему рассмеялся: отличные времена наступили! Как легко стало разбойникам! Даже слишком…
Брошенные телеги продолжали стоять на дороге, похожие на стаю диких гусей, опустившуюся отдохнуть на берег озера. Но в тот момент, когда грабители добрались до каравана и оказались среди телег, их стенки упали, словно складные бумажные ширмы, и оттуда начали выскакивать солдаты в полном боевом снаряжении. Одни тут же набросилась на пеших разбойников, другие поставили телеги в круг, так что грабители оказались внутри, лишившись путей к отступлению. Несколько сообразительных бандитов, почувствовав опасность, пришпорили лошадей и успели сбежать до того, как круг был замкнут, но остальные, включая Пуму Йему, оказались в ловушке.
Огромный мужчина с мускулистыми, словно ноги лошади, руками и широкими, как у быка, плечами вышел в центр круга. Йему посмотрел великану в глаза и задрожал, увидев в каждом по два зрачка. Выдержать взгляд таких глаз было невозможно.
– Вор, – торжественно, точно дух из кошмарного сна, произнес великан, – ты попал в западню господина Гару. – Вытащив из ножен, висевших на спине, меч, такой же громадный, как он сам, продолжил: – Познакомься с На-ароэнной. И не сомневайся: твоей разбойничьей жизни пришел конец.
«Ну, это мы еще посмотрим», – подумал Йему, уверенный, что способен одолеть любого. Великан, конечно, производил жуткое впечатление, но держался как аристократ, а Йему уже не раз таких побеждал. Они считали себя храбрыми воинами, но ничего не знали про уличные драки.
Он пришпорил лошадь и помчался на Мату Цзинду, высоко подняв над головой меч, чтобы прикончить его одним ударом.
Мата стоял не шевелясь до самой последней минуты, а потом вдруг отскочил в сторону, да так быстро, что Йему не мог глазам своим поверить, затем схватил левой рукой поводья его лошади, а правую поднял, чтобы отразить своим огромным мечом направленный сверху удар.
Кли-и-и-и-инг!
Йему задохнулся и обнаружил, что лежит на земле. Сквозь туман и звон в ушах пробивалось только две мысли: во-первых, великан каким-то образом сумел остановить на скаку лошадь, да еще левой рукой, при этом даже не пошевелив ногами, а когда лошадь замерла на месте, Йему перелетел через ее голову, перевернулся в воздухе и рухнул на спину; во-вторых, правая рука великана без малейших усилий остановила удар Йему, направленный сверху вниз, несмотря на то что он находился выше, верхом на лошади, и вложил в него всю свою силу.
Йему не чувствовал руки ниже локтя, а когда поднял ее, увидел кровь между большим и указательным пальцами. Мечи соприкоснулись с такой силой, что тонкие кости правой ладони были раздроблены и оружие выпало из разжавшихся пальцев.
Он поднял голову и увидел в воздухе свой меч: вот он достиг верхней точки, повисел мгновение и быстро понесся вниз.
– Я сдаюсь, – глядя в холодные глаза победителя, сказал Йему без малейших сомнений.

Мата Цзинду хотел повесить Пуму Йему на одном из столбов у ворот, чтобы другие разбойники не думали, будто Дзуди легкая добыча, но Куни Гару был против.
– Снова пожалел? – искоса взглянув на него, спросил Мата. – Он убийца и грабитель, брат.
– Я тоже когда-то был разбойником, – возразил Куни. – Это вовсе не означает, что он заслужил смерть.
Мата в недоумении уставился на Куни.
– Да, был, хотя недолго, – фыркнул смущенно тот. – И мы старались не причинять никому вреда, даже оставляли купцам денег, чтобы могли добраться до дому. Нужно же было платить тем, кто меня поддерживал…
Мата был буквально ошарашен этим признанием.
– Не следовало мне это говорить: так и вижу тебя в арестантской одежде, за прутьями решетки.
– Отлично! – расхохотался Куни. – Пожалуй, тогда не стану тебе рассказывать, чем зарабатывал на жизнь до того, как отправиться на большую дорогу. Впрочем, мы отвлеклись. Я вот что хотел сказать: Йему отличный наездник и опытный вожак, умеет выходить победителем, даже если враг превосходит его числом. Кроме того, мы захватили их лошадей, так что вполне можем его использовать; наши разведчики докладывают, что Намен уже в пути.

Армия генерала Намена хлынула на равнины Порин, точно прилив: перед ней бежали отряды разбитых мятежников, умоляя о пощаде. Многие падали и тут же исчезали под копытами лошадей или ногами марширующих солдат. Куни смотрел на тучи пыли на горизонте, в которых время от времени вспыхивали солнечные блики от доспехов и покинувших ножны мечей, и внутри у него все сжималось.
Он не отдавал приказ закрыть городские ворота до самого последнего момента, чтобы дать возможность войти всем беженцам, но в конце концов был вынужден это сделать, пока армия Намена не ворвалась в город. Его солдатам пришлось отбиваться от тех, кто не успел оказаться за спасительными стенами, мечами и копьями, чтобы закрыть ворота и поставить на место огромные бревна. Многие плакали, не в силах слышать крики и жалобные стоны оставшихся по другую сторону.
Отовсюду то и дело слышалось: «Господин Гару, они используют пожарные фургоны, чтобы пробить ворота!»; «Господин Гару, у нас в сторожевой башне закончились стрелы! Люди лезут на стены!» – но Куни стоял как изваяние, словно окаменел. Мольбы беженцев, оставшихся за воротами Дзуди, не давали ему уйти. Он подумал про Хупэ и Муру. Снова люди из-за него умирали, и снова он не знал, как правильно поступить.
Солдаты Дзуди, увидев, в каком состоянии пребывает их предводитель, запаниковали.
Тем временем атакующие приставили к стене длинные лестницы и под прикрытием града стрел полезли наверх. Несколько человек уже вступили в бой с защитниками Дзуди, но солдаты, которые участвовали только в тренировочных сражениях, неуверенно размахивая мечами, отступили перед яростной атакой ветеранов Ксаны.
Одному из солдат Дзуди отрубили руку, и он с диким криком валялся по земле, пытаясь приставить ее на место. Лица тех, кто его окружал, побелели от страха, а когда кто-то из солдат Ксаны ударом меча заставил несчастного замолчать, многие и вовсе побросали оружие и бросились бежать.
Очень скоро несколько дюжин солдат Ксаны присоединилось к своим товарищам, и стало ясно, что если они займут позиции на стене и захватят сторожевую башню, то смогут открыть ворота и все будет потеряно.
Мата Цзинду взбежал по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, с мечами на изготовку: в правой руке – На-ароэнна, в левой – Кровавая Пасть, – и, оказавшись наверху, не теряя времени, врезался в группу неприятельских солдат. Кровавая Пасть раздробила одному из них голову, и во все стороны полетели брызги крови и мозга. Остальные в ужасе расступились, потрясенные видом могучего воина, который, слизнув кровь с рукоятки меча, произнес:
– На вкус как у всех остальных, а значит, вы тоже смертные.
И тут На-ароэнна вдруг начал вращаться с бешеной скоростью, превратившись в смертоносную хризантему, а Кровавая Пасть взвивалась вверх и падала в такт ударам сердца своего хозяина. Солдаты Ксаны выставили мечи и щиты, пытаясь защититься, но те ломались или вываливались у них из рук, и через пару мгновений Мату уже окружала дюжина мертвых тел.
– Вперед! – крикнул Мата перепуганным защитникам Дзуди, столпившимся вокруг него. – Разве вы не видите, что с врагом можно сражаться?
И солдаты, осмелев после такой демонстрации силы, окружили его со всех сторон и принялись рубить крючки, которыми лестницы крепились к стенам, с восторгом слушая вопли ужаса воинов Ксаны, падавших с них в глубокий ров.
Куни смотрел на великана, который стоял на стене, не обращая внимания на тучи стрел, точно наполненный высокомерием герой войн Диаспоры, и его сердце запело от восхищения. Мата был прав: в этом страшном мире все смертны – но можно жить так, как он, и сражаться, не зная сомнений, страха и неуверенности, не думая о множащихся ошибках.
Куни напомнил себе, что он герцог Дзуди и от него зависит благополучие города.
Он помчался вверх по лестнице: за спиной Маты очередной солдат Ксаны взбирался на стену, – вытащил меч, бросился вперед, отбил удар врага, который пытался таким образом защититься, и вонзил свое оружие ему в шею. Во все стороны полетели алые брызги, а в следующее мгновение рядом с ним оказался Мата, они вместе перерубили верхнюю часть лестницы и оттолкнули ее от стены.
Куни почувствовал на лице что-то теплое, поднес к нему руку и увидел на пальцах кровь первого убитого им человека.
– Оближи пальцы, – сказал Мата.
Куни поднес пальцы ко рту и почувствовал вкус крови врага: соленый, густой, терпкий – и вдруг ощутил, как его наполняет отвага, будто он выпил настойку из дюжины трав, собранных Джиа.
– Господин Гару, огневые фургоны подожгли ворота!
Куни посмотрел вниз и увидел у ворот несколько крытых шкурами фургонов, которые оберегали от стрел защитников города находившихся внутри солдат Ксаны, сумевших поджечь тяжелые дубовые ворота.
Вдохновленные примером Маты и Куни, защитники Дзуди, стоявшие на вершине сторожевых башен, начали бросать вниз тяжелые камни, и им удалось разбить фургоны, однако огонь продолжал бушевать.
Куни выругал себя за отсутствие опыта: сосредоточил все силы на подготовке к осаде, собирал продовольствие и оружие и забыл обо всем остальном.
Люди Намена отошли от стен и, глядя на поднимающийся дым и мерцающие языки пламени, дожидались, когда ворота дрогнут под натиском огня и откроются сами.
– Нужно выстроить наших солдат на площади перед воротами, – сказал Мата. – Как только они рухнут, мы покончим с врагом на улицах города.
Куни покачал головой, понимая, что, как бы отважен и силен ни был Мата, ему не справиться с десятью тысячами солдат Ксаны.
«Вода. Нужно было приготовить ведра с водой», – мелькнула мысль, и он облизнул пересохшие губы, а потом закричал:
– За мной! – и побежал к сторожевой башне над пылающими столбами, на ходу расстегивая ремень на тунике.
– Что ты делаешь? – ужаснулся Мата, бросившись следом.
– Прикрой меня! – выкрикнул Куни, забрался на бастион и, отвернувшись, стал мочиться на внешнюю стену.
Другие солдаты мгновенно поняли, что он задумал, и стали, последовав его примеру, расстегивать ремни, в то время как другие перегнулись через бастионы и щитами прикрыли своих товарищей. Солдаты Намена, которые тоже мгновенно сообразили, что происходит, принялись стрелять из луков, и их стрелы ударяли в щиты точно град.
Потоки мочи текли вниз по стене на горящие ворота, со всех сторон слышалось шипение огня, в воздух начал подниматься дым.
– Давай, брат, внеси свою лепту! – со смехом крикнул Куни, взглянув на Мату, и закашлялся от дыма и воняющего мочой пара. – Устроим соревнование!
Мата не знал, смеяться или дать волю ярости. То, что происходило вокруг, совсем не было похоже на правильное ведение войны.
– Что, не можешь при свидетелях? – подначил Куни. – Не стесняйся: мы среди друзей.
Мата вздохнул, забрался на бастион, прикрылся парой щитов и расслабился.

Вот уже две недели Танно Намен осаждал Дзуди, имея армию в десять тысяч солдат.
Он не ожидал такого яростного сопротивления. Защитники Дзуди совсем не были похожи на армию оборванцев из Диму. Герцог Дзуди, о котором он никогда не слышал, и генерал Мата Цзинду, судя по всему, знали, что делают. Не вызывало сомнений, что они подготовились к осаде, собрали все необходимое, продовольствие и оружие, и теперь спокойно сидели за стенами города, точно черепахи в своих панцирях.
Намен оставил бы Дзуди в покое и отправился в Сарузу, где находился мятежный король, но разведчики, облетевшие Дзуди на воздушных змеях, доложили, что в городе полно солдат и их сверкающие на солнце мечи и знамена заполняют улицы. Возможно, по численности армия защитников города равнялась имперскому войску или даже превосходила его. Намен понимал, что, если попытается пройти мимо Дзуди, они атакуют его с тыла.
Намен пожалел, что взял с собой мало осадных машин, опираясь на свой предыдущий опыт, когда повстанцы покидали города и бежали в горы, едва завидев его армию. Защитники Дзуди быстро уничтожили те несколько лестниц, что у него имелись, а также пожарные фургоны и тараны. Теперь у Намена не было никакой возможности быстро захватить Дзуди: чтобы заложить взрывчатку, потребуется время: построить баллисты и катапульты на лишенных леса равнинах Порин невозможно, если не организовать доставку древесины с гор Эр-Ме.
Намен хмурился, размышляя о том, что единственным выходом является длительная блокада, но не сомневался, что одержит победу. В конце концов, он мог получать все необходимое с имперских складов в Гэфике, в то время как у защитников не было связи с окружающими деревнями. И не важно, насколько велики их запасы: рано или поздно продукты закончатся.

– Куни, почему мы устраиваем бесконечные праздники из-за горстки солдат? – спросил Мата.
Куни заявил, что каждый день на рынках Дзуди будут проходить «победные застолья» для солдат и обычных жителей города, отличившихся в сражении накануне. Они пили, танцевали, наслаждались полными тарелками жареной свинины и свежеиспеченных лепешек.
– Чтобы снять нервное напряжение, – шепотом ответил Куни, потом встал и произнес очередной тост в честь солдат, которых чествовали за проявленную храбрость в предыдущий день.
Он говорил об их подвигах, приукрашивая, добавляя детали, которые, по мнению Маты, были не совсем правдой. Солдаты краснели, смеялись и качали головой, но всем это нравилось.
Куни выпил, сел под радостные вопли присутствующих и, улыбнувшись, помахал всем рукой, а потом наклонился к Мате и также шепотом продолжил:
– Необходимо, чтобы все чувствовали себя уверенно и были довольны. Публичные праздники также показывают, что мы не беспокоимся из-за запасов продовольствия. Это важно, чтобы избежать воровства и спекуляции.
– Столько усилий, и все лишь для того, чтобы люди думали, будто у нас все хорошо, – заметил Мата. – Мы устраиваем спектакль, скрывая суть происходящего.
– Спектакль и есть суть, – возразил Куни. – Смотри: облачив жителей города в бумажные доспехи и вооружив деревянными мечами, мы отправили их на улицы. И таким способом нам удалось убедить разведчиков Намена, что у нас гораздо больше солдат, чем на самом деле. Именно по этой причине он все еще здесь, вместо того чтобы пойти со своей армией на Сарузу. Каждый день, который нам удается удерживать его у наших ворот, дает дополнительные возможности маршалу собрать силы для контратаки.
Мате не нравились идеи Куни: он считал их скорее театральным действом, а не войной, – но ему пришлось признать, что уловки, придуманные Куни, оказались весьма действенными.
– Насколько еще нам хватит продовольствия?
– Вероятно, скоро придется ввести ограничения и нормы, – признал Куни. – Но будем надеяться, что Пума Йему сделает все как надо.

Длительная осада города оказалась не такой успешной, как планировал Намен. В то время как Гару и Цзинду закрыли ворота и отказались выйти из города, чтобы встретиться с имперскими солдатами на равнине, на солдат Намена постоянно нападали разбойники верхом на лошадях.
Грабители, или, как они называли себя, «благородные грабители», постоянно нападали на фургоны имперской армии, которым приходилось преодолевать долгий путь от реки Лиру. Они не подчинялись законам военного времени, доставляли Намену кучу проблем и были причиной постоянной головной боли.
Всякий раз, когда Намен отправлял в погоню кавалерийский отряд, они просто спасались бегством, пользуясь своим преимуществом в скорости из-за отсутствия тяжелых доспехов. Когда люди Намена отдыхали, глубокой ночью разбойники устраивали страшный шум, как будто собирались атаковать лагерь, но не нападали, причем проделывали это по несколько раз за ночь, не давая имперским солдатам спать, выматывая их и притупляя бдительность.
После нескольких ложных атак уставшие воины расслаблялись и не сразу реагировали на очередную выходку разбойников. Вот тогда-то они и нападали по-настоящему. Отряд проносился по лагерю точно торнадо, поджигая все, что попадалось на пути, освобождая лошадей и сея вокруг себя настоящий хаос и переполох. При этом они не задерживались, чтобы сразиться с имперцами. Их цель состояла в том, чтобы разграбить телеги с провиантом, а то, что не удавалось унести, они поливали ядом и экскрементами. Еще они взяли за привычку грабить телеги, доставлявшие в лагеря жалованье имперским солдатам.
Армия начала голодать, и солдаты взбунтовались, когда им перестали платить. Намен уже не знал, сколько времени сможет удерживать такое количество войск на вражеской территории. До сих пор местное население он не трогал и провизию для людей и корм для лошадей не забирал, считая, что успокоить восставший и покоренный снова Кокру будет гораздо сложнее, если крестьяне пострадают от имперской армии, но, по мере того как припасы иссякали, с беспокойством думал, что, возможно, через несколько дней просто не останется выбора.
Моральный дух его войска катастрофически упал, солдаты начали дезертировать. Отряды, посланные вдогонку разбойникам, всегда от них отставали, а поскольку те раздавали часть добычи крестьянам, жившим неподалеку от города, они категорически отказывались отвечать на вопросы имперских солдат, когда их расспрашивали о грабителях. Охваченные отчаянием, люди Намена несколько раз срывали свой гнев на упрямых крестьянах, но в результате только увеличивали ряды «благородных грабителей».
Намена все это приводило в ярость, но он был вынужден признать, что тот, кто придумал эту тактику, противник достойный.

– Такая тактика для слабых, – впервые выслушав идею Куни, заявил Мата. – Истинные воины не применяют грязные трюки. Мы должны встретиться с Наменом в открытую и победить в честном бою.
В ответ Куни почесал в затылке:
– Наша задача – защищать жителей Дзуди. Не стану спорить: ты могучий воин, прошедший великолепную подготовку, – но нас меньше, наши солдаты по сравнению с имперскими ветеранами зеленые новички. Так что придется признать очевидное: мы слабы, как ты сказал, – и я не хочу, чтобы мои солдаты погибали без всякого смысла. И что такого «грязного» в победе?
Они спорили несколько часов, но в конце концов Куни просто измотал Мату своими возражениями и доводами, и тот согласился простить Пуму Йему за прошлые преступления при условии, что он убедит свою банду бороться за свободу Кокру.
– Давай немного подсластим пилюлю, – предложил Куни.
– Разве не достаточно того, что мы сохранили ему жизнь?
– Йему похож на гордого осла. Нам следует использовать кнут и пряник, чтобы он встал на нашу сторону.
Мата неохотно отправил королю Туфи послание с просьбой даровать Йему титул маркиза Порина с наследственными привилегиями, подтвердить которые можно позже.
Так Пума Йему стал маркизом Порина, бичом Ксаны, командиром отряда «Всадники ветра».
– Лучшее, что произошло в моей жизни, – это встреча с Куни Гару, – объявил он своим людям, щедро раздавая добычу, захваченную во время рейдов. – Следуйте за мной, парни, и получите еще больше. Посмотрите на меня! Я теперь маркиз! Аристократ, который знает, как повести за собой людей, в десять раз страшнее, чем тот, что умеет только махать мечом.

Намен решил положить конец осаде Дзуди прежде, чем его солдаты потеряют всяческое желание сражаться, и, старательно изучив доклады о двух командирах Дзуди, придумал план: раз не удается выманить в открытое поле хитроумного герцога Дзуди, надо спровоцировать молодого вспыльчивого Мату Цзинду и заставить играть по своим правилам.
Намен начал запускать боевые змеи, которые перелетали через городские стены и разбрасывали листовки с изображением Куни Гару и Маты Цзинду в женской одежде и с ужасом на лицах.
«Куни Гару и Мата Цзинду боятся покинуть свой будуар и вступить в сражение, – было написано в листовках. – Кокру – страна трусов с сердцами женщин».
Наездники змеев весело хохотали и выкрикивали новые оскорбления:
– Куни Гару – герцогиня Дзуди, а Мата Цзинду – ее служанка!
– Куни Гару пользуется косметикой! Мата Цзинду обожает духи!
– Куни и Мата визжат от ужаса и шарахаются даже от теней!
– Пусть говорят что пожелают! – Куни листовки приводили в такой восторг, что он весело хохотал. – Слушай, а я ничего в женской одежде, вполне себе симпатичный, хотя, похоже, они намекают, что мне надо бы похудеть на пару фунтов. Пожалуй, пошлю несколько листовок Джиа – ей полезно немного повеселиться, а то ребенок – да защитят его близнецы, – думаю, достаточно усложняет ее жизнь.
– Да что с тобой такое? – проревел Мата Цзинду и, разорвав в клочья листовку, которую держал в руке, принялся крушить все вокруг.
Первым под его кулак попал стол, у которого он стоял, и рассыпался на части. Тогда – видимо, для равновесия – он расколотил и стол Куни, а потом топтал и давил обломки дерева, разлетевшиеся по каменному полу, пока они не превратились в пыль.
Ярость его это нисколько не умерило, и он принялся расхаживать взад-вперед перед Куни, пиная куски дерева, которым посчастливилось избежать встречи с его сапогами. Слуги попрятались по углам, чтобы не стать жертвой урагана.
– Да что тебя так разозлило? – спросил в недоумении Куни. – Женщины ничем не хуже мужчин.
– У тебя что, нет чувства стыда? Где твоя честь? Такие оскорбления нельзя прощать.
– Эти рисунки сделаны очень непрофессионально, – спокойно отметил Куни. – Я могу показать Намену кучу способов наносить оскорбления, причем с истинным мастерством и настоящим искусством. Например, рисунки можно сделать куда более изысканными и в то же время унизительными.
– Что? – Каждая клеточка тела Маты дрожала от ярости.
– Брат, прошу тебя, успокойся и взгляни на ситуацию трезво. Намен в отчаянии из-за того, что мы отказываемся выйти и сразиться с его армией, численно превосходящей нашу, в открытом поле. Мы тут окопались, у нас есть все необходимое, а он носится по кругу, точно пес, который гоняется за ежиком, пытаясь найти место, чтобы его ухватить. Благодаря усилиям Пумы Йему все его запасы подходят к концу, и он не знает, что делать. Вот он и придумал этот трюк, чтобы заставить тебя принять его условия.
– И у него это отлично получилось, – согласился Мата. – Мне придется с ним сразиться. Я не могу допустить подобных оскорблений. Если ты ничего не предпримешь, завтра утром я прикажу открыть ворота и возглавлю кавалерийскую атаку на солдат Намена.
Куни понял, что решение свое Мата не изменит, и глубоко задумался, а через некоторое время на его лице расцвела довольная улыбка.
– У меня появилась идея. Ты получишь возможность отомстить за оскорбление.

Мата чувствовал себя орлом, которому принадлежат небеса. Если бы знал раньше, какое это восхитительное ощущение, то давно поднялся бы в воздух.
Улицы и дома Дзуди казались крошечными детскими игрушками. По другую сторону городских стен – сверху они выглядели как низкие земляные валы, разделяющие рисовые поля на участки, – точно на большой картине, раскинулись лагеря армии Намена. Мата запомнил их расположение и устройство, а также сосчитал крошечные точки, в которые превратились солдаты.
У него было ощущение, будто на спине выросли огромные крылья из бамбука и шелка, и шум ветра, натянувшего их, когда он поднимался, приводил его в восторг. Наклоняясь то в одну сторону, то в другую, он мог поворачиваться, нырять вниз и парить. Ему казалось, что он стал невесомым, свободным во всех измерениях, способным пролететь над всеми островами Дара.
Не в силах сдержать радость от полета, Мата громко смеялся. Единственным, что портило иллюзию, была длинная шелковая веревка, прикрепленная к его сбруе и тянувшаяся до самой земли, где Тэка Кимо и несколько солдат управляли лебедкой, которая позволяла ему оставаться в воздухе. Он помахал крошечным фигуркам внизу, и кто-то, скорее всего Кимо, помахал в ответ. Команда у лебедки выпустила еще немного веревки, Мата поднялся выше и, обозрев имперские лагеря, крикнул, взмахнув мечом, обагренным кровью десяти наездников воздушных змеев, с которыми уже успел сразиться:
– Есть еще кто-нибудь в лагерях старушки Намен, готовый со мной сразиться?
Использовать громадный боевой змей – в три раза больше обычных разведывательных змеев – придумал Куни, ему же принадлежала идея устроить воздушные дуэли.
Он отправил на городскую стену Дзуди герольда, и тот объявил, что они принимают вызов Намена, только на своих условиях:
– Поскольку генерал Намен нанес оскорбление чести герцога Гару и генерала Цзинду, будет только справедливо ответить на него так, как это было принято в древности. Со времен войн Диаспоры до славных побед маршала Дадзу Цзинду наши анналы повествуют о том, что великие герои устраивали состязания лицом к лицу. Разве мы можем положиться на простых крестьян и рассчитывать, что они смогут защитить достоинство благородных господ? Генерал Цзинду желает сразиться с генералом Наменом в схватке один на один и лично ответить на оскорбление.
– Вот такие слова я бы хотел почаще слышать от аристократов, – прошептал Дафиро брату. – Пока они таким способом решают свои разногласия, мы вполне можем вернуться домой, снова возделывать поля, собирать урожай и наслаждаться жизнью. Пусть короли и герцоги выйдут на арену и сами сражаются в своих войнах, а мы будем наблюдать и поддерживать их со стороны.
– Даф, как тебе удается оставаться таким обывателем? – Рато не сводил с парящего в небе Маты восхищенного взгляда. – Разве тебя не вдохновляют подвиги генерала Цзинду? Хотел бы я, чтобы мы с тобой были такими же отважными.
– Лично я считаю, что они глупые, а не отважные. Достаточно пустить стрелу в веревку, и – бух! – один из них уже на земле.
Рато покачал головой:
– Даже псы Ксаны не станут прибегать к таким бесчестным способам, чтобы одержать победу, и уж, конечно, не генерал Цзинду. Ты что, невнимательно смотрел старые пьесы кукольного театра теней? Дуэль – это честный поединок, и не важно, на земле она проходит или в воздухе.
Дафиро хотел возразить, но только покачал головой и промолчал.
Герольд сообщил, что, учитывая преклонный возраст генерала Намена, генерал Цзинду готов вступить в поединок с любым героем Ксаны вместо него. Поскольку у генерала Намена мог возникнуть соблазн выставить против генерала Цзинду слишком большое количество воинов, если дуэль будет проходить на земле, герцог Дзуди предложил провести ее в воздухе, над городской стеной. Что может быть честнее и справедливее?
Намен оказался в ловушке, потому что вовсе не собирался устраивать дуэль, а надеялся лишь выманить Мату Цзинду и Куни Гару за ворота и сразиться армия на армию в открытом поле перед городом. Будь проклят этот Куни со своими трюками: перевернул его слова и напомнил про древний ритуал, когда исход битвы решала дуэль между командирами.
Намен не мог отказаться, поскольку в этом случае выглядел бы трусом и моральному духу его солдат, и без того не слишком высокому, был бы нанесен тяжелый удар, поэтому, стиснув зубы, обратился к самым сильным и опытным солдатам и офицерам с призывом выступить в роли защитников интересов Ксаны.
Один за другим они поднимались в воздух на боевых змеях, чтобы сразиться на дуэли с Матой Цзинду. Воздушные змеи неслись к земле и резко взмывали в воздух, точно пара соколов-мингенов, потом небеса наполнял звон стали, когда противники начинали обмениваться ударами, а солдаты с обеих сторон вытягивали шеи, пытаясь уследить за кружащими у них над головами воинами. От их быстрых разворотов и атак у всех наблюдавших скоро начала кружиться голова.
Сердце Маты Цзинду наполняла ослепительная радость. «Вот какими должны быть сражения! Куни прекрасно понимает, чего желает моя душа». Он обладал более острым зрением, чем люди с одним зрачком, и движения противников казались ему немного замедленными. Бесполезные удары он парировал легко, будто шутя, а когда меч вылетал из руки неприятеля, убивал быстро и изящно, направив На-ароэнну в шею или Кровавую Пасть в голову.
Десять защитников Ксаны поднялись в воздух, десять безжизненных трупов упало на землю. Радостные вопли со стен Дзуди становились все громче, а в лагере Намена воцарилась тишина.

– Он точно оживший Фитовэо, – сказал Рато.
Дафиро на сей раз, охваченный благоговением, воздержался от шуток. Генерал Мата Цзинду действительно сейчас казался богом среди простых смертных.

Пока Мата сражался в воздухе, Куни стоял рядом с Тэкой Кимо и с волнением наблюдал за происходящим. Он доверял храбрости и мастерству Маты, но ничего не мог поделать со своим сердцем, которое замирало всякий раз, когда великан исполнял один безумный маневр за другим, бросая вызов смерти.
– Натяните веревку сильнее, – прошептал Куни Тэке и его парням, прекрасно зная, что команда не нуждается в советах.
Они отлично понимали, что нужно натянуть веревку, когда та начинает слегка провисать, чтобы воздушный змей не рухнул на землю, а потом постепенно уменьшать натяжение. Куни просто хотелось хоть что-то сказать, чтобы чувствовать себя полезным.
Пусть они познакомились совсем недавно, Куни уже считал Мату своим самым близким другом, почти членом семьи. Было нечто такое в его жестких, правильных, хоть и устаревших понятиях, что нравилось Куни и сближало их, таких разных. Рядом с Матой Куни хотелось стать лучше, благороднее, вырасти в его глазах, заслужить уважение. Мысль о том, что может потерять друга, была невыносима.

Увидев, что больше никто из лагеря Намена не решается подняться в воздух, люди Куни и Маты, собравшиеся на стенах, принялись потешаться, громко выкрикивая:
– Ну и кто тут у нас пугливая девица?
…Танно Намен – старушонка, у которой ловчее получается вышивать, чем махать мечом!
…Намен, что у нас на обед?
…Может, девицам из Ксаны стоит вернуться в Пан, пока не стало… слишком поздно?
Женщины, поднимавшие камни и сучья за стену, захихикали, а Мата, паривший в небе, фыркнул, хотя его немного смутило, что скабрезные шутки доставляют ему такое удовольствие.
Заставив всех успокоиться, Куни махнул рукой.
– Мне лично хорошо известна храбрость женщин Ксаны, – тихо сказал Куни, но его услышали все, даже Мата, хоть он и был высоко в небе.
Солдаты по обе стороны стены ждали продолжения – Куни Гару всегда умел производить такой эффект на людей. «Неужели он задумал очередную каверзу?» Мата озадаченно посмотрел на друга, но тон и выражение его лица оставались совершенно серьезными, даже торжественными, без намека на насмешку.
– Я видел женщину-мать, которая была готова отдать себя в руки вербовщика рабочих на строительство, чтобы подвергнуться порке, но спасти своего сына. Также мне знакома женщина из Кокру, которая прошагала немало миль в горах, где было полно разбойников, будучи беременной, но сумела спасти человека, посланного спасать ее. Пока мы стоим тут и насмехаемся друг над другом, точно кучка школьников, кто управляет нашими фермами и хозяйствами, кто нас кормит, кто шьет нам одежду и вытачивает стрелы, кто приносит камни для осады и занимается ранеными? Вы забыли, как женщины Дзуди сражались рядом с вами во время восстания? По традиции мы носим доспехи и размахиваем оружием, но кто среди вас не знает мать, сестру, дочь и просто подругу, превосходящую вас в храбрости и стойкости? Так что давайте не будем сравнивать друг друга с женщинами, когда речь идет о трусости.
Наступила такая тишина – на стенах и под стенами Дзуди, – что был слышен только скрип лебедки змея.
Мата не мог полностью согласиться с Куни: храбрость женщин ни в коей мере не может сравниться с отвагой мужчин, – но заметил, что даже солдаты Намена внизу, на земле, притихли и выглядели потрясенными: возможно, вспоминали матерей, сестер и дочерей, оставшихся в далекой Ксане, и спрашивали себя, что здесь делают. «Если такова часть плана Куни, направленного на подрыв морали армии Намена, то как стратегу ему нет равных».
– Но вот что я вам скажу: меня нисколько не удивляет, что Намен так напуган. – Знакомая насмешка и бравада снова зазвучали в голосе Куни. – Ведь они так похожи, старина Намен и дитя Эриши: обоим нужна сказка на ночь.
Ответом ему был взрыв хохота, от которого содрогнулись стены Дзуди. Люди Куни и Маты мгновенно подхватили новую тему и принялись ее радостно и весьма творчески развивать.

Десять мертвых тел, упавших с неба, произвели такое впечатление на воинов Намена, что больше никто не вызвался подняться в воздух, чтобы сразиться с Матой, который продолжал размахивать На-ароэнной и Кровавой Пастью. Офицеры старались оказаться подальше от своего генерала, чтобы не видеть его наполненных болью и гневом глаз.
Подождав ровно столько, сколько требуется, чтобы чай остыл в чашке, Куни показал барабанщикам и трубачам, что пора играть победную песнь. В лагере Намена царила тишина – там смирились с поражением.
Когда Мата медленно и мягко опустился на землю в городе, со всех сторон зазвучали приветственные вопли:
– Маршал Кокру!
На южном горизонте и в самом деле появилась огромная туча пыли, которая полностью скрыла дорогу в Дзуди. Сквозь пыль, как сквозь туман, едва проступали мчавшиеся галопом всадники и кроваво-красное знамя Фина Цзинду, маршала Кокру.
– А вот и кавалерия! – крикнул Куни, когда Мата высвободился из упряжи змея. – Твой дядя пришел с армией, чтобы положить конец осаде Дзуди. Мы победили!
Мата схватил Куни за руки и прижал к себе в медвежьем объятии. Пораженный глубиной своих чувств, целое мгновение он не знал, что сказать, потом проговорил:
– Брат, мы с тобой это сделали: остановили армию империи.
– Да, брат, и для меня было честью сражаться рядом с тобой.
– Откройте ворота! – крикнул Мата. – Мы атакуем вместе с маршалом и сотрем Намена в порошок!
Это была настоящая бойня. Имперская армия пала, точно стадо овец, окруженное со всех сторон волками. Солдаты побросали все: оружие, золото, доспехи, запасную обувь – и, подстегивая коней, обратились в бегство. Несколько сотен утонули, пытаясь перебраться через Лиру в перегруженных телегах и фургонах. Оставив Кого Йелу следить за порядком в городе, Куни и Мата повели своих людей в погоню за неприятелем, и города, расположенные вдоль берега Лиру, снова вывесили флаги мятежа.

Глава 23
Падение Диму

Диму, седьмой месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Армия Кокру взяла в осаду Диму, последнюю имперскую крепость к югу от реки Лиру.
Поскольку воспоминания о злополучном правлении короля Хуно еще были свежи в памяти горожан, старейшины решили рискнуть и встать на сторону империи, а некоторые жители даже вызвались помочь имперской армии защищать стены Диму.
Мата Цзинду объявил, что за каждый день сопротивления позволит своим солдатам грабить город на день больше и казнить по сто известных горожан, когда Диму падет. К сожалению, его угроза не возымела предполагаемого действия, и население продолжало поддерживать солдат Намена. Жители с еще большим рвением выступили против мятежников.
Кроме того, пришло известие, что маршал Марана направляется на кораблях в сторону пролива Аму и что у него их целая армада. Таким образом, если защитники города продержатся достаточно долго, осада Диму будет снята.
– Твоя угроза была не самым мудрым поступком, – сказал Куни. – Вполне понятно, почему после всего, что им удалось пережить при Криме, жители Диму не хотят снова присоединяться к мятежу.
– Брат, Диму всегда входил в состав Кокру, – возразил Мата. – То, что эти люди встали на сторону империи и выступили против нас, освободителей, пришедших с их родины, показывает, что их развратила империя. Предателей следует очистить их собственной кровью.
Когда у Маты было такое настроение и он произносил речи, полные абстракций, Куни спорить с ним не любил. В своей ненависти друг порой становился слишком уж безжалостным и чрезмерно гордым и видел мир вокруг себя в наводящих ужас кровавых красках.

Поскольку они пришли к Диму по суше, Мата и Куни не были готовы к сражению на воде и не имели боевых кораблей. У них не оставалось иного выхода, кроме как отдать побережье и устье реки Лиру имперскому флоту, так что осада Диму получилась неполной. Намен продолжал доставлять на пристань города продовольствие и все необходимое, а имперские корабли патрулировали Лиру, раздражая солдат мятежной армии, находившихся на берегу.
– Будь у меня пятьдесят тысяч человек, – пробормотал Мата, – я бы заставил каждого взять мешок с песком и пройти вверх по реке. Мы бы построили дамбу за один вечер, а потом спокойно подошли к кораблям, застрявшим на высохшем дне, точно рыба, выброшенная на берег, и научили их солдат хорошим манерам.
– Если бы у тебя было пятьдесят тысяч солдат, – заявил Куни, – они смогли бы перелезть через стены Диму, просто встав друг другу на плечи. Думаю, сложный план с дамбой тебе бы просто не потребовался.
Он усмехнулся, и Мата весело расхохотался:
– Тут ты прав. Самый лучший путь – прямой и не слишком сложный.
И так день за днем Мата направлял своих солдат в атаки на Диму, не давая горожанам возможности перевести дух, а кроме того, нанял крестьян с окрестных ферм в помощь землекопам, которые делали подкопы под стенами города.

– Клянусь близнецами, у меня спина отваливается. – Дафиро высыпал из корзины землю со дна ямы в кучу на краю и сел. – Мне нужно отдохнуть, я устал копать. Рат, посиди со мной немного.
Рато тоже высыпал землю и посмотрел на брата, но ничего не сказал, а молча отправился назад в яму.
– Да что с тобой такое? – удивился Дафиро в следующий раз, когда Рато появился с новой корзиной, наполненной землей. – Разве можно столько работать без отдыха? Послушай, братишка, Крима больше нами не командует, а герцог Гару не прикажет выпороть, если мы немного передохнем.
– Я не могу отдыхать, пока работает генерал Цзинду.
Дафиро прикрыл от солнца глаза рукой и посмотрел на стены Диму. Там возвышался над всеми остальными Мата Цзинду, прикрывая своих людей от стрел защитников города, стоявших на бастионах, гигантским щитом. Великан занимался этим все утро и весь день и ни разу не остановился, чтобы отдохнуть, даже когда один отряд сменил другой.
– Неужели он никогда не устает? – удивился Дафиро.
– Генерал Цзинду похож на ожившего древнего богатыря.
– В последнее время я только и слышу от тебя «генерал Цзинду то, генерал Цзинду это». Может, попросишься к нему в младшие братья?
– Да ладно тебе, Даф, не говори глупости, – рассмеялся Рато.
– Он благородного происхождения, как и все остальные, – заявил Даф. – Ты разве забыл, во что превратилась наша жизнь, когда Хуно стал королем?
– Генерал Цзинду – не Хуно Крима! – отрезал Рато, да так яростно и жестко, что Дафиро решил не спорить. – Он показывает всем пример, и я скорее умру, чем разочарую его. Буду продолжать копать до тех пор, пока не обрушатся стены или он сам не скажет мне, что пора остановиться. Мы должны захватить Диму до того, как сюда прибудет имперская армада.
Дафиро вздохнул и неохотно стал снова копать.

На десятый день им удалось обрушить стены Диму.
Мятежники ворвались в город и, не зная жалости, покончили с остатками имперской армии. Намен и несколько сотен его самых верных людей сражались всю ночь, точно загнанные в угол крысы, но сумели лишь добраться до пристани, где их подобрало имперское судно и доставило в Димуши, где они были в безопасности.
Из десяти тысяч солдат, которых Намен привел с собой через Лиру, вместе с ним сумели перебраться на другой берег только триста.

Несмотря на категорические возражения Куни, Мата выполнил свою угрозу.
– Угроза как обещание: мы лишимся уважения наших людей, если не сдержим слово, – заявил Мата.
– Ты бы завоевал больше сердец, если бы проявил милосердие.
– Показать сострадание солдатам врага – значит проявить жестокость по отношению к собственным.
Куни было нечего на это ответить. Он стоял и беспомощно смотрел, как солдаты Кокру собрали тысячу известных горожан Диму, объявили их сторонниками империи и заставили копать для самих себя могилу.
– Брат, ты совершаешь ошибку.
На сей раз Мата остался непреклонен: по его приказу солдаты затолкали плачущих и вопящих мужчин и женщин в общую могилу и похоронили заживо.
– Не хотел бы я иметь генерала Цзинду своим врагом, – под впечатлением от увиденного проговорил Рато.
Они с Дафиро закрыли уши руками, но не смогли заглушить крики умирающих мужчин и женщин.
«Мой дражайший муж!
Прошу простить меня за столь короткое письмо, но я еще не до конца оправилась и постоянно чувствую усталость, а наш малыш отнимает все мое время.
Ну вот и главная новость – ты стал отцом!
Прошло сто дней после рождения нашего сына, и он совершенно здоров. Пока я называю его „Тото-тика“, а когда он достигнет возраста разума, мы с тобой объявим его официальное имя.
Он маленькая копия тебя, что – и это весьма неожиданно – делает его очень славным и симпатичным. Впрочем, надеюсь, в ближайшее время у него не вырастет такой же, как у тебя, живот. Дамы при дворе короля Туфи то и дело стараются взять его на руки, но если он попадает к кому-то чужому, то моментально начинает плакать и успокаивается только у меня. Я пью настойки, навевающие приятные сны, чтобы малыш получал их с моим молоком. Мне кажется, я все делаю правильно, потому что он все время улыбается во сне.
Я молю Кану и Рапу тебя защитить и надеюсь, что у вас с Матой все хорошо. Возвращайся целым и невредимым ко мне и нашему малышу.
Твоя любящая жена».
– Мои поздравления, брат! Сын – это настоящее чудо, и теперь мы знаем, кто станет следующим герцогом Дзуди. Мне не терпится увидеть его.
– Поскольку он родился в год Хризантемы, тебе придется примерить на себя роль дядюшки!
Мата и Куни осушили свои чаши с манговым вином. Счастливое известие, пришедшее от Джиа, стало приятным разнообразием среди бесконечной череды смертей и сражений.
Куни и Мата стояли в доке Диму и смотрели на имперские корабли, плававшие взад-вперед по реке Лиру, но так, что ни стрелы, ни катапульты не могли их достать. После того как Мата утолил свою ярость, Куни быстро навел порядок в Диму и приказал солдатам следить, чтобы в городе не было мародерства. Куни понимал, что пройдет некоторое время, прежде чем Диму окончательно придет в себя, но по крайней мере горожане больше не испытывали ужаса перед «освободительной» армией.
За кораблями виднелись яркие, разноцветные дома Димуши, и Куни с Матой представляли, как они двинутся дальше, мимо Димуши, мимо плодородных земель перешейка Каро, пока не доберутся до пролива Аму, за которым находится остров Арулуги, с его построенными на воде городами и парящими в воздухе замками, с великолепными доками и изящными кораблями, изысканными традициями и надменными манерами, увековеченными в тысячах поэм и сотнях тысяч картин.
– У Аму отличный флот, – сказал Мата. – Он остановит армаду Мараны, а потом поможет нам перебраться через Лиру и принести нашу войну к дверям императора.
– Будем молиться, чтобы они победили, – ответил Куни.

Глава 24
Битва на Арулуги

Арулуги, седьмой месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Остров Арулуги – что на классическом ано означает «красивый» – полностью оправдывал свое название: широкие белые пляжи, пологие, будто созданные для отдыха дюны, укрепленные островками берегового тростника, ярко-зеленые холмы, заросшие травой пили, и глубокие долины с лесами зеркальных мангровых деревьев и смоковниц. Похожие на тарелки корни первых выступали из земли точно покрытые лаком ширмы, привезенные из утонченного Гана, а воздушные корни смоковниц свисали с ветвей, словно пряди роскошных волос, которые, сидя перед зеркалом, расчесывает прекрасная женщина.
И повсюду цвели орхидеи самых разных форм и оттенков: белые, белее морских раковин, красные – алые, словно кораллы. Днем между цветами порхали золотые колибри, которые по ночам уступали место легким, будто сотканным из воздуха, мотылькам с серебряными крылышками.
Но самым главным сокровищем Арулуги был Мюнинг, Город Озера. Построенный на крошечных островах мелкого озера Тойемотика – младшей сестры озера Тутутика, – город казался лежащей на воде диадемой. Изящные шпили храмов и грациозные тонкие башни дворца соединяло переплетение узких мостов с арками, бросавших вызов законам тяготения.
Дома и башни Мюнинга строили так, чтобы как можно разумнее использовать ограниченное пространство островов. Узкие, высокие, с гибкими стенами, они раскачивались на ветру, точно бамбуковая роща. Когда закончилось место на земле, дома пришлось строить на воде, и они, словно водомерки, парили над озером на высоких опорах, закрепленных на дне.
Плавучие сады, окружавшие острова Мюнинга, обеспечивали его жителей свежими фруктами и овощами. Дома соединяли подвесные платформы из веревок и планок сандалового дерева, источавшего сладковатый аромат. На платформах господа и дамы в шелковых туфельках танцевали по ночам и пили чай, наслаждаясь чудными картинами медленно занимавшей свое место на небе луны и огнями порта Мюнингтодзу, расположенного на берегу, всего в нескольких милях к востоку от озера.
Однако самым восхитительным самоцветом Арулуги, вне всякого сомнения, была принцесса Кикоми. Ей исполнилось семнадцать, и ее оливковая кожа, роскошные светло-каштановые волосы, которые водопадом локонов окутывали плечи, ослепительно-голубые глаза, сиявшие, точно два глубоких спокойных озера, стали темой многочисленных легенд и баллад, сочиненных бардами. Она была внучкой Понаху, последнего короля Аму, правившего до Завоевания, и единственной оставшейся в живых прямой наследницей, но, поскольку законы Аму не позволяли женщине занять трон, восстановленным Аму правил король Понадому, сводный брат Понаху и внучатый дядя Кикоми.
В парящих в воздухе чайных домиках иногда можно было услышать, как люди перешептывались, жалея, что Кикоми родилась не мальчиком, но всегда так, чтобы их не услышали солдаты или шпионы короля.

Сидя в своей комнате в полном одиночестве и рассматривая себя в зеркало, Кикоми решила присыпать каштановые волосы золотой пылью, чтобы те казались светлыми, и наложить голубые тени на веки, подчеркнув тем самым синеву глаз. И все для того, чтобы как можно больше походить на Тутутику, богиню Аму. Сегодня вечером ей предстояло играть роль символа, а символам жаловаться на свою судьбу не полагалось. Она будет улыбаться, махать рукой и стоять молча рядом с дядей, пока тот, заикаясь и путаясь, произносит речь, обращенную к солдатам и матросам, чтобы поднять их боевой дух. Она станет для них напоминанием о том, ради чего они идут в бой, символом прекрасных женщин Аму и расположения Тутутики, а еще гордости Аму как образца изящества, красоты, вкуса и культуры, не сравнимого с отсталой и невежественной Ксаной.
И все-таки Кикоми не чувствовала себя счастливой.
Сколько принцесса себя помнила, ей постоянно твердили, что она невероятно красива. Да, конечно, приемные родители, семейная пара, верная ее бедному казненному деду, вырастили ее как собственную дочь: хвалили за то, что научилась читать и писать раньше остальных детей, за то, что прыгала выше, бегала быстрее и справлялась с работой лучше братьев и сестер. Только вот относились к ее достижениям все вокруг как к дополнительному украшению, чему-то вроде самоцвета в короне физической красоты.
По мере того как она росла, корона становилась тяжелее. Летом ей больше не разрешали дни напролет проводить на озере Тойемотика с друзьями, когда можно было бегать по берегу до тех пор, пока сердце не начинало отчаянно колотиться в груди, во рту пересыхало, а кожа становилась блестящей от пота. Тогда они раздевались и прыгали в прохладную освежающую воду и плавали до полного изнеможения.
Теперь ей постоянно повторяли, что солнце вредно для ее безупречной кожи, что, если она будет бегать босиком, на ногах появятся отвратительные мозоли, что нельзя, не думая о последствиях, нырять в озеро, потому что она может налететь на острый камень на дне и получить шрам на всю жизнь. Единственное, что ей позволялось летом в качестве развлечения, – это танцы. В залах, где они устраивались, царили тишина и покой, куда солнце едва проникало сквозь шелковые шторы, а на полу лежали мягкие циновки, сплетенные из травы.
Планы, которые она вынашивала с детства: отправиться в Хаан, чтобы изучать с наставниками математику, риторику и композицию, а потом уехать в Тоадзу, в далекий Ган, и открыть там собственный торговый дом, – пришлось оставить. Вместо этого за огромные деньги были наняты преподаватели из модных домов Мюнинга, которые и рассказывали ей о цвете, покрое и тканях для платьев, предназначенных для самых разных случаев и приемов, так чтобы они подчеркивали достоинства ее тела, которое снова и снова называли прекрасным. Ее также учили правильно ходить, разговаривать, держать палочки для еды, чтобы изящно показывать, какое у нее в этот момент настроение, как пользоваться косметикой, чтобы получить необходимый результат, всякий раз великолепный, точно изысканная картина.
– Зачем все это? – спросила она однажды у своих приемных родителей.
– Ты не обычная девушка, – ответила мать. – А красоту нужно уметь подчеркивать, чтобы использовать весь ее потенциал.
Так и случилось, что вместо риторики Кикоми изучала технику речи; вместо композиции – умение создавать собственное лицо при помощи пудры, краски и украшений, а также улыбок; училась правильно хмуриться или надувать губы, чтобы привлекать к себе как можно больше взглядов.
Кикоми знала, что существует некое клише: красивые женщины часто говорят, что боги прокляли их, наделив красотой, – но для нее это так и было.
Когда началось восстание и двор Аму был восстановлен, Кикоми решила, что наконец немного отдохнет от бесполезных занятий. Во времена войн и мятежей, формирования армии и флота, развития новой политики кому нужна красота? Кикоми думала, что, как член правящего дома Аму, будет трудиться рядом с дядей, королем, – возможно, станет одним из его доверенных советников. Она была умна, не испорчена, знала, что такое тяжелая работа, и не сомневалась, что король и его министры это оценят. Но ее продолжали наряжать как куклу, раскрашивали лицо до такой степени, что она переставала чувствовать собственную кожу, говорили встать тут, а потом – там, грациозно: «Ты ведь помнишь как: будто танцуешь или паришь». Ее повсюду выставляли напоказ, и всякий раз говорили, что она должна молчать, выглядеть скромной и серьезной, что от нее должно исходить вдохновение.
– Ты символ возрождения Аму, – сказал однажды ей дядя, король Понадому. – Из всех королевств Тиро мы всегда славились своей преданностью цивилизации, изяществом и утонченностью. Быть красивой – это самое главное, что ты можешь сделать для нашего королевства, Кикоми. Больше никто не в состоянии напомнить народу о наших идеалах, славе и нашей богине.
Кикоми взглянула на платье, которое висело на специальной стойке у окна. Голубой шелк и классический покрой должны были сделать ее еще больше похожей на Тутутику. Она приготовилась к очередному вечеру, где ей предстояло изображать великолепно одетую, раскрашенную статую, когда голос у нее за спиной произнес:
– Ты похожа на озеро Тутутика. Спокойна на поверхности, но полна противоречивых течений и темных пещер на дне.
Голос принадлежал женщине, которая стояла в тени, рядом с дверью в спальню. Кикоми разглядела зеленое шелковое платье современного покроя: такие носили придворные дамы – и подумала, что, возможно, это жена или дочь одного из доверенных советников короля.
– Кто вы?
Женщина сделала шаг вперед, чтобы свет заходящего солнца упал на ее лицо. Глядя на незнакомку, Кикоми испытала настоящее восхищение: золотоволосая, с небесно-голубыми глазами и кожей безупречной, точно гладко отполированный кусок янтаря. Принцесса решила, что красивее женщины в своей жизни не видела, хотя была она похожа на юную девушку, мать и старуху, лишенную возраста, одновременно.
Женщина проигнорировала ее вопрос и проговорила:
– Ты хочешь, чтобы тебя ценили за то, что можешь сказать, за твои мысли и дела, и думаешь, что твоя жизнь стала бы легче, будь ты не такой прекрасной.
Кикоми покраснела, услышав эти вызывающие слова, но что-то в глазах незнакомки, открытых, добрых и спокойных, убедило ее, что она не желает ей зла.
– Когда я была ребенком, – ответила Кикоми, – то часто спорила с моими братьями и их друзьями. Они редко одерживали верх, потому что были глупы и самонадеянны. Но почти всегда, когда становилось ясно, что мои доводы правильнее их, они смеялись и говорили: «Невозможно спорить с такой хорошенькой девушкой» – и лишали меня победы. С тех пор моя жизнь не слишком изменилась.
– Боги даруют нам различные таланты и способности, – сказала незнакомка. – Ты считаешь, павлин имеет право жаловаться, что на него охотятся из-за роскошных перьев, или рогатая ящерица – возмущаться, что ее ценят только за яд?
– Я вас не понимаю.
– Боги могут сделать человека красивым или самым обычным, глупым или умным, но только мы сами выбираем свой путь, на котором должны использовать дар, данный нам при рождении. Яд ящерицы может убить тирана и спасти страну или, попав к злодею, стать смертельным оружием. Перо павлина может украсить шлем генерала, радуя сердца тысяч людей, или оказаться в руках слуги как опахало для глупца, унаследовавшего огромное состояние.
– Пустая софистика. Павлину все равно, куда попадут его перья, да и ящерице по большому счету – тоже. Я же всего лишь манекен, который король и его министры наряжают и выставляют на всеобщее обозрение. Могли бы для этих целей использовать статую Тутутики.
– Ты возмущена и негодуешь, потому что считаешь себя заложницей красоты, но если ты на самом деле так сильна, храбра и умна, какой хочешь себя показать, то должна понять, что твоя красота, если ее правильно использовать, может стать опасным и могучим оружием.
Кикоми, лишившись дара речи, молча смотрела на незнакомку.
– Тутутика, самая юная из богов, – продолжала женщина, – также всегда считалась самой слабой, но во время войн Диаспоры в одиночку выступила против героя Илутана. Ослепленный ее красотой, он забыл об осторожности, расслабился, и она смогла его убить при помощи отравленной булавки для волос. Благодаря этому армия Илутана не захватила Аму, и многие поколения жителей королевства прославляют Тутутику за то, что вмешалась в ход войны.
– Неужели красивая женщина должна всегда быть соблазнительницей, потаскухой и развратницей, мыльным пузырем, выставленным напоказ, чтобы служить всего лишь отвлечением? Неужели ничего другого мне в жизни не предназначено?
– Это ярлыки, которые нам навешивают мужчины, – возразила незнакомка, и в ее голосе появился намек на раздражение. – Ты говоришь так, будто презираешь их, но на самом деле ты всего лишь повторяешь слова историков, а им доверять нельзя. Подумай о герое Илутане, который пробрался в постель королевы Экофи, разбил сердца Рапе и Кане, показал свое обнаженное тело принцам и принцессам с острова Полумесяца, заявив, что ему нравятся как девушки, так и юноши. Как ты думаешь, историки называли его соблазнителем, развратником и мыльным пузырем?
Кикоми, прикусив нижнюю губу, задумалась над ее вопросом, а женщина тем временем продолжала:
– Соблазнитель побеждает обманом, но не силой, шлюха использует свое тело, как колдун посох, а мыльный пузырь вполне может решить выставить себя напоказ, чтобы превратить сердца и умы тысяч в непобедимую силу.
Аму грозит опасность, Кикоми, опасность, которая может превратить прекрасный остров в кучу мусора. Если у тебя чистые мысли и твердое сердце, ты еще можешь увидеть, какой трудный путь лежит перед тобой и какой выбор ты должна сделать, чтобы заставить свою красоту служить твоему народу, а не проклинать ее каждый день.

Кикоми стояла на причале в Мюнингтодзу и смотрела, как флот покидает гавань. Она была одета с головы до ног во все голубое, цвет Аму, и издалека казалась самой госпожой Тутутикой.
Она махала рукой морякам, юношам, на чьих лицах застыло наивное восхищение, когда они, вытянувшись по стойке смирно и сохраняя четкий строй, стояли на палубе. Некоторые улыбались ей и махали в ответ. Офицеры отдавали честь королю и министрам, собравшимся на берегу. Потом огромные весла опустились в воду, и корабли, точно грациозные водомерки, устремились в путь.
Вдалеке, над горизонтом, повисло десять светящихся овалов – воздушные корабли империи, представлявшиеся крошечными оранжевыми кляксами. Казалось, они имеют легкие крылья, нечто среднее между мотыльком и светлячком, которому самое место в лесах Арулуги, где растут орхидеи.
«Как такая красота может быть столь губительной?» – подумала Кикоми.

Маршал Киндо Марана, сидевший в рубке «Духа Киджи», флагманского корабля имперской армады, посмотрел на сияющие на горизонте огни Мюнинга. Чуть ближе был хорошо виден мерцающий над темным морем, едва различимый свет факелов на палубах кораблей флота Аму, направлявшегося к нему навстречу.
Как-то раз во время отпуска он побывал в Мюнинге, и ему очень понравилась великолепная классическая архитектура и гостеприимство народа Аму. Больше нигде на островах не заваривали такой ароматный чай из лепестков орхидей и побегов бамбука. Сотня сортов орхидей позволила создать тысячи комбинаций, и можно было провести всю жизнь в подвесных чайных домиках, пробуя разные виды чая, но так и не познакомиться со всеми.
«Как жаль, что мне придется уничтожить такую красоту», – подумал он.
Внизу строгим строем шло восемьдесят судов имперского флота, сопровождаемых девятью воздушными кораблями, которые тащили гигантские боевые змеи. Суда шли на всех парусах, чтобы сберечь силы гребцов. Во время сражения им потребуется скорость и маневренность, а это могут обеспечить только отдохнувшие мышцы.
За кораблями по темному морю медленно плыли большие неуклюжие транспортные баржи с десятью тысячами недавно набранных солдат с Руи и Дасу.
Марана продолжал наблюдать, как флот Аму приближается к армаде. Известие, что Намен потерпел сокрушительное поражение в Кокру, означало, что они должны как можно быстрее одержать победу здесь, чтобы погасить растущее сочувствие к мятежникам в Хаане, Риме и остальных районах Дара.

Когда имперская армада оказалась в пределах досягаемости, адмирал Катиро, командующий флотом Аму, приказал построиться в боевые формации, выпустив два оранжевых фонарика. Крошечные светильники, сделанные из бумаги, натянутой на сплетенную из травы рамку, поднялись в воздух, подгоняемые привязанными под ними свечами.
Все корабли одновременно погасили факелы, зарифили паруса и опустили в воду длинные боевые весла.
Адмирал Катиро позволил себе улыбнуться, радуясь своему везению. Судя по всему, имперский сборщик налогов, облачившийся в доспехи маршала, ничего не знал о тактике ведения морского боя и поступил недальновидно, расположив свои корабли так близко друг к другу, да еще и решил атаковать Арулуги ночью, что было исключительно рискованно.
Из-за плохой видимости более тяжелые имперские корабли будут вынуждены двигаться медленнее, чтобы не столкнуться друг с другом. Более легкие и быстрые суда Аму смогут лишить имперский флот преимущества, врываясь в узкие пространства между ними, ломая на ходу весла и забрасывая на палубы снаряды с горящей смолой.
Капитаны имперских кораблей, похоже, поняли глупость такого плотного построения: корабли замедлили ход, а затем начали разворачиваться, стараясь уйти от наступающего флота Аму.
– Тебе некуда бежать, Марана. – Адмирал Катиро выпустил в воздух четыре ярко-красных фонаря – сигнал к началу общего наступления.
Гребцы налегли на весла, и все сорок кораблей Аму бросились вдогонку за отступающим имперским флотом, но десять огромных воздушных кораблей продолжали приближаться и вскоре оказались над флотом, а в следующее мгновение начали сбрасывать на палубы горящие смоляные снаряды.
Однако Катиро это предвидел и успел подготовиться: паруса были убраны, матросы очистили палубы от всего лишнего, засыпали слоем мокрого песка и сами скрылись внизу. (Старая тактика, родившаяся во время войны с Ксаной.) Горящие смоляные снаряды падали на мокрый песок, шипели и разбрасывали во все стороны искры, но огонь не мог распространиться настолько, чтобы причинить серьезный ущерб. Через некоторое время воздушные корабли, похоже, израсходовали свой арсенал снарядов и тоже принялись отчаянно работать веслами, чтобы догнать отступающую армаду.
Во время отступления у имперских кораблей возникло множество проблем, чего, впрочем, и следовало ожидать. Поскольку у них не было времени развернуться, капитаны не могли полностью их контролировать. Они пятились, налетали друг на друга и останавливались, превратившись в готовые мишени для катапульт и стрел Аму. Флот Аму подходил все ближе, и некоторые нетерпеливые капитаны принялись швырять горящую смолу и камни в имперские корабли, но большинство из них падало в воду, не причинив врагу никакого вреда.
– Терпение, – прошептал Катиро.
Впрочем, это уже не имело значения. Они мчались вперед так быстро, что скоро должны были врезаться в имперскую армаду, и тогда море наполнится обломками весел и мертвыми телами солдат и моряков Ксаны.
Неожиданно корабль, шедший рядом с флагманом Катиро, дернулся, накренился вправо и перестал двигаться вперед. Что-то повредило весла, и корабль превратился в сороконожку с половиной перебитых лапок. Он больше не подчинялся гребцам и просто вращался на одном месте.
– Уходи с дороги! – приказал Катиро, но гребцы на левом борту флагманского корабля дружно и удивленно вскрикнули.
Их весла тоже таинственным образом перестали слушаться: казалось, завязли в чем-то тяжелом, липком и густом, и чем больше гребцы пытались сдвинуть их с места, тем сильнее они сопротивлялись. В следующее мгновение два корабля с оглушительным грохотом столкнулись, часть весел сломалась, другие вырвало из рук гребцов.
Когда перепуганные матросы зажгли факелы, чтобы оценить степень ущерба, Катиро заглянул за борт и увидел маленькие лодки, в которых сидели люди и рубили весла его корабля.
Только сейчас Катиро понял замысел Мараны.
Когда имперская армада отступила, Марана оставил у себя за спиной маленькие лодки с матросами, одетыми в черное, которые держали наготове сети с крючками. Едва ничего не подозревающий флот Аму угодил в засаду, сети были наброшены на весла, превратив их в бесполезные деревяшки. Неуправляемые суда начали сталкиваться друг с другом.
В небе снова появились воздушные корабли и принялись сбрасывать вниз смертоносные смоляные снаряды, вынуждавшие моряков на палубах искать укрытие или прыгать в воду. В следующее мгновение огромные боевые корабли имперской армады пошли в наступление на обездвиженный флот Аму, приготовившись к кровавой бойне.

Кикоми закрыла глаза, не в силах смотреть на корабли Аму, превратившиеся в далекие пылающие арки на поверхности моря, и представлять отчаянные крики тонущих людей.
Король Понадому, ее внучатый дядя, молча повернулся и направился назад, в Мюнинг. Пришла пора готовиться к сдаче города.

Понадому раздели догола и посадили в клетку, чтобы затем на воздушном корабле доставить в Безупречный город и провести по его улицам под ликующие вопли толпы, но Марану гораздо больше интересовала Кикоми, сокровище Аму.
– Ваше королевское высочество, я сожалею, что нам пришлось встретиться при подобных обстоятельствах.
Кикоми посмотрела на худого мужчину с серьезным лицом. Он выглядел как настоящий аристократ: ей доводилось встречать сотни людей, ему подобных, – и он был повинен в смерти тысяч ее сограждан.
В то время как он управлял имперской машиной смерти, у нее не было ничего, кроме самой себя, но она знала, какой эффект производит на мужчин.
– Я ваша пленница, маршал Марана. Вы можете сделать со мной все, что пожелаете.
Марана задохнулся от переполнявших его чувств. Казалось, ее голос мягкими нежными пальцами ласкает его лицо и сердце, а уверенный тон не оставлял сомнений в искренности.
– Вы очень могущественный человек, маршал Марана. Не думаю, что на всех островах Дара есть еще кто-то похожий на вас.
Марана закрыл глаза, чтобы насладиться ее голосом, подобным знаменитому чаю с ароматом орхидей, которым так славилось Аму, сладким, освежающим, с длительным послевкусием. Он мог бы уснуть под эти нежные переливы и видеть прекрасные сны.
Когда Кикоми подошла и обняла его за шею, он не сопротивлялся.

– Что дальше? – Кикоми расчесывала волосы, сидя перед зеркалом.
Маране казалось, что утренний свет, проникавший сквозь шторы, превращает ее локоны в сияющий золотой нимб.
– Мне придется доставить пленников в Пан.
– Так скоро?
– Я не могу терять время. Другие королевства все еще в руках мятежников. – Он на мгновение задумался. – Но, думаю, имеет смысл оставить здесь кого-нибудь из тех, кому население доверяет, но кто намерен проявить благоразумие и сотрудничать с императором.
Рука принцессы на мгновение замерла в воздухе, но тут же вернулась к расчесыванию волос.
– Ты бы хотела стать герцогиней Аму? – спросил Марана. – Говорят, ты гораздо больше подходишь для трона, чем твой дядя.
Принцесса никак не отреагировала на его слова, что Марану очень удивило: ведь только что он продемонстрировал ей гораздо больше уважения, чем она видела от своей семьи и народа, а значит, вправе ожидать определенной… благодарности.
– О чем ты думаешь?
Кикоми наконец оторвалась от своего занятия.
– О тебе.
– И что же?
– Да вот представила, как в Пане тебе придется кланяться и унижаться перед людьми, не сделавшими и сотой доли того, что совершил ты для прославления Ксаны. Неразумное дитя, всем тебе обязанное, поставит все с ног на голову и отправит тебя восвояси, присвоив себе твою победу.
– Тебе надо следить за своим языком. – Марана огляделся по сторонам, чтобы убедиться, нет ли рядом посторонних ушей.
– Ты сказал, что я больше подхожу для роли правителя, чем мой дядя. Мир не всегда справедлив, и почести далеко не всякий раз достаются тем, кто их действительно заслужил. А жаль.
Ее смелые слова пробудили в Маране какие-то смутные чувства. Он представил, как возвращается в Пан в каюте «Духа Киджи», как его армия входит в столицу. Представил, что он приближается ко дворцу, своему дому, а рядом с ним его супруга, прекрасная принцесса Кикоми.
Он посмотрел в зеркало на ее отражение и увидел глаза, в которых смелость мешалась с покорностью, живые, соблазнительные и многообещающие.
– Но разве мы не можем сделать мир немного справедливее?
И снова ее голос, казалось, окутал его и повел за собой в места, о которых он даже мечтать не смел.
Марана взглянул на маленький столик около кровати и свою аккуратно сложенную тунику: даже прекрасная принцесса не смогла нарушить раз и навсегда заведенный порядок, – сложил в ровную стопочку рассыпавшиеся монеты.
Монетки звякнули, и от этого так хорошо знакомого звука в дальнем уголке его сознания прозвучал безупречный сигнал точных подсчетов, шороха аккуратно разложенных книг, где каждая запись имела четкий смысл. Марана вздрогнул, и чары, сплетенные Кикоми, вмиг разрушились.
Он неохотно повернулся к ней и коротко сказал:
– Достаточно.
Сделав глубокий вдох, он понял, что девушка чуть не одержала над ним верх.
«Она очень умна, ей не занимать храбрости, и она может быть полезной».
– Я думал, ты полна амбиций, но, видимо, ошибся.
Кикоми повернулась к нему и заметно помрачнела, поняв, что проиграла.
– Да, ошибался: ты не просто амбициозна, но еще и любишь эту землю и живущих здесь людей, мечтаешь заслужить их одобрение.
– Я дочь Аму.
– Ваше королевское высочество, я сделаю вам предложение. Если примете его, то сохраню Арулуги таким, какой он есть. Жизнь здесь практически не изменится, если не считать налогов в императорскую казну и клятвы верности императору, которую народ должен будет снова принести. Чайные дома Мюнинга будут по-прежнему наполнять сладостные ароматы, в них будут звучать чудесные песни, а мужчины и женщины станут, как и прежде, восхищаться изяществом и красотой вашего великолепного острова. О вас сложат песни и легенды, называя защитницей народа.
– А я думала, что стану герцогиней Аму.
Марана рассмеялся:
– Это было до того, как я понял, насколько опасно допустить вас к управлению.
Принцесса Кикоми молчала, только пальцы рассеянно блуждали по голубому шелковому платью, и, казалось, не могла отвести восхищенных глаз от большого сапфира на своей руке. Какая жалость, что она не проявила больше терпения и хитрости! У нее был шанс вывести этого мужчину на дорогу, которая заставила бы его предать Эриши, убедить повести свою армию на Пан, но она перестаралась и упустила его.
– Но если откажетесь, – продолжал между тем Марана, – я отвезу вас в Пан, где продам за несколько медяков в самый мерзкий притон, и вы войдете в историю как шлюха.
– Вы думаете таким способом меня испугать? – рассмеялась принцесса Кикоми. – Вы уже и без того считаете меня шлюхой.
Марана покачал головой:
– Это не все. Я также прикажу осушить озеро Тойемотика, а Мюнинг сжечь и сровнять с землей; велю посыпать ваши поля солью и казнить одного из каждой тысячи жителей Арулуги: их уже столько убито, что одним больше, одним меньше – не имеет значения. У вас был шанс спасти свой народ, и вы отказались.
Принцесса Кикоми не сводила глаз с Мараны и не могла подобрать слов, чтобы описать то, что чувствовала к нему. «Ненависть» казалось ей слишком слабым определением.

Принцессу Кикоми и короля Понадому Марана приказал доставить в Пан на легком воздушном корабле, а вместе с ними еще несколько аристократов Аму и важных пленников, включая капитана дворцовой стражи Кано То.
С пленниками отправили небольшую команду. В гондоле внутри корабля, кроме короткого коридора, имелось несколько кают, которые использовали в качестве кладовок и помещений, где спал экипаж. В одной из них Кикоми и Понадому держали обнаженными в двух клетках. Других пленников, связанных веревками, поместили в каюту напротив.
Когда корабль пролетел некоторое расстояние, Кано То решил проверить веревку, которой были связаны его запястья. Стражники оказались ленивыми, а веревка старой и не слишком надежной.
Он подождал несколько часов, чтобы стражники расслабились, и занялся веревками, останавливаясь всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь из тех, кто охранял пленников. Довольно скоро кожа на его руках потрескалась и пошла кровь, он поморщился, но не прекратил своих попыток освободить руки. Кровь смочила веревки, и они стали поддаваться быстрее. Ну вот наконец ему удалось освободиться.
Накануне Кано беспомощно стоял на пристани и смотрел, как люди сознательно идут на смерть, спрыгивая с горящих кораблей в холодную воду пролива Аму. В своем высокомерии имперские солдаты совершили ошибку, и он дал себе слово, что расплатится с ними за все.
Когда стражник повернулся к нему спиной, Кано быстро развязал веревку, которая стягивала щиколотки, а когда стражник проходил мимо в следующий раз, вскочил, повалил его на пол, выхватил кинжал у него из-за пояса и перерезал горло.
Несколько имперских стражников так и не успели проснуться. Кано освободил остальных пленников, и все вместе они захватили кабину, пилотов и гребцов, призванных на службу Ксане, несмотря на их сопротивление.
Кано вошел в каюту, где находились король Понадому и принцесса Кикоми, и тут же отвернулся, чтобы не смущать их, поскольку оба были обнажены. Открыв клетки, он передал им одежду и куски ткани, которые взял в каютах имперских стражей.
– Это чудо, ваше величество и ваше королевское высочество! Мы свободны, и теперь имперский корабль находится в полном нашем распоряжении.
Принцесса Кикоми, гордая и утонченная даже в своей наготе, поблагодарила Кано и завернулась в грубую хлопковую простыню. Даже без своего шелкового платья, диадемы, косметики и сверкающих украшений она казалась Кано красивее всех женщин на свете: настоящее сокровище Аму.
Кано видел радость и облегчение на лице принцессы и не сомневался: это потому, что он помог ей избежать унизительной участи, уготованной для нее Мараной. Кано был почти счастлив, что события развивались именно таким образом: он оказался пленником имперцев и принцесса смотрела на него своими синими глазами, полными нежности, теплыми и холодными одновременно. Он бы с радостью за нее умер, если бы попросила.
– Куда теперь? – спросил король.
Он чувствовал себя потерянным без своих министров, вдали от спокойной безопасности дворца, и ему еще предстояло привыкнуть к жизни короля, лишенного королевства.
– В Сарузу. Король Туфи нам поможет, – ответила принцесса уверенно, и ее голос прозвучал спокойно и холодно.
Кано видел, что она уже оставила позади унижение плена и снова стала ее королевским высочеством, сокровищем Аму. Теперь все ждали от нее решений, и она поднимется и поведет их за собой, отбросив в сторону все законы престолонаследия.
Паруса воздушного змея заняли новое положение, и корабль полетел на юг, в сторону Кокру.

Глава 25
«Это лошадь»

Пан, восьмой месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Кастелян Пира испытывал невероятное беспокойство.
Против всех ожиданий решение регента Крупо назначить министра финансов маршалом Ксаны оказалось исключительно мудрым. Педантичный и расчетливый, Марана превзошел все ожидания.
О победе на Арулуги говорили всюду и все. Некоторые королевства Тиро даже прислали тайных эмиссаров, чтобы обсудить условия капитуляции. Разумеется, на реке Лиру не все прошло гладко и были недочеты, но мятежники не смогли перебраться на другой берег, чтобы попасть в Гэфику, сердце империи.
Крупо каждый день повторял, какое мудрое решение принял, и расхаживал по дворцу, будто был возродившимся Аруано, великим законодателем. Он стремительно становился совершенно невыносимым и, очевидно, забыл, что без Пиры был бы ничтожеством.
Ни для кого не составляло секрета, что Крупо невероятно амбициозен. Он и так уже был самым могущественным человеком в Пане, но Пира понимал: наступит день – и Крупо решит, что больше не нуждается в Эриши. При поддержке Мараны – чье положение полностью зависело от Крупо – он просто войдет в Большой зал для аудиенций и спросит собравшихся министров, кого они считают настоящим императором Ксаны.
И министры, когда-то подтвердившие, что регент привел в зал для аудиенций лошадь, с умным видом начнут кивать и подтвердят, что он и есть истинный император.
«В таком случае что за мальчик сидит на троне?»
«Неизвестно. Наверняка самозванец».
«А кто стоит рядом с мальчиком?»
«Обычный дворецкий, с которым мальчик любит играть, извратитель древних законов Ксаны. Отрубить ему голову!»
Пира покачал головой, понимая, что не должен этого допустить. Прежде он бы вполне удовлетворился падением империи, но теперь ему требовалось больше: слишком долго терпел он идиотов Эриши и Крупо.
Он, а не Крупо должен отобрать трон у дома Ксаны и отомстить за Маинг.

– Мне нужно повидать императора, – сказал Крупо.
– Ренга занят, – ответил Пира.
– Ты хочешь сказать, что он играет?
Крупо все больше раздражал порядок, установленный при дворе. Он принимал все решения, и благодаря ему империя процветала, однако каждую неделю, точно простой слуга, был вынужден приходить на доклад к испорченному мальчишке.
Высокомерный декрет мальчика-императора, гласивший, что все аудиенции с ним должны быть одобрены кастеляном Пирой – который в действительности и был слугой, – делал груз его унижения еще тяжелее. Может быть, пришло время изменить порядок вещей?
– Император юн и легко отвлекается, – не стал спорить Пира. – Но я буду внимательно следить за настроением ренги и приглашу тебя, когда наступит подходящий момент.
– Спасибо, – сказал Крупо.
Кастелян Пира, будучи человеком недалеким, идеально подходил и нравился императору как компаньон, но их с Пирой связал тайный заговор, в который они вступили, когда умирал старый Мапидэрэ. И Крупо нуждался в Пире – пока.

– Давай иди сюда, быстро. Император сказал, что хочет узнать, как управлять королевством. Ты должен встретиться с ним прямо сейчас.
Крупо поправил свое церемониальное одеяние с бусинами из нефрита и янтаря – знак его должности – и поспешил по длинным коридорам дворца в личный сад императора. Пира бежал следом, стараясь не отстать.
Они завернули за угол и вошли в сад. Император сидел на скамейке, среди кучи одежды, копался в ней, что-то бормотал и смеялся.
Крупо подошел ближе:
– Ренга, вы меня звали?
Пятнадцатилетний мальчик удивленно поднял голову, а куча одежды на скамейке зашуршала, и Крупо увидел на коленях императора девицу, которая, покраснев, тщетно пыталась прикрыть грудь. Быстро вскочив на ноги, она поклонилась регенту, кастеляну и императору и что есть духу бросилась прочь.
– Никого я не звал! – в ярости выкрикнул император. – Уходи. Убирайся прочь. Убирайся!
Крупо быстро отступил, а Пира упал на землю и прижался лбом к холодному камню.
– Прошу простить меня, ренга. Он ворвался так стремительно, что я не сумел его остановить.
Император кивнул и, нетерпеливо махнув рукой, отпуская, пошел прочь по тропинке вслед за девушкой.
Пира улыбнулся про себя. Ничто так не унижало и не раздражало мальчишку, как помехи, чинимые ему в подобные моменты. Теперь всякий раз, увидев регента, он будет вспоминать этот эпизод.

Затем Пира заплатил дворецкому Крупо, чтобы тот не выбрасывал свитки, на которых регент практиковался в каллиграфии, и смиренно сказал:
– Я большой поклонник искусства регента и хочу сохранить хотя бы часть красоты, которую он считает мусором.
Дворецкий, который не видел ничего плохого в просьбе Пиры, даже пожалел кастеляна: ну что за жизнь он ведет? Целыми днями развлекает мальчишку, а в качестве занятия для души умоляет позволить ему забрать чужой мусор. До регента Крупо ему как до луны. Вот кто действительно великий человек.
Пире пришлось ждать довольно долго, прежде чем он сумел собрать достаточно свитков с нужными логограммами. Он взял их и осторожно потер тыльную сторону горячим чайником, чтобы логограммы размягчились и их можно было отклеить. Затем он выбрал те, что ему требовались, поместил на другой свиток и снова нагрел с тыльной стороны, пока они не заняли новые места.
Теперь в его распоряжении имелось стихотворение, написанное великолепным, будто летящим, почерком Крупо: стихотворение, которого он не сочинял, но доказать этого не мог.
Пира оставил свиток на ступенях перед Большим залом для аудиенций, где его наверняка обнаружат и отнесут императору.

Я орел, которому приходится довольствоваться мышью;
Я волк, который должен подчиняться полевке,
Но наступит день, когда я займу свое законное место,
И тогда глупый ребенок попросит у меня пощады.

– Помните оленя, ренга? – прошептал Пира испуганному и возмущенному императору Эриши. – Надеюсь, вы наконец узнали то, что было необходимо.

Измена! Крупо не верил своим ушам. Дворцовая стража явилась в его покои посреди ночи, заковала в кандалы и бросила в подземелье, даже не потрудившись объяснить, какие против него имеются улики.
Ладно, он докажет свою невиновность: если уж кто и умеет писать убедительные письма, так это он, – и спасет свою жизнь при помощи чернил и пера, ножа и палочки воска.
Крупо составлял петицию за петицией, обращаясь к императору, письмо за письмом, но так и не получил ответа.
Кастелян Пира печально покачал головой, когда пришел навестить старого друга:
– Что ты наделал? Неужели твое тщеславие не знает предела?
Крупо так ни в чем и не признался, и тогда Пира жестом кого-то подозвал. Человек вышел вперед.
Крупо никогда в жизни не испытывал такой боли. Ему сломали все пальцы, один за другим, а затем то, что от них осталось, а когда он потерял сознание, облили холодной водой, чтобы привести в чувство, и снова принялись мучить.
Он не вынес пыток и признался во всем, подписал все бумаги, которые Пира ему принес, причем кисточку держал зубами, потому что его пальцы стали мягкими, точно расплавленный воск.

Затем в камеру Крупо пришли три дворцовых стражника, и один поинтересовался:
– Ренга прислал нас убедиться, что ваше признание истинно. Он беспокоится, не проявил ли кастелян Пира чрезмерное рвение. Вас пытали?
Крупо поднял голову и опухшими глазами оглядел пришедших. Пиры со стражниками не было.
Наконец-то он получил возможность восстановить справедливость!
Крупо принялся быстро кивать, попытался что-то сказать, но не смог: люди Пиры выжгли ему язык горячей кочергой, – и тогда поднял руки, показывая, что ему пришлось пережить.
– Твое признание… оно было лживым, так?
Крупо потряс головой.
«Пира, жалкий раб, тебе это так просто с рук не сойдет».
Стражники ушли.

– Я переодел своих людей стражниками, чтобы устроить тебе проверку, – холодно сказал кастелян Пира. – Они выяснили, что твое признание не было искренним. Ты продолжаешь думать, что смотришь на оленя, а не на лошадь, но я говорю тебе, что это лошадь. Ты меня понимаешь?
Люди Пиры пытали его всю ночь, а утром пришли лучшие доктора, перевязали ему руки и наложили мазь на язык, накормили лечебным супом и смазали синяки травяной пастой. От каждого их прикосновения Крупо сжимался, опасаясь, что это очередная уловка Пиры, чтобы причинить ему новую боль.
В камеру Крупо снова пришли стражники.
– Император желает убедиться, что твое признание не было ложным. Тебя пытали?
Крупо покачал головой.
– Признание было истинным, так?
Крупо энергично закивал, принялся бормотать и хрипеть, всеми возможными способами показывая, что каждое произнесенное им слово правда. Да, он предал императора. Да, он желал ему смерти. Он очень, очень сожалеет о содеянном и заслужил наказание. Крупо надеялся, что на сей раз его оставят в покое.

Император Эриши с огромной печалью выслушал доклад капитана дворцовой стражи, потому что в глубине души отказывался верить, что регент действительно виновен, но капитан дворцовой стражи рассказал, что его люди навестили Крупо. Они разговаривали в пустой комнате, кастелян Пира при беседе не присутствовал, и узник подтвердил, что стражники, которые его допрашивали, пыток к нему не применяли. Его признание было искренним, он по-настоящему раскаялся.
Кастелян Пира пришел утешить расстроенного императора:
– Никогда не увидишь, что у человека на сердце, и не важно, насколько хорошо, как вам кажется, вы его знаете.
Император Эриши приказал вырезать из груди Крупо сердце и принести ему, чтобы посмотреть, какого оно цвета: красное, что свидетельствовало бы о верности, или черное, как знак предательства, – но когда сердце принесли, испугался и не глядя приказал скормить его собакам.

Кастелян Пира теперь получил еще и титул премьер-министра и сосредоточил все свое внимание на мятежниках. Наступит день, говорил он себе, когда мальчик-император будет умолять сохранить ему жизнь, когда он отберет империю у дома Ксаны, но сначала требовалось избавиться от мятежников.
Командовать армиями на расстоянии не казалось ему таким уж сложным делом: если Крупо сумел справиться с этой задачей, то и он сможет.

После падения Аму только три королевства Тиро продолжали мятеж: суровая Фаса на севере, за темными лесами Римы, имевшая десятитысячную армию; богатый Ган на востоке, также с армией в десять тысяч человек и единственным оставшимся в распоряжении восставших флотом, базировавшимся на острове Волчья Лапа, и исполненный боевого духа Кокру, на берегу реки Лиру, напротив позиций генерала Танно Намена.
Киндо Марана был невысокого мнения о слабом и беспринципном короле Шилуэ из королевства Фаса, да и короля Дало из Гана, остававшегося на Волчьей Лапе и забывшего о своем наследном праве на Гэджиру, на Большом острове, не считал достойным уважения. Марана планировал объединить свои силы с армией Намена и вместе выступить против Кокру, единственного королевства Тиро, представлявшего серьезную угрозу для империи.
Но прежде чем он успел начать реализацию своего плана, прибыл гонец из Безупречного города с новостью, что регент Крупо организовал предательский заговор и казнен. И новый премьер-министр Пира приказал всем имперским силам собраться и начать массовую атаку на Волчью Лапу.
– «Нужно сначала успокоить внешние острова, – прочитал гонец послание Горана Пиры. – И тогда Большой остров сам излечится от всех болезней».
Такая стратегия представлялась Маране неправильной, но он сдержался и не показал своего раздражения гонцу. Император и его новый премьер-министр, видимо, считали войну очередной игрой на макете империи в Большом зале для аудиенций. Да, он, конечно, маршал Ксаны, но в действительности всего лишь пешка, которую в соответствии со своими капризами переставляют с места на место те, кто занимает более высокое положение.
На мгновение он даже пожалел, что не поддался искушению красотой Кикоми.
Впрочем, эту возможность он упустил, и дорога предательства теперь для него всего лишь нечто из области фантазий. Он был слишком аккуратен, слишком предан порядку и представлениям о месте человека в жизни.
Марана вздохнул и издал новый приказ о размещении имперских сил. Армада и двадцать тысяч солдат должны отплыть на север, обогнуть Большой остров, минуя Фасу, и дальше направиться к Волчьей Лапе.
Одновременно Намену предписывалось оставить небольшой отряд у реки Лиру на границе леса Римы и с двадцатью тысячами солдат пройти через перевал Токо, мирную Гэджиру с ее великолепными городами-садами и рисовыми полями и встретиться с армадой в точке, где горы Шинанэ выходят к побережью. Оттуда империя пойдет в полномасштабное наступление на Волчью Лапу.

Глава 26
Обещание принцепса

Саруза, девятый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Король Туфи возмущенно кричал на собравшихся послов и правителей королевств Тиро. Его тошнило от того, как мелочно они себя вели. Дебаты растянулись на несколько месяцев, однако ни к какому решению они так и не пришли. Вместо того чтобы составить план совместного наступления на Пан, собравшиеся сановники грызлись из-за того, как станут делить добычу после будущей победы.
Рима и Аму прекратили свое существование, а Хаан так и не сумел освободиться от ига империи, даже временно. В данной ситуации империя могла спокойно завоевать все королевства Тиро, одно за другим, как это сделал Мапидэрэ десятилетия назад. Мятеж балансировал на краю пропасти.
«Идея равенства и независимости королевств Тиро звучит замечательно, – подумал Туфи, – но сейчас мы должны посмотреть правде в глаза».
– Все, дебаты окончены, – объявил король Туфи. – Я назначаю себя принцепсом.
В комнате воцарилось молчание: все были потрясены этим заявлением, потому что в королевствах Тиро не было принцепса уже не одну сотню лет, – однако протестовать никто не стал, по крайней мере открыто. В конце концов, Кокру имел в своем распоряжении самую большую армию и был единственным королевством, сумевшим одержать над империей победу на поле боя.
– Марана и Намен собираются направить все силы в наступление на Волчью Лапу, и мы должны отставить свои разногласия и помочь Гану. Фаса и Кокру выделят столько людей, сколько смогут, а вы, насколько это будет в ваших силах, обеспечите нашу армию всем необходимым: деньгами, оружием, разведкой. Все Шесть королевств должны вместе выступить против имперской армии и флота на Волчьей Лапе.
Слова насчет Шести королевств не были просто фигурой речи, потому что все королевства Тиро действительно могли помочь. Охваченные горечью поражения, с мечтой о мести, в Кокру пришли остатки армии Римы. Несколько кораблей Аму сумели спастись после сражения в проливе Аму и добрались до Сарузы вместе с королем Понадому и принцессой Кикоми, хотя, к сожалению, в воздушном корабле, на котором они бежали, после приземления загадочным образом возникла течь и его пришлось уничтожить. Богатые аристократы из побежденных королевств Тиро стекались в Сарузу, прихватив с собой национальные сокровища, чтобы использовать их на военные нужды.
Даже Хаан не остался в стороне. Король Косуги отправил Луана Цзиа с секретной миссией в Хаан, где тот сумел организовать тайное общество, состоявшее из недовольных молодых людей, готовых устроить империи разные неприятности в самом ее сердце.
– Если на Волчьей Лапе мы потерпим поражение, все острова Дара снова погрузятся в болото варварства и тирании, но в случае победы уничтожим последнюю надежду империи подчинить нас себе. Киндо Маране больше не удастся найти на Руи и Дасу новых солдат, готовых отдать жизнь за империю. Народ Ксаны пострадал от императора не меньше нашего. Мы поднимемся или утонем вместе, все как один.
Король Туфи не доверял послам и королям, у которых имелись собственные представления о том, что следует делать, поэтому, чтобы вдохновить людей на сражение, решил обратиться к ним напрямую.
– Если одержим победу, то пройдем по полям Гэджиры, через перевал Токо, и швырнем войну прямо к ногам императора в его дворце в Пане. Как принцепс, я объявляю, что тот, кто захватит императора Эриши, будь то граф или простой солдат, сядет на трон нового королевства Тиро, в которое войдут самые богатые районы Гэфики.
Собравшиеся на совет послы и короли без особого энтузиазма принялись аплодировать, но под взглядами маршала Фина Цзинду опомнились и стали хлопать гораздо громче.
Слова всегда становятся более убедительными, когда их поддерживают мечи.
Король Понадому пробормотал, что принцепс обещает отдать неизвестно кому земли, по праву принадлежащие Аму, но, понимая, что они с принцессой Кикоми пользуются милостью короля Туфи, постарался, чтобы его голос прозвучал как можно тише.

Дом, который сняла Джиа, находился за пределами Сарузы, в маленькой деревеньке, примостившейся на самом берегу. Это был летний коттедж, принадлежавший одной из благородных семей Кокру, для которой настали тяжелые времена. Дом не был шикарным, не привлекая к себе внимания, да и рента оказалась вполне приемлемой.
К востоку, за горизонтом, находились острова Туноа. Мата Цзинду некоторое время постоял на берегу, бросая осколки раковин и камешки в воду и размышляя, а потом, пригнувшись, вошел в дом Куни.
– Брат Куни и сестра Джиа! Надеюсь, я выбрал не слишком неподходящее время для визита?
Мата и Куни вернулись в Сарузу месяц назад, после того как стало ясно, что Марана и Намен не собираются атаковать Диму. Куни наслаждался ролью отца и мужа, а Мата вместе с дядей занялся армией Кокру. Впрочем, оба немного нервничали, дожидаясь, когда короли и послы договорятся о дальнейших действиях повстанцев.
– О, брат Мата! – воскликнул Куни, вместе с Джиа выйдя ему навстречу. – Для твоих визитов не бывает неподходящего времени – ты же член нашей семьи.
В этот момент Ото Крин принес поднос с чаем и угощением.
– Сколько раз нужно повторять, что ты не должен вести себя как слуга? – принялась отчитывать его Джиа. – Ты телохранитель Куни, а не лакей.
– Мне не трудно, госпожа Джиа, – сказал юноша, густо покраснев. – Я уговорил господина Гару взять меня сюда, пообещав, что буду полезным, стану защищать его и помогать вам по дому. Я на все готов ради господина Гару… и вас.
– Ты как ребенок прямо, который никак не повзрослеет, – улыбнулась Джиа. – Спасибо, Ото.
Смутившись еще больше, юноша неуклюже поклонился и вышел.
Куни и Джиа предложили Мате выпить чая, и все трое уселись на пол в позе геюпа. Джиа начала разливать чай, а Куни передал другу завернутого в пеленки ребенка. Не очень понимая, что нужно делать, Мата с опаской вытянул огромную ладонь, на которой малыш лежал словно большой кокосовый орех и с любопытством его разглядывал. Джиа и Куни расхохотались.
– У него твоя фигура, Куни, – заявил Мата, – но он гораздо симпатичнее.
– Ты слишком много времени проводишь с моим мужем, – улыбнулась Джиа. – Даже успел перенять его грубые шутки.
Пока они пили чай и ели бамбуковыми палочками сушеные кусочки манго и полоски вяленой трески, Мата рассказал Куни про заявление короля Туфи.
– Король Гэфики! – удивленно повторил Куни. – Это точно приведет в восторг солдат и офицеров.
– Даже не сомневайся.
– Брат, как можно оставаться таким спокойным? Разве ты не понимаешь, что король Туфи имел в виду тебя, когда давал свое обещание?
Мата ухмыльнулся:
– У нас много героев. И кто знает, кого боги осчастливят наградой?
Куни покачал головой:
– Не стоит так принижать собственные достоинства, надо сражаться за место под солнцем.
Мата рассмеялся, обрадовавшись такой вере друга и в то же время слегка смутившись.
– Сейчас я рассчитываю лишь на то, что король Туфи сделает меня главнокомандующим объединенной армии для сражения на Волчьей Лапе, чтобы мой дядя мог остаться в Сарузе: он заслужил отдых, да и король будет чувствовать себя спокойнее, зная, что находится под защитой маршала.
– Я поеду с тобой. Мы отличная пара.
Мате действительно нравилось сражаться вместе с Куни. Может, как воин он и не слишком умелый, зато прямо-таки кладезь идей.
Куни и Джиа обменялись заговорщическими взглядами, Джиа покраснела, а Куни наклонился к Мате и шепнул:
– Возможно, скоро на свет появится еще один маленький Гару.
– А вы тут, я смотрю, время зря не теряли. – Мата поднял чашку с чаем и отсалютовал счастливой паре.
– Мы, Гару, как одуванчики: размножаемся, не обращая внимания на погоду. – Куни ласково погладил Джиа по спине, а она обратила полный нежности взгляд на ребенка, которого передал ей Мата.
И пусть стены этого дома были голыми, всюду гуляли сквозняки, но Мата подумал, что здесь гораздо теплее, чем в каменных залах дворца короля Туфи, где полно роскошных гобеленов, а полчища слуг готовы исполнить любое твое желание.
Дети его никогда особо не интересовали, но в последнее время он частенько бывал в обществе принцессы Кикоми и в голове у него нет-нет да и появлялись не имевшие отношения к военной стратегии и тактике мысли.

Глава 27
Кикоми

Саруза, девятый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Пока армия готовилась выступить к Волчьей Лапе, Саруза полнилась сплетнями о принцессе Кикоми. Ослепительную красавицу часто видели в обществе молодого генерала Маты Цзинду. Выглядела пара потрясающе: Мата казался всем ожившим Фитовэо, а Кикоми была прекрасна, точно Тутутика. Лучшего союза и не придумаешь.
Мата никогда не считал себя способным на утонченные чувства, но, когда видел принцессу, сердце его начинало трепетать, дыхание прерывалось, совсем как в древних балладах, а когда смотрел в ее глаза, ему казалось, будто время остановилось, и хотелось лишь одного – сидеть вот так, рядом, и любоваться ее красотой.
Но больше всего Мате нравилось ее слушать. Кикоми говорила таким тихим голосом, что ему часто приходилось придвигаться поближе, чтобы разобрать слова, и тогда его окутывал цветочный запах – тропический, роскошный и пьянящий. Казалось, она ласкает его своим голосом, гладит лицо, перебирает волосы, нежно проникает в сердце.
Кикоми рассказывала о своем детстве на Арулуги, о том, как трудно быть принцессой, лишенной королевства. Она выросла в семье одного из преданных ее деду придворных, и, хотя мечтала считать себя дочерью богатого купца, как ее сестры, ей не давали забыть о тех обязанностях, которые накладывает королевская кровь.
Народ Аму продолжал считать ее своей принцессой, несмотря на то что у нее больше не было ни дворца, ни трона. Она танцевала в первом ряду во время больших праздников, утешала аристократов, которые сожалели об ушедшем величии королевства, и ходила в лучшие школы Мюнинга вместе с братьями и сестрами, где читала классические тексты на ано, училась петь и играть на кокосовой лютне. Титул принцессы она носила точно старый плащ, с которым связано множество сентиментальных воспоминаний: слишком потрепанный, чтобы согреть, но дорогой сердцу настолько, что невозможно выбросить.
Потом началось восстание, и за один день жизнь Кикоми изменилась так, что ей казалось, будто она попала в сказку. Министры ей кланялись, слуги со всеми почестями перенесли ее портшез во дворец Мюнинга, и все старые ритуалы и церемонии снова ожили. Вокруг нее выросла невидимая стена – титул принцессы не только давал огромные привилегии, но и давил тяжким грузом.
Мата прекрасно понимал, что она имела в виду, когда говорила про свои обязательства, про ушедшую древнюю славу и новые, трудноисполнимые мечты и надежды. Такое не дано понять тем, кто, как Куни Гару, родился в обычной семье и кого не лишали наследственного права. Для Маты Куни был братом, но Кикоми могла заглянуть в его сердце и увидеть, что он чувствует. Мата никогда не испытывал такой поразительной близости с другим живым существом, даже со своим дядей Фином.
– Ты похож на меня, – сказала Кикоми. – Всю жизнь тебе говорили, каким ты должен быть, рисовали образ, к которому тебе следовало стремиться. А ты когда-нибудь думал о том, чего хочешь сам? Только ты, обычный Мата, а не последний представитель клана Цзинду?
– До нынешнего момента нет.
Мата покачал головой и вернулся в реальность из мечтательного состояния, в которое обычно погружался рядом с Кикоми, поскольку оставался верен приличиям и пристойности и имел самые серьезные намерения. Прежде всего следовало познакомить ее с дядей, герцогом Туноа и маршалом Кокру, получить его благословение, а уже потом просить ее руки у короля Понадому.

Кикоми поднялась из позы глубокого джири, глядя, как высокая фигура Маты исчезает в конце коридора, и, закрыв дверь, прислонилась к ней, с выражением глубочайшей печали на лице. Кикоми скорбела о своей свободе и потере самой себя.
Глупец капитан Кано То думал, что причиной «чудесного» спасения их с королем стала его храбрость.
«Я заключила сделку».
Больше всего Кикоми причиняло боль то, что в Мате ей нравилось все: смущение, сдержанность, неловкость, искренняя, без прикрас, речь, открытое лицо, на котором были написаны все его чувства. Она даже оправдывала его недостатки: вспыльчивость, хрупкую гордость, чрезмерное чувство чести, – которые со временем могли превратиться в достоинства, в истинное благородство.
«Неужели он не видит фальши в моих улыбках? Неужели верит в мою искреннюю привязанность?»
Кикоми была не слишком хорошо знакома с искусством обольщения – по правде говоря, она всегда его презирала, и с Киндо Мараной поспешила, – но сейчас у нее все получалось просто замечательно. Причина была столь очевидной, что Кикоми всякий раз, когда она возникала в сознании, пыталась ее отрицать: ведь, возможно, она вовсе не притворялась. И от этого ей было только хуже.
Сжав руки в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, Кикоми подумала о горящем Аму и Мюнинге, об убитых солдатами империи горожанах и поняла, что не может открыть свое сердце Мате.
«Я заключила сделку».

Фин Цзинду всегда считал, что женщины отвлекают мужчину от серьезных дел. Время от времени, чтобы удовлетворить свои нужды, он спал с какой-нибудь служанкой, но никогда не позволял ни одной встать на пути его главной цели в жизни: восстановления чести клана Цзинду и славы Кокру, – однако принцесса Кикоми, приехавшая с племянником, отличалась от других женщин.
Сильная, точно молодое дерево джуджуба, она нисколько его не боялась, хотя он командовал войском и даже король Туфи прислушивался к его мнению во всем, что касалось войны. Принцесса без королевства, она вела себя с ним на равных.
Кикоми не просила его о защите ни взглядом, ни манерой держаться, как делали многие женщины, и от этого ему еще сильнее хотелось ее оберегать. А еще он отчаянно мечтал заключить ее в объятия.
Она говорила, как восхищается им, и с грустью – о жертвах, которые принесли юноши Арулуги. Многие женщины благородного происхождения, с которыми встречался Фин, были глупы и способны думать лишь о том, что находится внутри их будуаров, расписании балов и праздников. Принцесса же искренне плакала о тех, кто погиб в полном одиночестве, в холодных водах пролива Аму, потому что понимала, что заставляло мужчин идти в сражение в поисках славы, и знала, что их последние мысли перед смертью всегда были о матерях, женах, дочерях и сестрах. Принцесса Кикоми была достойна тех, кто за нее умер.
А еще – невероятно красива.

Кикоми скромно улыбнулась, хотя внутри у нее все кричало.
Маршал решил, что принцесса нуждается в защите, и очень удивился, когда она заговорила со знанием дела и здравомыслием о морском поражении Аму. Не укрылась от ее внимания и снисходительность, с какой он похвалил ее образованность, и усмешка, когда она выразила восхищение библиотекой Сарузы. Он не слишком внимательно слушал, когда она рассказывала о страданиях и тяжелом труде женщин, которые в доках Мюнинга готовили корабли к войне, но оживился, когда речь пошла про быт самих моряков.
Он совершенно искренне хотел сделать ей комплимент, когда заметил, что она совсем не похожа на глупых благородных девиц, и не сомневался, что ей это польстит: ведь именно такие мужчины, как он, превратили ее в символ и из-за них она оказалось в таком положении.
В определенном смысле это делало ее задачу проще. Она совершенно точно знала, что нужно сказать и сделать, и даже наслаждалась ролью идеала: ее ценность состояла в том, что она следовала за мужчинами как подсолнух за лучами солнца.
«Я заключила сделку».

«Что означают взгляды, которыми обмениваются Кикоми и Фин?» – подумал Мата. Почему она так опускает голову, а он прикасается к ее плечу? Возможно, таким образом дядя должен приветствовать невесту племянника?
Почему-то все трое избегали говорить о причине их встречи, и Мату это озадачивало. Никто не произнес ничего определенного или неуместного, но одновременно казалось, будто сказано очень многое.

«Уместно ли испытывать такие чувства к женщине столь молодой? – думал Фин. – Правильно ли вставать на пути племянника?» Он всегда считал Мату сыном, однако сейчас завидовал его юности, силе и явному преимуществу перед ним в претензии на ее руку. Это было несправедливо.
Однако Кикоми явно не имела ничего против его чувств: ее взгляды и вздохи говорили о многом. Так Фин думал, потому что видел: она ценит его зрелость и надежность чувств – результат прожитых лет. Мата молод, импульсивен и околдован ею точно щенок. И она это понимает. Но ей нужен состоявшийся зрелый мужчина, способный подарить долгую настоящую любовь.

Мата пригласил Куни в гости, и, когда молча наполнил кружки вином из сорго, Куни заметил, какой друг мрачный и подавленный. Усевшись возле бронзовой жаровни, где горел огонь, Куни, прежде чем заговорить, сделал глоток из своей кружки. Вино оказалось дешевым и таким крепким, что на глаза навернулись слезы.
Как и все остальные при дворе, он слышал сплетни про Кикоми, а потому тактично молчал.
– Он решил меня отослать, – заговорил наконец Мата, одним глотком осушил свою кружку и тут же закашлялся, стараясь скрыть слезы, навернувшиеся на глаза. – Он решил, что Паши Рома, этот дряхлый старик, самое место которому сидеть у ворот Сарузы, будет главнокомандующим в сражении на Волчьей Лапе, а мне доверено командовать только арьергардом. Через неделю я должен уехать из города, чтобы подготовить переправу через пролив Киши, так что основные силы даже не увижу. Мне выпала роль инспектора порта, а также я должен охранять перешеек Маджи на случай, если нам придется отступить.
Куни молча снова наполнил кружку Маты, давая возможность другу выговориться.
– Она сказала, что не станет выбирать между нами, поэтому он решил сделать это за нее и убрал меня с дороги. Так он показал, насколько велика его власть надо мной, унизил и лишил возможности прославиться в сражении. – Мата плюнул в огонь.
– Нехорошо так говорить, брат. Вы с маршалом два столба, на которых держится небо Кокру. Разногласия ваши точно термиты, разъедающие фундамент, как болезнь, которую следует излечить, чтобы здание не обрушилось нам на головы. Твой долг – полностью сосредоточиться на первостепенных задачах, потому что от тебя зависит жизнь других людей.
– Но не я ведь вор, не я украл у племянника женщину, Куни! Не я предал доверие. Он слабый старик, и всегда в его войнах сражался я. Возможно, пришла пора остановиться.
– Достаточно! Ты пьян и сам не понимаешь, что говоришь. Я отправлюсь вместе с тобой на перешеек Маджи. Забудь о неверной женщине. Она играла вашими чувствами, твоими и маршала, и не стоит твоего гнева.
– Не говори о ней плохо! – Мата вскочил и попытался ударить Куни, но споткнулся, и его кулак просвистел мимо.
Куни увернулся, а потом закинул могучую руку друга себе на плечо.
– Ладно, брат, больше я ничего не скажу про принцессу, хотя искренне жалею, что вы с ней встретились.

Куни не удалось отправиться вместе с Матой в поход. Кого Йелу прислал из Дзуди весть, что умерла мать Куни, и ему пришлось туда уехать для соблюдения траура в течение тридцати дней, как того требовал обычай. Он хотел было отложить траур до тех пор, пока не разрешится нынешний кризис, однако Мата, решительно покачав головой, заявил, что даже война не может отменить правила.
Джиа решила остаться в Сарузе, поскольку снова была беременна, а путешествовать с маленьким ребенком трудно, и Мата пообещал, что пришлет надежных людей для ее охраны.
Ото Крин тут же предложил свои услуги, и Куни согласился, потому что чувствовал себя спокойнее, оставляя Джиа на попечении верного человека, на которого она могла рассчитывать.
– Не очень хорошо, что в доме будет находиться мужчина, в то время как муж в отъезде, – возразила Джиа. – Мне, конечно, до сплетен нет никакого дела, но лучше все же не давать повода.
– Я могу находиться в доме на законных основаниях в качестве управляющего, – предложил Ото.
И хотя Джиа яростно протестовала, Куни решил, что так будет лучше.
– Спасибо, Ото, за то, что готов на все ради Джиа. Я не забуду твоей преданности.
Ото смущенно пробормотал слова благодарности.
Когда вопрос с Джиа был решен, Мата выделил пятьсот ветеранов из своей и Куни армий, чтобы сопровождали его в Дзуди, несмотря на то что большая часть людей Куни вошла в экспедиционный корпус, направлявшийся к Волчьей Лапе.
Куни поблагодарил его и начал готовиться к возвращению домой.
– Будь осторожен, брат. Думай только о победе над империей. Помни свою песню, посвященную нашему золотому братству. Я знаю, наступит день, когда я увижу, как ты, новый король Гэфики, триумфально шествуешь по Пану. Толпы людей станут приветствовать тебя, и их голоса унесутся к самому небу. И обещаю: скоро я буду рядом, а голос мой заглушит остальные.
Но Мата даже не обернулся, молча глядя куда-то вдаль.

– Даф, – позвал командир сотни, – собирайся. Ты возвращаешься с герцогом Гару в Дзуди.
Дафиро и Рато переглянулись, зевнули и направились было за вещами, но их остановил все тот же командир сотни:
– А ты куда, Рато? Едет только твой брат, а ты отправишься с нами к Волчьей Лапе.
– Но мы никогда не расстаемся, мы всегда вместе.
– Плохо ваше дело. Генерал Цзинду приказал выбрать пятьдесят человек из третьего полка, чтобы сопровождали господина Гару, и я выполняю его распоряжение. Так что едет только Даф.
Командир сотни, молодой и высокомерный, ехидно рассмеялся и принялся перебирать пальцами ожерелье из зубов акулы у себя на шее, как будто предлагал Дафу или Рату оспорить его решение.
– Говорил я тебе, что нам не следовало возвращаться в армию, – пробубнил Дафиро. – Может, сбежим?
– Я не стану нарушать приказ генерала Цзинду, – покачал головой Рато.
Братьям Миро ничего не оставалось, кроме как попрощаться.
– Это все потому, что они считают меня ленивым, – вздохнул Дафиро. – Теперь я жалею, что не трудился так же старательно, как ты. Проклятый ветер: от него у меня глаза слезятся.
Рато понимал, что ветер ни при чем – да и дул-то всего лишь легкий бриз, – поэтому попытался перевести все к шутке:
– Слушай, посмотри на это вот с какой стороны: если я не вернусь после сражения на Волчьей Лапе, тебе больше не придется обо мне заботиться, и ты сможешь жениться на симпатичной девушке, и наш род Миро продолжится. И вообще: кто знает – может, тебе повезет и ты поймаешь императора Эриши. От герцога Гару можно ждать чего угодно.
– Береги себя, слышишь? Не старайся лезть вперед, будь осмотрителен, а если дела пойдут плохо, убегай.

Ночью сияющий кратер ворчащей горы Кана был виден на многие мили вокруг.
– Что ты здесь делаешь, Тацзу из Гана, да еще под видом командира сотни? 
Раздался дикий смех, безнравственный и жестокий.
– Ты собираешься начать войну на моем острове, а мне нельзя немного порезвиться? 
– Я думал, ты не собирался вставать ни на какую сторону. 
– А кто говорит, что я это делаю? Я здесь, чтобы повеселиться. 
– Ты считаешь, что разлучить братьев – весело? 
– Смертные всегда разлучают племянника и дядю, жену и мужа. Я всего лишь внес немного случайности в их жизнь, и не более того. Каждому полезно время от времени почувствовать на себе руку Тацзу. 

Фин говорил себе, что поступил так, чтобы защитить Мату и Кикоми.
Мата вел себя все более и более неуравновешенно, и Кикоми боялась, как бы он и вовсе не слетел с катушек, если она откажет ему прямо и без обиняков. Фин же считал, что его долг вылечить Мату от безумной страсти и защитить хрупкую, слабую Кикоми, и предложил ей провести с ним ночь. На мгновение девушка замерла, а потом молча кивнула.
Кикоми постоянно подливала ему манговый ликер, и ее красота так идеально сочеталась с изысканным напитком, что Фин не мог остановиться и осушал чашу за чашей. Благодаря ей он снова почувствовал себя молодым, способным в одиночку победить целую империю. Да, теперь он уже не сомневался, что принял правильное решение: Кикоми принадлежит ему.
Он притянул ее к себе, она улыбнулась и смущенно подняла голову, подставляя губы для поцелуя.

Сквозь окно на сплетенные из травы циновки и кровать, где громко храпел Фин Цзинду, падал яркий серебряный свет луны. Принцесса Кикоми сидела на краю кровати, обнаженная, и, хотя ночь выдалась теплой, дрожала.
«Ты должна очаровать обоих Цзинду». Эти слова Киндо Мараны она вспоминала, наверное, уже в сотый раз.
«Фин и Мата Цзинду – душа и сердце военной мощи Кокру, но ты разлучишь дядю и племянника: станешь изображать любовь к обоим, пока ревность и подозрения не парализуют армию Кокру, а потом выберешь подходящий момент и убьешь одного из них, а мы с Наменом справимся с другим.
Так что, ваше королевское высочество, вы сделаете так, как я хочу, ну а если потерпите поражение, народ Аму заплатит за это высокую цену».
Кикоми молча встала с кровати и грациозно заскользила по полу, как ее учили на уроках танцев. Остановившись у складной ширмы в дальнем конце спальни, где лежала ее одежда, она достала из потайного кармана на поясе тонкий кинжал и с удовольствием ощутила прикосновение грубой рукояти к ладони.
«Этот кинжал называют „Шип крубена“. Как-то наемник из Гана попытался убить им императора Мапидэрэ, еще когда он носил имя короля Реона. Я оставлю его в твоей каюте. Шип вырезан из целого зуба крубена, поэтому, в отличие от другого оружия, сделанного из металла, ему не страшны магнитные двери или щупы, которые так любят короли Тиро, страдающие паранойей».
Кикоми прикоснулась к кончику кинжала пальцем, и на нем тут же появилась капля крови, похожая на черную жемчужину, блеснувшую в лунном свете. Стража маршала потребовала, чтобы она прошла по короткому коридору, выложенному камнем со свойствами естественного магнита, и при этом постоянно перед ней извинялись. Будь кинжал из металла, о ее намерениях стало бы мгновенно известно.
Марана все продумал на много шагов вперед.
Тихо, грациозно Кикоми скользнула назад, к кровати, и с горечью улыбнулась. Марана предоставил ей самой выбирать, и, пусть вариантов почти не было, она твердо решила сделать все правильно.
Кикоми много и напряженно думала. Мата хоть и моложе, но уже прекрасно осознает, на что способен. С другой стороны, Фин давно миновал свой расцвет. Если она убьет Мату, Фин может быстрее покатиться по наклонной, к неизбежному концу, но если убить Фина, то горячий Мата придет в такую ярость, будет охвачен такой жаждой мести, что империи придется иметь дело с чудовищем, ей же самой и созданным.
Кикоми надеялась, что ее решение продиктовано доводами рассудка и на него не повлияли ее истинные чувства к Мате.
Она посмотрела на лысеющую голову обнаженного Фина, на мускулы, уже начавшие расплываться. Как же она хотела, чтобы ей не пришлось этого делать; как жалела, что рождена принцессой, а не дочерью богатого купца! Привилегии и долг идут рука об руку, и иногда приходится выбирать – одна жизнь или благополучие целого острова.
– Мне очень жаль. Прости меня. Прости…
Она приподняла подбородок Фина, а когда он пошевелился во сне, вонзила кинжал в мягкую шею, потом, обхватив рукоять двумя руками, надавила сильнее, чтобы клинок вошел глубже. Во все стороны полетели брызги крови.
Фин проснулся, начал захлебываться собственной кровью и схватил ее за руки. В лунном свете Кикоми видела его глаза, широко раскрытые, похожие на чаши для вина, а в них удивление, боль, ярость. Он не мог говорить, но сжал ее руки так сильно, что она выронила кинжал и едва не вскрикнула от острой боли. Кикоми поняла, что он сломал ей запястья и теперь она не сможет покончить с собой, как собиралась.
– Я сделала это для народа Арулуги, – прошептала девушка. – Я заключила сделку. Прости меня…
Марана обещал, что народ Аму будет хранить ее имя в своих сердцах. Каждое новое поколение станет слагать песни о ее жертве и рассказывать о храбрости. Но заслужила ли она такое почитание? Да, она спасла народ Аму, но еще хладнокровно убила маршала Кокру и тем самым подвергла опасности мятеж и жизнь тысяч других людей. По правде говоря, Кикоми не слишком сожалела о том, что совершила: как для истинной дочери Аму, для нее остров и его жители всегда стояли на первом месте. Из двух страшных зол она выбрала меньшее.
Только вот как перенести встречу с Фином Цзинду и всеми, кто погибнет от меча Киндо Мараны, в загробной жизни? Значит, ей придется ожесточить свое сердце и научиться не обращать внимания на обвиняющие взгляды.
Тем временем движения Фина становились все медленнее и медленнее, он почти затих на кровати. Стоя в холодном лунном свете, Кикоми на мгновение отвлеклась от боли в сломанных запястьях, вдруг осознала, что произошло, и отчаянно задрожала, поняв наконец все коварство плана Мараны: если Ксана пощадит Аму в последующих войнах, а ее имя будут прославлять, Кокру заподозрит, что Аму и Ксана заключили союз, и совершенное ею убийство станет доказательством предательства Аму. И армия Маты уничтожит Мюнинг, прекрасный, хрупкий, парящий в воздухе город.
«Соблазнитель побеждает обманом, а не силой, шлюха использует свое тело, как колдун посох, а мыльный пузырь вполне может решить выставить себя напоказ, чтобы превратить сердца и умы тысяч в непобедимую силу».
Марана сыграл на ее тщеславии, на желании стать великой героиней, принести себя в жертву, чтобы остаться в памяти народа, однако ее слава приведет к бесконечной войне между Кокру и Аму и приговорит к гибели прекрасный остров.
У нее был только один путь помешать планам Мараны: чтобы спасти Аму, очернить память о себе.
Когда тело Фина перестало дергаться, Кикоми закричала:
– Я убила маршала Кокру! О, Киндо Марана, знай, что я сделала это ради тебя и из любви к тебе.
В коридоре послышался топот ног и звон мечей, который становился все ближе. Кикоми, спотыкаясь, добралась до кровати, где лежал Фин, и села.
– Марана, мой Марана! Лучше я буду твоей рабыней, чем принцессой Аму! – продолжала она вопить, в то время как в мозгу сформировалась четкая мысль: «Они меня зарубят мечами. Убьют – как шлюху маршала Ксаны, глупую курицу, ослепленную любовью настолько, что предала свой народ и мятеж. И такой меня запомнят, зато Аму будет в безопасности, Аму будет жить».
Она продолжала кричать до тех пор, пока мечи стражи не заставили ее замолчать.
«Мне правда очень жаль, сестренка!..»
И хотя соколы-мингены временами залетали на все острова Дара, с этого дня к Арулуги, дому Тутутики, младшей из богов, никогда не приближались.

Глава 28
План Луана Цзиа

Дзуди, десятый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
После того как нанес визит вежливости Фэсо Гару, Луан Цзиа зашел в поминальный зал, чтобы вознести молитву за упокой души госпожи Гару и зажечь свечу.
Он скакал без остановок из Хаана в Сарузу и дальше, в Дзуди. Большую часть пути, когда находился на территории, которую контролировала империя, он путешествовал по ночам и прятался днем, чтобы не попасться имперским шпионам. После стольких дней, проведенных в седле, и без того худой Луан Цзиа отощал так, что одежда, покрытая толстым слоем пыли и грязи, на нем болталась, а на осунувшемся лице лихорадочно горели глаза, выдавая крайнее возбуждение.

Смерть Нарэ наконец-то смягчила сердце Фэсо, и он отменил свой приказ не пускать сына в дом. Когда в комнату вошел Луан Цзиа, Куни – с ног до головы в белом, с лицом, перепачканным пеплом и грубой мешковиной на плечах, – встал, и они молча обнялись.
Потом Луан сел, выпрямив спину и согнув колени в позе мипа рари.
– Любовь матери – это самая крепкая нить в гобелене жизни. Мое сердце скорбит вместе с вашим, оплакивая потерю.
Вместо того чтобы ответить цветистой банальной фразой, как поступили бы большинство образованных людей, Куни просто сказал:
– Я доставил моей матери множество разочарований, но она все равно меня любила.
– Мне кажется, что радость, которую родителям дарят дети, сродни той, что человек испытывает, когда выпускает на свободу птицу. Осмелюсь предположить, что на долю госпожи Гару выпало много таких счастливых моментов, хотя ей и не суждено увидеть, как высоко вы взлетели.
Куни Гару склонил голову:
– Благодарю вас.
– Господин Гару, мы с вами еще не слишком хорошо знаем друг друга, однако я много о вас думал в те месяцы, что прошли после нашей встречи. Я считаю, что вы из числа тех немногих, кто однажды пройдет по нашему миру, точно великан, и кому выпадет честь поднять чашу с вином вместе с богами.
Куни легко рассмеялся:
– Даже несмотря на траур, мне льстят ваши слова.
– Я пришел не льстить вам, а предложить новые возможности.

Луан Цзиа находился в Хаане с тайной миссией: найти горячих молодых людей, готовых рискнуть жизнью и вести подрывную деятельность в самом сердце империи. Задание было трудным и не особо перспективным, но Луан взялся за него без возражений. Если любишь свою родину, то готов действовать даже при самой слабой надежде на успех и забываешь о расчете, осторожности и долгих размышлениях.
Однажды ночью он проснулся от шороха бумаги, сел и увидел в свете звезд, как переворачиваются сами собой страницы лежавшей на столе книги, которую ему дал старый рыбак на берегу моря. Луан подошел к столу и увидел, что книга открылась на новом разделе, которого он не замечал раньше. Прямо у него на глазах пустые страницы начали заполняться словами и картинками.
И вот уже перед его глазами возникла карта островов Дара, испещренная крошечными белыми и черными точками, которые, как он догадался, обозначали армии империи и мятежников, а под ней – длинный трактат.
Луан начал читать. Солнце встало, и село, и снова встало, а он все читал и читал, забыв о жажде и голоде.
Через три дня он наконец поднялся из-за стола, закрыл книгу и рассмеялся.
Трактат показал то, что он узнал за годы своих странствий по островам, как будто все, что копилось в голове, вылилось на страницы и оказалось в одном месте, приведенное в порядок и систематизированное. Новое видение уже знакомых вещей родило новую идею, и Луан понял, что вся его прошлая жизнь была лишь прологом к этому мгновению.
Пришла пора исполнить обещание, которое он дал отцу.

Сначала Луан Цзиа поделился своим планом с королем Косуги.
– Я старый человек, Луан, а так рисковать может лишь тот, кто еще не так много повидал в жизни и сумел сохранить веру в себя. Меня вполне устраивает статус гостя короля Туфи, великие подвиги, о которых ты мечтаешь, пусть совершают другие.
И Луан отправился к Мате Цзинду в Насу, что на перешейке Маджи, но генерал, все еще пребывавший в печали по поводу смерти своего дяди и принцессы Кикоми, отказывался принимать посетителей, и встретиться с ним не удалось.
Последней его надеждой стал Куни Гару. Пусть он не был воином и родился в простой семье, но Луан Цзиа почувствовал, что в глубине души Куни ждет, чтобы его уговорили, и готов рискнуть.

– Король Туфи обещал того, кто захватит императора Эриши, сделать правителем нового королевства Тиро.
Куни кивнул, подумав про Мату Цзинду: если кто и обладал отвагой и военным мастерством, чтобы войти в Пан, так это его друг.
– Танно Намен оставил в Пане совсем небольшой гарнизон, когда выступил к перевалу Токо, чтобы присоединиться к Маране у Волчьей Лапы. Он посчитал, что безопасность столицы вполне может обеспечить имперский флот, который контролирует реку Лиру и пролив Аму, в то время как все остальные силы империи сосредоточатся на Волчьей Лапе.
– Намен прав: на западном побережье Большого острова у нас нет флота, о котором стоило бы говорить.
– Флот – это не только корабли.
Куни вопросительно на него посмотрел.
Луан набросал свой план несколькими крупными мазками, стараясь говорить спокойно, ровным голосом, чтобы произвести впечатление человека нормального, полностью контролирующего свои слова, несмотря на то что его идея выглядела совершенно безумной.
– Чтобы одолеть шайку воров, – подвел он итог, – нужно захватить главаря, а чтобы убить громадного питона, требуется отрубить ему голову.
Куни некоторое время помолчал, наконец сказал:
– Смелый план. И чрезвычайно опасный.
Луан посмотрел ему в глаза:
– Господин Гару, сейчас вы должны сделать выбор: либо парить в вышине, точно сокол-минген, хотя возможно на пути к цели встретить смерть, либо провести жизнь в тишине и покое, подбирая зернышки риса, которые будут разбрасывать другие.
Куни слушал его с ничего не выражающим лицом, и Луан не смог понять, удалось ли ему расшевелить его тщеславие, – когда он обдумывал их разговор, самым трудным для него оказалось предсказать реакции Куни.
– Ваш друг господин Цзинду, вне всякого сомнения, придет к вам на помощь, но только позже; об этом плане до его реализации должно знать как можно меньше людей, иначе ничего не получится.
– И тогда мы оба станем королями, – заключил Куни, – братьями по оружию, которые разделят трон.
Луан кивнул:
– Тем более что это у вас прекрасно получается, как вы показали здесь, в Дзуди.
– Все это осуществимо лишь в том случае, если мне будет сопутствовать успех, – проговорил Куни с сомнением, помолчав немного, – но в вашем предложении нет ничего, кроме риска.
Луан был готов к такому повороту событий. В свою бытность игроком Куни сумел многого достигнуть, а успех в жизни нередко приводит к тому, что человек начинает иначе относиться к риску и перестает безоглядно бросаться в авантюры.
– А скажите-ка мне, что думает про ваш план Луто? – спросил Куни.
Луан твердо посмотрел ему в глаза.
– Мой отец был главным авгуром Луто, меня тоже считают мастером предсказаний, но открою вам правду, господин Гару: воля богов никогда не звучит однозначно. За всю свою жизнь я ни разу не получил знака, который невозможно было бы наделить самыми разными, иногда противоположными смыслами. Я всегда считал, что боги подобны ветрам или могучим течениям и оседлать их может только тот, кто готов помочь самому себе.
– Невежественный человек мог бы посчитать такие слова, прозвучавшие из уст сына предсказателя, святотатством, – улыбнувшись, заметил Куни.
– Так думают многие из тех, кто долго учился в Хаане. Ведь не случайно школы Гинпена, хотя и маленькие, выпустили в свет такое огромное количество математиков, философов и законников Дара: мы стремимся учитывать то, что нам известно, в противовес тому, чего не знаем.
– Прошу прощения за мое неискреннее удивление, – сказал Куни. – Я хотел вас проверить. Если бы вы пообещали помощь Луто в этом безумном плане, я бы понял, что вам нельзя доверять.
– Вы хороший актер, господин Гару, – рассмеялся Луан.
– Обучился этому мастерству в прошлой жизни, когда не всегда ладил с законом. Возможно, вам известно, что игроки делятся на два лагеря: одни поклоняются Луто, другие – Тацзу, а знаете почему?
– Те, кто выбрал Луто, – без колебаний начал Луан, – огромное значение придают мастерству в игре и считают, что, обладая достаточными знаниями и имея возможность произвести правильные расчеты, можно предсказать будущее; в то время как сторонники Тацзу выбирают случай и верят в то, что жизнь подобна его водоворотам, а будущее может принести как победы, так и разочарования.
– Я всегда поклонялся обоим богам, – признался Куни. – Поэтому, Луан, расскажите-ка мне еще раз о своем плане и знании, которое стоит за безумием.
Луан снова принялся приводить доводы в пользу задуманного, но уже с помощью детальных расчетов, карт и донесений разведчиков о передвижениях армии, а также характеристик командиров Ксаны. Куни внимательно слушал, время от времени задавая вопросы.
Закончив, Луан в отчаянии взглянул на выросшую перед ним гору бумаги. Теперь план и ему самому казался возмутительной, невозможной мечтой, а шансы на успех практически равными нулю. Заставив еще раз все объяснить, да еще максимально подробно, Куни показал таким образом, что его план невыполним.
– Простите, что заставил вас зря потратить время, – сказал Луан и начал собирать бумаги.
– Даже в картах, где главную роль играет мастерство, – проговорил Куни, – выигрыш не всегда гарантирован. В конце всегда появляется пропасть, которую невозможно преодолеть при помощи одних только знаний. И пусть ты просчитал все варианты, все равно приходится бросать камни, чтобы подпитать свою уверенность.
Мимолетный ветерок наполнил двор парящими зонтиками одуванчиков, и Куни повернулся, чтобы на них взглянуть.
Как жаль, что нет возможности воспользоваться жевательной травой, приготовленной Джиа, как тогда, в горах Эр-Ме, и что рядом нет Маты, как в те дни, когда они сражались вместе на городских стенах Дзуди. Сейчас решение ему предстояло принять самому.
«Неужели настал тот момент, когда подул ветер, которого я ждал всю свою жизнь? Неужели пришло время оторваться от дома и вознестись в небо?»
– Я всегда мечтал о приключении, – улыбнулся гостю Куни. – Возможно, пришло время?
Попрощавшись с духом матери и извинившись за то, что вынужден уехать так рано, Куни вместе в Луаном Гару отправился навстречу неизвестности.

Дафиро Миро зевнул и, взглянув на звезды, вздохнул. Он понятия не имел, куда они идут: знал только, что впереди бесконечные дни быстрого марша и ночи на жесткой земле. Важные господа никогда не ставили простых пехотинцев в известность о происходящем, и Дафиро привык, что их постоянно куда-то посылают, не потрудившись объяснить зачем. Однако гонцов в Сарузу и к королю Туфи никто не отправлял – Дафиро постарался подружиться с курьерами, понимая, что они, вроде усиков насекомого, обо всем узнают первыми. Очень интересно. Получалось, что господин Гару задумал нечто такое, о чем решил не говорить ни королю Туфи, ни генералу Цзинду, ни вообще кому бы то ни было.
Досу оставили следить за порядком в Дзуди, в то время как все советники герцога Гару покинули город вместе с ним. Значит, происходило что-то очень важное.
Жизнь Дафиро состояла из совсем простых вещей: еда, жалованье и бесконечная скука долгих переходов, иногда страх и всегда немыслимая усталость. Война хороша только для тех, кто командует армиями, однако если уж суждено быть солдатом, то господин Гару из тех, за кем стоит идти. Герцог старался не рисковать своими людьми без необходимости и, по мнению Дафиро, этим отличался от генерала Цзинду. Рат был помешан на беспримерной храбрости и подвигах Цзинду, но Дафиро считал, что генерал просто не боится смерти, да и вообще ничего не боится, а это, с его точки зрения, серьезный недостаток.
Пятьсот пеших солдат, замаскированных под купеческий караван, двигавшийся на юго-запад, ни разу не изменив направления, шагали по дороге, сопровождая обычные телеги. Герцог Гару ехал верхом на лошади впереди, и одни только боги знали, какова конечная цель этого путешествия.

По прибытии в портовый город Канфин отряд разбил за воротами лагерь, а новый советник господина Гару, загадочный Луан Цзиа, отправился один в доки.
Дафиро смотрел на городские стены и размышлял о странных поворотах судьбы. Больше года назад их с братом вели сюда, чтобы посадить на корабль и отправить в Пан, где их ждали кнуты, цепи и тяжелый, бесконечный труд на строительстве Мавзолея императора Мапидэрэ, но до Канфина они так и не добрались, потому что Хуно Крима и Дзапа Шигин навсегда изменили их жизнь.
И вот он наконец здесь. Но куда все же они направляются?
Имперский флот атаковал корабли у побережья Кокру, и мало кто осмеливался туда соваться, но людей можно заставить рисковать жизнью, если достаточно заплатить.
Всех пехотинцев господина Гару ночью погрузили на три торговых корабля, так что уснуть в темном грузовом трюме, плотно набитом солдатами, точно сушеной рыбой или рулонами ткани, было невозможно. Корабль швыряло на волнах, и все вокруг пропиталось вонью блевотины.
В ответ на их жалобы было обещано, что, когда выйдут в море, они смогут по очереди подниматься на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Дафиро попытался определить направление. Земли не было видно – значит двигались они не вдоль побережья. Может, их цель дикий Экофи, где среди буйства трав бродят слоны, а большая часть острова необитаема? А что, если герцог Гару собирается основать там новое поселение? Дафиро никогда не покидал Большой остров, так что ему было все интересно.
Но наблюдения за солнцем, которое всегда садилось справа от корабля, показали, что они все время плыли на юг.

– Земля!
Дафиро всмотрелся в девственный лес, подступавший к самому берегу, и понял, что они приплыли на остров Тан-Адю, во владения каннибалов, и схватился за рукоять меча. Зачем герцог Гару привез их сюда? Это совершенно неподходящее место для цивилизованных людей. В течение многих лет различные королевства Тиро предпринимали бессчетные попытки высадиться здесь и подчинить себе остров и всякий раз терпели поражение.
Корабли бросили якоря в мелкой бухте и, переправив людей на берег в шлюпках, развернулись и покинули остров.
Уже спустились сумерки, поэтому Кого Йелу и Мюн Сакри приказали разбить лагерь прямо на берегу. Луан Цзиа подошел к границе лагеря, подсвечивая себе фонариком, который работал на горячем воздухе, наполнил сухой травой мешочек, поджег и подбросил в воздух. Крошечная оранжевая точка поднялась в небо, и, пока не скрылась из вида, он наблюдал за ней, а в следующее мгновение принялся завывать – совсем как в тот далекий день, когда попытался убить императора Мапидэрэ. Ветер подхватил этот вопль и, точно волчий вой, унес в темный, пугающий лес.
Дафиро задрожал от страха.

Утром они обнаружили, что лагерь окружен сотнями воинов-адюан, мужчин с бронзовой кожей и светлыми волосами, которые, натянув тетиву луков и подняв вверх копья, равнодушно смотрели на застывших в напряжении солдат Кокру.
– Опустите оружие! – крикнул воинам Куни Гару Луан Цзиа. – И поднимите вверх руки.
Солдаты колебались, но герцог повторил приказ, и Дафиро вместе со всеми неохотно положил на землю меч, поднял руки и принялся разглядывать адюан, которые выглядели невероятно враждебно. Обнаженные тела и сложные татуировки – даже на лицах, отчего нельзя было разглядеть их выражение, – его пугали. Он еще не завтракал и определенно не хотел становиться чьим-то завтраком.
Адюане расступились, образовав проход, и по нему сквозь лес копий и стрел прошел старый воин с таким количеством татуировок, что его кожа казалась чернильно-черной.
Окинув взглядом герцога Гару, всех его советников, а затем каждого солдата в отдельности, он остановился на Луане Цзиа, и чернильные линии на его лице вдруг переместились, начали мерцать. Дафиро увидел белые зубы и с изумлением понял, что старик улыбается, а в следующее мгновение услышал его голос:
– Тору-ноки, ксинди шу’улу скулодоро номи?
– Номи, номи-уйя, Кайзен-то? – ответил Луан тоже с улыбкой.
Потом оба выступили вперед, прижали лоб ко лбу и обхватили друг друга за плечи.

Пока вождь Кайзен вел переговоры с Луаном Цзиа и Куни Гару, жители Кокру и Тан-Адю пытались познакомиться поближе.
Мюн Сакри пригласил одного из великанов адюан, которого звали Домудин, на состязание в рукопашном бою. Все собрались вокруг них и разложили на земле мелкие предметы в качестве ставок. Эти двое были подходящей парой. Домудин весил больше Мюна по меньшей мере фунтов на сорок, но годы сражений с грязными свиньями обеспечили бывшего мясника преимуществом в мастерстве. Когда он наконец положил Домудина на лопатки и тот прижал руки ладонями вниз к земле, показывая, что сдается, обе стороны разразились приветственными криками. Мюн помог Домудину подняться, и по кругу пошли чаши из кокосовой скорлупы, наполненные араком.
Дафиро выиграл кошель из шкуры акулы, от которого пришел в восторг, и тут же повесил на свой ремень, однако пожалел того, кто его проиграл, и протянул ему две медные монеты. Мужчина, чье имя было, как ему показалось, Хулуэн, кивнул и улыбнулся в ответ. Дафиро попытался выяснить, что означают его татуировки, и тот принялся объяснять с помощью рисунков на песке.
«Понятно: как всегда, про женщин», – подумал Дафиро, задумчиво глядя на картинки, нарисованные Хулуэном, потом взял палочку и тоже изобразил женскую фигуру, но с преувеличенно большой грудью и задом. Остальные собрались вокруг и, оценивая его мастерство, бросали на него восхищенные взгляды адюан.
«А для кучки каннибалов они вполне ничего себе ребята».
Подходило время обеда, и в лагерь пришли несколько женщин-адюанок, чтобы приготовить еду. Солдат Кокру самым суровым образом предупредили, чтобы вели себя пристойно, и они, раскрыв рты, молча смотрели на женщин, чьи тела были украшены татуировками, как у мужчин. Неожиданно Дафиро вспомнил про свой рисунок и с облегчением обнаружил, что Хулуэн незаметно стер его художества и от них не осталось и следа. Они переглянулись и громко расхохотались.
На обед они ели лепешки, мясо дикой свиньи, завернутое в банановые листья, и запеченные в яме с горячими камнями птичьи яйца и дары моря. Адюане не использовали никаких специй, только соль, но еда была свежей, хоть и непривычной, и очень вкусной. И все пили арак, который лился рекой.
После обеда, когда адюане устроили пляски, Мюн Сакри отвел Дафиро в сторону, к ним тут же присоединились еще несколько солдат, и спросил:
– Ты хорошо плаваешь, парень?
Дафиро кивнул. Они с Ратом много времени проводили на речушке, которая протекала через деревню Кайеса, а иногда в месяцы безделья после сбора урожая нанимались на рыбачьи лодки, плававшие вдоль побережья Кокру.
– Хорошо, а то герцог Гару человек сухопутный, да и я тоже. Завтра держись к нему поближе и не упускай из поля зрения ни на мгновение.
– Мы выходим в море?
Мюн кивнул, и в глазах у него заплясали веселые огоньки.
– После завтрашнего дня тебе будет что потом рассказать своим детям.

– Значит, ты хочешь сбросить тирана, большого вождя островов? – перевел Луан слова вождя Кайзена.
Куни кивнул.
– И ты станешь большим вождем вместо него?
Куни улыбнулся.
– Скорее всего, нет. Люди Дара любят свободу, и мы не хотим, чтобы большой вождь правил всеми нами. Но у нас, возможно, снова будет несколько больших вождей, так что одним из них и я могу стать.
– Это я понимаю. Здесь, на Тан-Адю, тоже много племен, и мы ни в коем случае не хотим подчиняться кому-то одному. – Вождь Кайзен прищурился. – Но ты сказал, что вы любите свободу. В таком случае мне странно, что люди Дара воюют с нами и хотят заставить нас следовать их обычаям.
– Не все жители Дара думают одинаково, так же как не вся рыба плывет в одну сторону.
Кайзен фыркнул:
– Что вы можете предложить нам за помощь?
– А чего хотят жители Тан-Адю?
– Если станешь одним из больших вождей, готов ли пообещать, что ты и другие навсегда оставите нас в покое? И ни один человек из Дара никогда не ступит на нашу землю?
Куни задумался. Многие годы мечта покорить Тан-Адю преследовала королей и герцогов Кокру, Аму и Гана. В разное время все они предпринимали попытки захватить остров. Даже император Мапидэрэ отправил сюда две экспедиции, но они потерпели поражение. Куни понимал, что адюане устали от бесконечных войн за свою независимость.
Луан Цзиа рассказывал ему, что король Кокру Санфэ, дед короля Туфи, однажды отправил армию из десяти тысяч солдат покорить Тан-Адю. Они сумели построить колонию, занимавшую площадь около пятидесяти миль, и попытались научить захваченных в плен адюан искусству письма, фермерству и ткачеству, рассчитывая, что, показав им преимущества цивилизации, сумеют убедить их прекратить сопротивление. Однако адюане, которые соглашались, что методы ведения хозяйства и инструменты Кокру позволяют им выращивать больше еды, греют тела в холодную погоду и позволяют передавать свою мудрость следующим поколениям гораздо более надежными способами, чем устные рассказы, категорически отказывались их принимать, даже под страхом смерти. Эти мужчины и женщины считали свободу истинным сокровищем.
– Я могу дать такое обещание, но оно будет не слишком много значить.
Лицо вождя Кайзена стало жестким, точно камень.
– Ты хочешь сказать, что твое слово ничего не стоит?
– Если я стану большим вождем, то смогу издавать законы и даже, возможно, сумею попытаться убедить других больших вождей последовать моему примеру, но на то, что все будут подчиняться необоснованным законам, рассчитывать не могу – разве что посажу всех несогласных в тюрьму. До тех пор пока Тан-Адю стоит на своем месте, люди Дара не оставят его в покое. Я не могу вырвать из их сердец желание увидеть то, чего они еще не видели.
– В таком случае разговаривать с тобой не имеет никакого смысла.
– Вождь Кайзен, я бы мог легко вам солгать, сказав то, что вы хотите услышать, но не стану. Вы можете поклясться, что ни один мальчишка на вашей земле никогда не думал о том, каково жить так, как живут на островах Дара: носить хорошую одежду, есть с фарфоровой посуды, ухаживать за женщинами, не похожими на тех, которых они видят каждый день? Вы можете поклясться, что ни одна девочка никогда не мечтала жить так, как живут женщины Дара: носить платья из шелка и яркого хлопка, петь, писать стихи, танцевать, иметь в мужьях человека, принадлежащего к другому народу и другой стране?
– В сердцах наших детей нет подобных глупостей.
– В таком случае вы совсем не знаете молодых людей, вождь Кайзен. Молодежь зачастую желает того, что старые презирают и чего боятся. Жажду нового, другой жизни, увиденной мимолетно, да и то лишь в легендах и сказаниях, у них нельзя отнять – если только вы не заключите в темницу их сердца и не заморозите умы. Только вы ведь говорите, что желаете Тан-Адю свободы.
Вождь Кайзен презрительно хмыкнул, но Куни видел, что он его понял.
– Я не могу запретить купцам останавливаться у ваших берегов – они всегда готовы рисковать, чтобы получить больше прибыли; не могу запретить капитанам судов поднимать паруса, чтобы добраться до Тан-Адю, если они считают, что увидеть земли, на которых не побывал ни один житель Дара, уже само по себе награда; я не могу запретить отправляться сюда и проповедникам, если они думают, что их долг – рассказать всем, что, по их мнению, хорошо и справедливо, и научить лучшей жизни.
Но зато я могу пообещать, что, если стану одним из больших вождей, не позволю своему народу насаждать здесь что-либо силой. И сделаю все, что смогу, чтобы уговорить других больших вождей поступить так же. Если люди Дара и придут сюда, то лишь затем, чтобы убеждать, а не заставлять. И до тех пор пока от ваших рук не пострадает ни один из гостей, армии Дара не станут вмешиваться, чтобы за них отомстить.
– Мягкое вторжение торговцев и проповедников может причинить нам гораздо более серьезный вред, чем оружие. Соблазн богатства, нового образа жизни и ваши фантастические земные блага могут оказаться губительными для тех, кто еще слишком молод, чтобы осознавать их опасность. Если вы отравите сердца наших детей, мы обречены. Я согласен с тобой: молодые часто желают того, что представляет для них опасность, потому что у них нет опыта. Многие мысли, посещавшие меня в молодости, теперь кажутся ужасными, а желания, поглощавшие тогда, вызывают стыд.
– Если свобода и образ жизни, который вы так цените, стоят любви, тогда завоевать сердца ваших детей вам будет гораздо проще, чем тем, кто придет с островов Дара. Но молодым нужно дать возможность выбирать: пусть проживут собственную жизнь так, будто это великий эксперимент. Они должны захотеть стать вами. И это единственная надежда для Тан-Адю.
Вождь Кайзен одним глотком осушил свою чашу с араком, швырнул ее на землю и рассмеялся:
– Тебе было бы проще соврать, Куни Гару, но если бы ты пообещал мне то, о чем я попросил, то я бы понял, что ты недостоин нашей помощи.
Проверка. Куни взглянул на Луана Цзиа, и они понимающе улыбнулись друг другу.
Даже после того, как Луан Цзиа ушел спать, Куни Гару и вождь Кайзен продолжали вместе пить до глубокой ночи, и в их глазах сияла радость встречи родственных душ.

Они вышли в море рано утром, еще до того, как встало солнце.
В выдолбленных из цельных стволов длинных каноэ адюан, которые на удивление уверенно и ровно держались на воде, сидело по тридцать человек. Дафиро еще не проснулся окончательно и не понимал, что происходит. Неужели они поплывут на веслах до самого Большого острова?
Через два часа непрерывной гребли небо на востоке стало цвета рыбьего брюха. Вождь Кайзен поднял руку, и каноэ замерли на месте, хотя солдатам Кокру казалось, что этот участок моря ничем не отличается от остальных. Вождь же достал длинный рог из китовой кости и, поместив один его конец под воду, подул в другой, издав неожиданно громкий звук, отозвавшийся в деревянных корпусах каноэ. Он напоминал песнь кита, печальную и одновременно величественную. Несколько адюан в других каноэ принялись отбивать ритм веслами по воде, аккомпанируя диковинной мелодии.
И вот, когда на восточном горизонте наконец появилось солнце, из воды, примерно в миле к востоку, поднялась огромная черная тень, по форме напоминавшая гладкий челнок из раковины, какими пользуются ткачи Гана, а еще через мгновение люди в каноэ услышали оглушительный рев расступающейся воды и увидели крубена, огромного однорогого чешуйчатого кита Дара, повелителя морей. Был он никак не меньше двухсот футов длиной, и рядом с ним слон казался бы крошечной мышкой; глаза его такие темные, что поглотили весь солнечный свет, походили на глубокие колодцы, а когда он выдохнул, в воздух на сто футов взлетел фонтан воды.
Возле каноэ начали появляться все новые и новые крубены: один, два, пять, десять. Лодочки раскачивались, и адюане с трудом удерживали их на плаву.
– Насколько я понимаю, прибыли наши корабли, – сказал Мюн Сакри, и только тут Дафиро сообразил, что даже не заметил, как у него отвисла челюсть.

Адюане подвели свои каноэ к огромным плавучим островам колышущейся плоти и сверкающей, точно броня, чешуи. Люди герцога Гару сидели совершенно неподвижно, до такой степени потрясенные увиденным, что не могли произнести ни слова.
Когда адюане взобрались по бокам громадных животных и прикрепили седла к чешуе на их спинах и по паре вожжей к векам, нависавшим над огромными глазами, Мюн рассказал Дафиро то, что узнал от Луана Цзиа.
Адюане верили, что крубены наделены таким же умом, как и люди, но долгая жизнь в бескрайнем океане, а не на крошечных участках суши, не имеет ничего общего с жизнью людей. У них имеется собственная цивилизации, такая же сложная и утонченная, как в любом из королевств Тиро, но их заботы и проблемы чужды человеческому сознанию, а чувства непонятны сердцам людей. Жители Дара, которые испытывали благоговение перед габаритами крубенов, восхищались ими издалека, но адюане за сотню поколений научились с ними разговаривать – в определенном смысле, – вот и попросили оказать их гостю, Куни Гару, небольшую услугу. Громадные рыбы обдумали просьбу и согласились выполнить, даже не попросив ничего взамен. Да и что могли им дать люди? Крубены ни в чем не нуждаются и помогут исключительно ради собственного удовольствия.
Прежде чем забраться на голову ведущему крубену и взять в руки вожжи, Дафиро отдал свой меч Хулуэну, который сидел в том же каноэ, и сказал:
– Подарок тебе, если мне не суждено пережить этот день.
Адюанин взял меч, взвесил в руке и протянул Дафиро свою боевую дубинку, толстый конец которой был утыкан обломками костей и острыми как бритва чешуйками камня, очень похожую на Кровавую Пасть – дубину Маты Цзинду.
Дафиро сжал подарок в руке, жалея, что брат сейчас его не видит. Рат наверняка не поверит ни единому его слову, так пусть хоть дубинка станет подтверждением его рассказа.
– Я назову тебя Зуб.
Конечно, к классическому ано это имело не слишком впечатляющее отношение, но в тот момент Дафиро Миро чувствовал себя настоящим героем из древних легенд.

Всякий раз, когда думал, что спит, Дафиро прикусывал язык, и боль говорила, что это не так; всякий раз, когда думал, что бодрствует, он оглядывался по сторонам, и то, что видел, представлялось ему невозможным и нереальным.
Прямо перед ним, точно нос громадного боевого корабля, высился рог длиной в двадцать футов, такой толстый у основания, что двое мужчин не смогли бы, объединив усилия, обхватить его руками. Кончик рога, острее наконечника копья, грозил смертью всякому, кто встанет у него на пути.
Ревущие волны ударяли в рог и облепленный ракушками лоб, наполняя воздух густым влажным туманом. Одежда Дафиро промокла, брызги не давали открыть глаза, и, куда бы он ни посмотрел, солнечный свет дробился на радуги, которые расцвечивали соленую дымку.
Волны расступались, окатывая тело громадного существа, и с того места, где сидел, Дафиро их даже не чувствовал – только мягкое и медленное движение огромного крубена, ровное, сильное скольжение четырехсот тонн мышц и сухожилий.
Седло крепилось к двум большим пластинам чешуи диаметром в фут; темно-синие, они мерцали, точно обсидиан под дождем, точно ночное небо после захода солнца. Такая же чешуя покрывала все сильное двухсотфутовое вздымающееся тело от самого лба и рога до хвоста с двойными плавниками размером никак не меньше пятидесяти футов. Они поднимались из воды и ударяли о поверхность с оглушительным ревом цунами.
Крепко обхватив Дафиро за талию, чтобы не свалиться со спины громадного кита, сзади сидел герцог Гару, тоже промокший до нитки. И хотя юноша чувствовал страх герцога, на лице его сияла такая широкая улыбка, какой ему еще не доводилось видеть.
– Разве ты не рад, что пошел со мной, парень? – крикнул Гару, когда Дафиро оглянулся.
Он кивнул и снова прикусил язык, дабы убедиться, что это не сон.
Они плыли на спине крубена в окружении еще двадцати громадных существ, переправлявших армию герцога Гару к проливу Аму, причем двигались к цели быстрее корабля, морского или воздушного, быстрее, чем любое создание человеческих рук.

Когда могучий флот крубенов приблизился к проливу Аму, всадники подняли красные флаги Кокру с двойными воронами. Для патрулирующего пролив имперского флота представшая картина показалась эпизодом из мифа, легенды или вовсе миражом. Огромный крубен – символ принцепса или императора, однако на спинах могучих животных сидели солдаты Кокру. Как такое было возможно?
Один из имперских кораблей слишком промедлил и не успел убраться с дороги, и крубен решил протаранить его рогом. Крепкий корпус из железного дерева и мачты треснули, точно ветки под ногами великана, и людей разбросало во все стороны, когда корабль превратился в миллион мелких обломков.

Крубены прибыли на Руи, один из островов, принадлежавших Ксане, подплыли к берегу и медленно, против часовой стрелки двинулись вдоль побережья.
Люди, сидевшие у них на спинах, размахивали флагами Кокру и кричали, что империя пала, Мата Цзинду уже вошел в Безупречный город и прямо сейчас предал дворец огню. Герцог Гару из Дзуди приплыл, чтобы потребовать сдачи Руи, а всякого, кто откажется, настигнет гнев повелителя морей.
Жители Руи стояли онемев при виде крубенов, доставивших к их берегам солдат Кокру. Никто никогда не слышал о том, что люди могли оседлать крубенов, и, уж конечно, никто не видел ничего подобного собственными глазами. Получалось, что боги встали на сторону мятежников.
Солдаты Ксаны держались в стороне, когда крубены подплыли к берегу, и их наездники спустились на землю, а когда огромные киты сдали назад, развернулись и поплыли прочь, стояли по стойке смирно, потом, когда герцог Гару под развевающимся кроваво-красным флагом Кокру торжественно прошел по улицам города, сложили оружие.
Куни Гару прибыл к горе Киджи, и инженеры и начальники работ распростерлись на земле, приветствуя покорителя Руи.
– Мы проделали долгий путь, – сказал Луан Цзиа и улыбнулся.
– Осталось совсем чуть-чуть, – тоже с улыбкой добавил Куни.
Затем пятьсот солдат Кокру поднялись в воздух на десяти больших воздушных кораблях и направились в сторону Большого острова и Пана.

Когда воздушные корабли пролетали над полями и городами Хаана и Гэфики, люди останавливались, поднимали головы, а потом возвращались к работе. Маршал Марана готовился разгромить мятежников у Волчьей Лапы, и новые воздушные корабли наверняка направлялись к нему в качестве подкрепления. Империя, вне всякого сомнения, победит – это знали все.
Корабли сбросили скорость, когда подлетели к Пану, и начали спускаться ко дворцу. Стража смотрела на них без особого интереса, решив, что, возможно, император захотел отправиться на одном из воздушных кораблей на фронт, чтобы лично посмотреть на мучительную смерть мятежников.
Куни и его войско приземлились посреди двора, на открытом пространстве перед Большим залом для аудиенций, где император Эриши проверял дворцовую стражу, а иногда играл в верховую охоту, загоняя животных, которых накачивали снотворным, чтобы они вели себя смирно и их было легко пристрелить.
– Оставь мне человек двадцать, – сказал Луан, – для охраны одного из воздушных кораблей. Если за час вам не удастся привести наш план в исполнение, пробивайтесь сюда с боем, и мы улетим.
– Ты всегда думаешь о худшем, даже когда успех совсем близок? – удивился Куни.
– Да, и это вполне разумно.
– Если бы ты не думал о возможности неудачи, может, твоя попытка убить Мапидэрэ и не провалилась бы. Из-за того что собирался бежать в Дзуди, ты не хотел слишком перегружать свою летательную машину. Ты мог бы взять более крупные снаряды или опуститься ниже, прежде чем их сбросить.
Луан стоял не шевелясь и обдумывал его слова.
– Благоразумие не всегда достоинство, – продолжал между тем Куни. – В молодости я много уделял времени азартным играм и могу с уверенностью сказать, что Тацзу веселее Луто. Когда делаешь ставку, получаешь гораздо больше удовольствия, если ничего не придерживаешь.
Луан рассмеялся:
– Тогда давай поставим вот на что: я буду сражаться сегодня рядом с тобой и никто не останется без дела.
Солдаты в доспехах быстро выскочили из воздушных кораблей и с Луаном и Куни во главе помчались к дворцу. Луан повел всех в обход главных дверей, сделанных из магнитного камня. Мапидэрэ панически боялся наемных убийц, и все, кто приходил встретиться с императором, не должны были иметь оружия. Ну а если кто-то все же случайно подходил к дворцу с оружием, магнитные двери вырывали его из рук.
Луан указал на боковую дверь, отведенную для личной стражи и слуг императора, и они пробежали прямо по макету островов в Большом зале для аудиенций, макету, который император Эриши с таким старанием строил. Во все стороны полетели брызги вина, и фонтаны перестали работать, когда солдаты Куни Гару раздавили ногами тонкие трубы, между делом, будто подумав об этом в последний момент, перед тем как углубиться во внутренние покои.
Дворцовая стража наконец проснулась и выскочила во двор, но опоздала: повсюду полыхал огонь и коридоры дворца заполнили стоны и крики умирающих.

Чтобы поиски были более эффективными, Луан и Куни разделили своих людей на два отряда. Луан взял на себя западное крыло, а Куни – восточное.
Дафиро Миро старался не отставать от герцога, ведь Мюн Сакри приказал ему охранять господина Гару. Вполне возможно, имелось в виду, что необходимо проследить за тем, чтобы герцог не свалился с крубена в море, поскольку не умел плавать, но Дафиро исполнял его распоряжение буквально и постоянно держался рядом с господином Гару.
Герцог не должен погибнуть, и солдаты сделают все, чтобы его спасти, если что-то пойдет не так. Значит, самое безопасное место в сражении – рядом с герцогом. Дафиро всегда отличался практичностью.
Они промчались по коридорам, следуя за каждым поворотом, разделяясь там, где они разветвлялись. Куни перехватил по дороге слугу и велел ему показывать дорогу, а Дафиро и его товарищи поджигали все, что попадалось на пути, стараясь создать как можно больше неразберихи и хаоса.
И вот они оказались в коридоре, который заканчивался массивной дверью из золота. Куни Гару толкнул ее, но она оказалась запертой изнутри. Тогда Дафиро и еще несколько солдат подняли тяжелую каменную статую Киджи, которую нашли в одном из альковов, и использовали ее как таран.
Бум, бум, бум!
Из-за двери послышались испуганные крики и отчаянный шепот: людям, находившимся внутри, было некуда бежать.
Бум, бум, бум!..
Из коридора донесся шум тяжелых шагов и бряцанье оружия. Солдаты Куни Гару поняли, что их обнаружила дворцовая стража и бросилась следом. Нескольким воинам пришлось выпустить статую, чтобы встретить стражников, в то время как остальные продолжали попытки выломать дверь.
Стражников было много, слишком много для горстки солдат, которых взял с собой Куни, и пусть дальше по коридору сквозь их строй к ним пытались пробиться Мюн Сакри, Тан Каруконо и Рин Кода со своими отрядами, они находились еще далеко.
Неожиданно дверь поддалась, и атакующие ввалились в громадную спальню, где на кровати плачущий мальчик пытался спрятаться под грудой одеял. Он был одет в шелковую тунику, расшитую фигурками крубенов, выпрыгивающих из воды.
Стоявший в изножье кровати старик, с застывшим выражением ликования и одновременно жалости на лице, повернулся к ворвавшимся в комнату воинам:
– Я премьер-министр Горан Пира. Будьте любезны, опустите оружие и выслушайте меня…
Дафиро, не теряя времени даром, размозжил ему череп одним ударом Зуба. Тот, кто пленит императора Эриши, независимо от социального положения, сядет на трон нового королевства Тиро, в которое войдут самые богатые районы Гэфики. Разумеется, юноша не рассчитывал в действительности стать королем, но не сомневался, что господин Гару щедро наградит его за то, что расчистил ему путь.
Но Куни оказался еще проворнее. Он одним прыжком вскочил на кровать, схватил мальчика и, выставив перед собой точно щит, приставил меч к его горлу.
– Немедленно прикажи страже сложить оружие! – Для пущей убедительности Куни провел по шее Эриши кончиком клинка, и на бледной коже появилась тонкая полоска крови.
– Прекратите! Остановитесь! – в истерике завопил император с лицом, мокрым от слез и соплей.
Стражники мгновение колебались, не решаясь выполнить приказ.
«Жаль, что мальчишка не находился на ближней половине кровати, – с досадой подумал Дафиро. – Ну ладно, Даф, все равно тебе не удастся обставить герцога – мозгов не хватит».
– Если не заставишь их остановиться, я разобью тебе башку, как этому старому трусу! – Дафиро помахал Зубом перед носом мальчика.
Но тот был так напуган, что не мог произнести ни слова. В комнате повисла гробовая тишина, так что тонкая струйка, стекавшая на мраморный пол, произвела впечатление водопада.
Император Эриши обмочился.
И стражники выронили мечи из рук.

Глава 29
Битва на Волчьей Лапе

Волчья Лапа, десятый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Остров Волчья Лапа находился на противоположной от перешейка Итанти стороне пролива Киши. На северном и восточном берегах преобладали островерхие скалы, нависавшие над бескрайним океаном, и безопасных гаваней здесь было не много, зато западный и южный берега, выходившие к каналу, полого спускались к воде, предлагая мореплавателям множество уютных мест, где можно бросить якорь. Тут было сердце старого Гана, который, кроме Волчьей Лапы, также претендовал на богатые пойменные земли и оживленные города Гэджиры на Большом острове.
Самым крупным портом Волчьей Лапы была Тоадза, Порт-Который-Никогда-Не-Спит и столица старого Гана. Глубокие воды Тоадзы, которые укрывали южный берег острова и согревались теплыми подземными течениями, никогда не замерзали, даже в середине зимы.
Отсюда бесстрашные купцы Гана отплывали ко всем островам Дара и здесь создали морскую торговую сеть, какой не было ни в одном королевстве Тиро. Во всех крупных портовых городах Дара имелись кварталы, где жили купцы и моряки, мгновенно узнаваемые по акценту Гана, про который ученые, презиравшие наживу и барыши, говорили, что в нем «слышится звон монет».
Купцы Гана только улыбались, считая это комплиментом. Пусть высоколобый Хаан продолжает философствовать, а соблазнительное Аму держится за свою изысканность и утонченность – народ Гана знает, что только золото дает человеку уверенность и власть.

Плавание по проливу Киши было всегда делом опасным из-за бога Тацзу. Поговаривали, что он является в виде водоворота шириной десять миль, затягивает в бездонную пропасть все, что окажется поблизости, и носится вдоль канала, точно обиженный ребенок по комнате. Никому еще не удалось разгадать схему его передвижений, поскольку он так же своенравен и непостоянен, как сам Тацзу, легендарный мошенник и бродяга. Тому, кто попал в водоворот, уже не суждено спастись, и за многие годы бесчисленные корабли – одни с сокровищами, другие с людьми – были принесены в жертву, чтобы утолить голод ненасытного бога.
Единственный безопасный водный путь на Волчью Лапу, доступный целый год, огибал пролив по большой дуге и подходил к острову с юга. Это означало, что большинство здешних портов, кроме Тоадзы, не годилось для кораблей дальнего плавания, хотя некоторые безрассудные моряки, которых привлекали более короткие маршруты и быстрая прибыль, случалось, рисковали заходить в пролив, бросив вызов Тацзу. Иногда им даже удавалось добраться до гаваней.

Мата Цзинду сидел, погрузившись в размышления, в своем лагере в Насу, на восточном побережье перешейка Маджи. Предательство Кикоми привело его в ярость, а потом все чувства исчезли, оставив лишь равнодушное спокойствие, – так воды пролива Киши, после того как по ним промчался бог Тацзу, усеивают обломки погибших кораблей, а на дне поселяется смерть.
Он винил за глупость себя и дядю. Они пали жертвой женщины, ослепленной любовью.
Как она могла восстать против своего благородного происхождения? Как могла забыть о долге перед своим народом? Аму нуждалось в вожде, который дал был ему силу выступить против империи, однако Кикоми по собственной воле стала убийцей для Киндо Мараны, потому что влюбилась в него.
Когда Мата думал о том, что она совершила, от ярости у него начинали дрожать руки и он не сомневался, что собственноручно задушил бы ее, будь она еще жива, однако не мог не признаться самому себе, что, несмотря на фальшь ее слов и чувств, скучал по ней. Он сам, добровольно, вынул из потаенных глубин своего сердца нечто очень ценное и отдал ей, но она разорвала его на части и разбросала по ветру, и теперь оно исчезло навсегда. Мата не хотел, чтобы эти чувства вернулись, и желал лишь одного – снова вручить их ей, а потом еще раз и еще.
Одновременно его наполняло и мучило чувство вины от того, как он вел себя по отношению к дяде. Фин был единственным оставшимся в живых членом семьи Маты, почти отцом: познакомил с великим прошлым клана Цзинду и подарил силу, которая заставила его мечтать о повторении великих военных подвигов своих предков. Мата всегда равнялся на Фина Цзинду, а его мнение о долге и чести ценил превыше всего. Фин был последним звеном, связывавшим Мату с прошлым, и самым доверенным проводником в будущее, однако с появлением Кикоми он был почти готов вступить с дядей в схватку, точно безумец или жалкий крестьянин, пожираемый ревностью.
Стыд так сильно давил на совесть Маты, что он даже головы не мог поднять и мечтал лишь об одном – искупить свою вину на поле боя, смыть стыд кровью и славой.
После смерти Фина Мата стал герцогом Туноа и последним представителем гордого клана Цзинду. Он ожидал, что теперь получит звание маршала Кокру и возглавит битву на Волчьей Лапе, однако дни шли, но ни король Туфи, ни генерал Рома, главнокомандующий армией, не посылали за ним, чтобы предложить место, достойное его высокого положения.
Он по-прежнему оставался командиром арьергарда численностью две тысячи человек и сидел в Насу. В его задачу входило обеспечение отступления мятежников, если не сумеют одержать победу над сильной армией императора.
Мата считал молчание Тоадзы и Сарузы оскорблением, чем-то вроде наказания, поэтому постоянно пребывал в мрачном настроении, пил и предавался невеселым мыслям.
Тэка Кимо, теперь исполнявший роль его помощника, приходил каждый час и сообщал новости о ситуации на Волчьей Лапе, но Мата его почти не слушал.

Торулу Перинг, советник и специалист по тактическим вопросам армии мятежников, вошел в зал для совещаний и сразу понял: что-то произошло. Генерал Паши Рома, главнокомандующий объединенными силами повстанцев на Волчьей Лапе, смотрел на лежавший перед ним доклад разведчиков, хмурился и нервно постукивал по нему пальцами.
Перинг решил сразу перейти к делу.
– Плохие новости с островов Огэ?
Рома вздрогнул и поднял голову:
– Кошмарные.
– Сколько кораблей мы потеряли?
– Почти все. Только двум удалось вернуться назад.
Перинг вздохнул. Рома приказал флоту мятежников перехватить имперскую армаду около островов Огэ, архипелага, расположенного к северу от Волчьей Лапы, предположительно возникшего из капель пота бога Руфидзо. Перинг категорически возражал против плана Ромы.
Старый учитель классической литературы, поражавший короля Туфи и Фина Цзинду знанием древних книг по военной стратегии – большинство из которых после Завоевания император Мапидэрэ приказал сжечь, – Перинг начал свою карьеру в качестве купца, путешествовавшего между Большим островом и Волчьей Лапой, великолепно знал море и разбирался в сложностях сражений на воде.
Рома, который до Завоевания служил в армии Кокру в подразделении логистики и снабжения, до сражения у Сарузы никогда не участвовал в военных действиях. Посчитав острова Огэ воротами к Волчьей Лапе, он решил, что жалкий сборный флот мятежников сможет спрятаться среди крошечных островков, чтобы ввести неприятеля в заблуждение на предмет своей численности, а потом неожиданно напасть на имперскую армаду. Так солдаты атакующей армии, обманувшись видом незащищенных стен, подходят к ним слишком близко, и тут их встречают дождь стрел и ведра с кипящим маслом.
Но Перинг знал, что прятать корабли совсем не то же самое, что прятать людей. Без поддержки с воздуха морская засада невозможна, а у Мараны воздушные корабли как раз имелись. Впрочем, сейчас не самое подходящее время говорить: «А я вас предупреждал».
– Прямо сейчас армада огибает восточный берег Волчьей Лапы, чтобы атаковать Тоадзу, – мрачно проговорил Рома. – Нам конец!
– У нас осталась половина флота, который находится в гавани Тоадзы, – напомнил Перинг. – Если мы будем держать корабли у берега, их смогут поддерживать батареи катапульт и баллист, а на мелководье, да еще с подводными рифами, у более крупных и глубоко сидящих кораблей армады, возникнут сложности с маневрированием.
– У Мараны есть воздушные корабли, так что все эти трюки нам не помогут! – рявкнул Рома.
Перинг с трудом сдержал желание схватить его за ворот и хорошенько встряхнуть. Старый генерал быстро перешел из одного состояния в другое – от излишней самоуверенности к отчаянию. До сего момента он игнорировал воздушные корабли и их силу, но теперь считал неуязвимыми.
Стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, Перинг сказал:
– Воздушные корабли бывают весьма полезными, но их можно победить. Флоты Шести королевств разработали специальные методы борьбы с ними. Например, на палубах наших кораблей натягивается защитная броня из сыромятной кожи, плотно, как на барабане, и тогда снаряды со смолой, которые сбрасывают вражеские воздушные корабли, отскакивают от поверхности, никому не причинив вреда.
Рома наградил Перинга скептическим взглядом:
– Но это не помешает им забросать своими снарядами Тоадзу. Вряд ли мы сможем защитить таким способом целый город.
– Даже если они попытаются, это будет недолго. У них ограниченное количество снарядов на борту, а несколько рейдов не причинят серьезного урона.
– Но если они сосредоточат все свои силы на дворце, король Дало потеряет желание сражаться.
– Это правда. Но у меня есть план, как справиться с воздушными кораблями.

Имперская армада подошла к южному берегу Волчьей Лапы.
В последовавшем за этим сражении в гавани Тоадзы корабли повстанцев при поддержке наземных батарей сумели продержаться три дня против постоянных атак с воздуха и моря, потопив шесть линейных кораблей противника.
Как и предсказывал Рома, Киндо Марана изменил тактику и приказал начать обстрел Тоадзы, сосредоточив все усилия на дворце Дало.
Когда воздушные корабли приблизились к Тоадзе, в воздух над городом поднялись тысячи фонариков из бамбука и бумаги.
– Вы видели что-нибудь подобное раньше? – спросил Марана командира «Духа Киджи», своего флагманского корабля.
Тот лишь покачал головой.
– Думаю, нужно отдать приказ флоту постараться их избегать.
– Но их слишком много, мы не сможем маневрировать между ними. Кроме того, они очень маленькие, и я сомневаюсь, что крошечное пламя внутри причинит вред нашим кораблям.
Исключительно из соображений осторожности Марана приказал «Духу Киджи» остановиться, в то время как другие корабли продолжали наступление, и тут услышал звук взрыва, а за ним еще сотню таких же. Яркие вспышки света окутали корпусы воздушных кораблей, и залитое солнечным сиянием пространство между ними наполнилось искрами от взрывающихся фонарей.
– Отступаем! Общее отступление! – закричал Марана, и его офицеры, находившиеся в гондоле, принялись отчаянно размахивать сигнальными флагами.
Но было уже поздно. Весла нескольких больших воздушных кораблей повисли, став совершенно бесполезными, когда гребцов настигла шрапнель; другие начали терять высоту, поскольку мешки с газом были пробиты и огонь быстро поглощал корпусы и гондолы.
Фонари были изобретением Перинга. Он собрал весь порох для фейерверков, который смог найти на королевских складах – его берегли для важных церемоний и празднования Нового года, – и приказал набить им вместе с острыми металлическими обрезками бамбуковые трубки, чтобы увеличить их смертоносную силу. Снаряды прикрепили к воздушным фонарикам, покрытым толстым слоем липкой сосновой смолы, с медленно горящим запалом.
«Духу Киджи» удалось отойти от туч смертоносных фонариков на безопасное расстояние, за ним медленно тянулись и остальные корабли, сумевшие спастись. Всего погибло четыре имперских корабля, два других потеряли такое количество газа, что едва держались в воздухе, и теперь их можно было использовать лишь как запасные контейнеры для газа.
Маршал Марана, хоть и считал, что имперская армада может одержать верх – ведь запас пороха, имевшегося в распоряжении мятежников, должен был подойти к концу, – все же понимал, что цена победы слишком высока, и потому решил отвести корабли от Тоадзы.
Тоадза праздновала победу точно одержимая, Торулу Перинга превозносили до небес, называя спасителем Волчьей Лапы, великим тактиком, воплощением Луто среди смертных, однако преследовать отступающую армаду Рома отказался, заявив, что оставшиеся корабли мятежной армии будут стоять в гавани. Несмотря на победу, мощь имперской армады произвела на Рому сильное впечатление, поэтому ему хотелось иметь в своем распоряжении достаточно кораблей, чтобы вывезти с Волчьей Лапы армию повстанцев, если до этого дойдет.

Генерал Паши Рома собрал командиров и советников мятежных армий.
– Полагаю, теперь Марана намеревается высадиться на северном берегу Волчьей Лапы, который защищен не так, как наш, а затем подойти к Тоадзе по суше. Ваше мнение?
Командиры из разных королевств Тиро начали переглядываться, но никто не произнес ни слова.
Торулу Перинг окинул их презрительным взглядом. Эти люди не хотели высказывать свое мнение, потому что считали данный военный совет своего рода политической игрой, соперничеством за лучшее положение. Того, кто заговорит первым, вне всякого сомнения, остальные начнут критиковать, и если он не сможет предложить безупречный план, то королевство, которое представляет, потеряет лицо.
Перинг выступил вперед:
– На северном берегу Волчьей Лапы нет хороших гаваней, он малонаселен, поэтому Маране придется высаживать своих солдат с помощью маленьких транспортных средств, уязвимых для военных кораблей. Стандартная тактика в таких случаях – военное сражение с целью предотвратить высадку.
Кое-кто из советников попытался ему возразить, но Перинг поднял руку, призывая к молчанию.
– Однако, поскольку там нет батарей и прибрежных фортов, наши корабли не смогут оказать достойное сопротивление имперской армаде на море.
– Совершенно верно, – кивнул Рома. – Похоже, у нас нет возможности остановить армаду.
Перинг покачал головой:
– Да, некоторые пути для нас закрыты, но это вовсе не означает, что нет других, причем ничуть не хуже. Я предлагаю отойти от береговой линии и сразиться с ними на суше. Кстати, таков был план короля Туфи с самого начала.
– Отдать имперцам берег! – взревел Хиу Нокано, командир из Гана. – Кто дал вам, представителю Кокру, право распоряжаться нашими территориями?
– Кроме того, армия Киндо Мараны насчитывает двадцать тысяч солдат, и в самое ближайшее время здесь появится Намен с подкреплением, – сказал Ови Ати, командир объединенной армии Фасы. – Они катастрофически превосходят нас численностью. Мастер Перинг, вы выиграли воздушное и морское сражения в гавани Тоадза, но это не значит, что вам все известно про войну на суше. Позволить неприятелю высадиться – непростое решение, и его нельзя принимать необдуманно. Стратегии, которые описываются в книгах, имеют весьма отдаленное отношение к реальности.
Перинг выслушал эту тираду с улыбкой, поскольку был готов к подобным театральным выступлениям и возмущению: если люди не имеют ни собственного мнения, ни идей, то с удовольствием принимаются топтать и громить любые предложения.
– Я не говорю, что мы позволим им высадиться там, где пожелают, – продолжил он терпеливо. – Мы разместим наши армии вдоль северного и восточного берегов, но оставим Большой Палец открытым.
Название Большой Палец носил самый северный мыс Волчьей Лапы, отступавший от основной части острова.
– Но Большой Палец достаточно велик, так что там могла бы с комфортом разместиться вся армия Мараны, – возразил Паши Рома. – Зачем предоставлять им такое хорошее место для лагеря?
– В этом как раз и состоит моя идея, генерал. Большой Палец покажется Маране прекрасным местом для высадки, а если мы оставим его незащищенным, он не удержится от соблазна и заглотит наживку. Но покинуть Большой Палец можно только по перешейку, который нейтрализует преимущество Мараны в численности и заставит обе стороны сражаться на узком участке суши. Если мы расставим наши силы в несколько рубежей, холмы перешейка станут непроходимыми. Большой Палец превратится для Мараны и Намена в ловушку, и мы будем удерживать их войска, пока нужда в припасах – у них ведь большая армия, а значит, это произойдет достаточно быстро – не заставит их отступить.

Как и предсказывал Перинг, Марана высадился на Большом Пальце. К этому времени двадцать тысяч ветеранов Намена прошли через Большой остров к подножию гор Шинанэ на побережье. Транспортные корабли Мараны трудились день и ночь, чтобы доставить всех на Большой Палец. В дополнение к двадцати тысячам свежих рекрутов, изначально прибывших сюда на кораблях армады, там собралось сорок тысяч солдат империи, готовых пойти в наступление.
Среди холмов на перешейке к югу от них, за мощными защитными укреплениями, окопались десять тысяч воинов Кокру. Фаса прислала пять тысяч солдат, и они заняли позиции за войском Кокру в качестве второй линии обороны. Остатки объединенной армии, представители Гана, Римы и других королевств Тиро занимали последний рубеж у Тоадзы, столицы Гана.

– Чего они ждут? – спросил генерал Рома у своих советников. – Прошел месяц с тех пор, как Марана и Намен высадились на Большом Пальце, но они сидят в своем лагере, день за днем, и ничего не делают, только поглощают провизию.
И снова ему ответил Торулу Перинг:
– Линии снабжения Мараны очень длинные, и его солдаты сражаются далеко от дома. Ему нет никакого смысла ждать, если только он не придумал какую-то уловку, что весьма для него характерно. Нам не следует больше терять время: мы должны атаковать первыми и загнать его обратно в море.
Однако Рома, будучи весьма и весьма осторожным, предпочитал реагировать, а не действовать. Карьеру он сделал в подразделении материально-технического обеспечения и логистики и был скорее инженером, а не солдатом. Он руководил восстановлением стен Сарузы, отвечал за состояние дамб на реке Лиру, строил надежные мосты и удобные дороги для армии Кокру, а после Завоевания для имперских гарнизонов. Иными словами, совершенно не разбирался в причудливых законах и сложностях ведения военных действий.
Он мог часами обдумывать сложившуюся ситуацию, спрашивать мнение каждого советника, затем задавать те же вопросы еще раз, и так до бесконечности. Часы превращались в дни, потом в недели.
Трижды он почти готов был отдать приказ атаковать имперский лагерь, но всякий раз передумывал.
Рома продолжал ждать.

Тайный посланник Мараны сообщил королю Фасы Шилуэ, что император понимает: мятеж главным образом дело рук Кокру. Фасу и другие королевства Тиро либо вынудили к нему присоединиться, либо в худшем случае они вступили в ряды повстанцев на вторых ролях.
Император согласился обдумать возможность предоставления Фасе некоторой автономности после неминуемого поражения мятежников, если армия Фасы останется в стороне и не примет участия в сражении на Волчьей Лапе.
– Почему юноши Фасы должны умирать за Ган и Кокру? – прошептал посланник Мараны королю Шилуэ. – Представляете, даже сейчас Ган утверждает, что острова Огэ принадлежат им, а не Фасе. Если вы примете предложение императора, он поддержит притязания Фасы, когда сражение будет закончено.
Король Шилуэ, погрузившись в глубокие раздумья, кивнул.

Король Гана Дало встретился за воротами Тоадзы с тайным посланником Мараны. Переодевшись купцами, они сидели на дешевом постоялом дворе, подальше от глаз шпионов генерала Ромы, пили сливовое вино и ели жареные кальмары, макая кусочки в острый перечный соус.
– Ваше величество, позвольте мне говорить прямо. Кокру уже оккупировал вашу страну и, хотя предстоящее сражение будет проходить на территории Гана, располагает самой большой армией на Волчьей Лапе, во главе которой стоит генерал Рома.
Даже если мятежникам удастся совершить невозможное и они одержат победу в предстоящем сражении над гораздо более сильной имперской армией, вы можете представить, что Рома или Туфи добровольно покинут Волчью Лапу? Легко пригласить армию другого королевства на свои земли, но выдворить гораздо труднее.
Королю Дало уже не понравилось, что король Туфи назначил себя принцепсом во время той пародии на голосование. Ган был единственным королевством Тиро, которому удалось одержать победу над считавшимся неуязвимым имперским флотом в гавани Тоадза, но даже Марана не побоялся унижения и продемонстрировал Дало больше уважения, послав к нему своего эмиссара для переговоров. Однако генерал Рома из Кокру просто диктовал условия обороны острова, даже не потрудившись с ним посоветоваться. Министры множество раз говорили ему, что обеспечение провизией и всем необходимым армии Кокру и Фасы – тяжелое бремя для бюджета королевства, но Рома ни разу не упомянул, что Кокру готов участвовать в расходах.
В словах посланника Мараны была правда, и он продолжал гнуть свою линию:
– Только безумцы из Кокру верят, что могут выступить против воли императора и тактического гения маршала Мараны. Маршал понимает, что сейчас Ган не может открыто выйти из союза и принести клятву верности императору. Но если, когда начнется сражение, армия Гана отступит в Тоадзу и не станет в нем участвовать, маршал Марана решит проблему Кокру для вашего величества и выступит в защиту Гана перед императором. Кто знает, возможно, Ган за свою храбрость получит в награду острова Огэ?

– Я не главнокомандующий, – сказал Мата Цзинду.
– Однако судьба Кокру и всех королевств Тиро сейчас зависит от вас, – возразил ему Торулу Перинг. – Я приехал в Насу, поскольку считаю, что Рома слишком стар и слаб, и каждый день промедления, когда он чего-то ждет, увеличивает шансы на победу Мараны.
– И какое мне до этого дело? Если король Туфи и генерал Рома считают, что мне следует выступить в роли паромщика, я так и сделаю.
Торулу Перинг тяжело вздохнул, подумав, что Мата ведет себя как капризный ребенок.
– Я старый человек, и я не воин, но множество раз видел, как приходит и уходит власть, и понял, что великие люди не ждут, пока другие признают их величие. Если хотите завоевать уважение, о котором мечтаете, то должны просто его взять и сражаться с каждым, кто выступит против. Намерены стать герцогом – ведите себя соответствующим образом; главнокомандующим – так действуйте как главнокомандующий.
То, что сейчас говорил Перинг, расходилось с представлениями Маты о роли человека в жизни, но он вдруг обнаружил, что они начали меняться.
Разве Куни Гару не стал герцогом просто потому, что начал вести себя как герцог? Разве Хуно Крима не стал королем, объявив себя таковым? Он, Мата Цзинду, который носит самое гордое имя из известных на островах, лучше их всех в том, что касается военного искусства, однако сидит тут и страдает, что никто не пришел попросить его возглавить армию.
Когда он представил себя во главе армии мятежников, то вдруг понял, что тоска по принцессе Кикоми ушла и нет больше чувства вины из-за смерти Фина. Он рожден именно для того, чтобы оседлать Рефироа, пустить в дело На-ароэнну и Кровавую Пасть, написать историю своей жизни кровью и смертью. Мужчины будут падать ему в ноги, а женщины соперничать за один его взгляд, за одно прикосновение.
«Как же я глуп: сижу здесь, погрузившись в переживания, когда должен сражаться».

В лагерях имперской армии царили тишина и покой, и вдруг холмы наполнили мечущиеся на ветру белые флаги, украшенные изображениями сокола-мингена.
Воины Кокру заняли места на баррикадах, земляных бастионах и у деревянных изгородей и тут же направили в сторону имперских солдат град стрел.
Но Марана и Намен умело использовали медлительность генерала Ромы, который целый месяц не мог принять решения о наступлении. Из центральной части лагерей, прячась за палатками и оградами, сделали тайный подкоп под укрепления Кокру. Марана, как всегда изобретательный в своих методах, использовал захваченных в плен рудокопов Римы, запугав угрозами в адрес их семей и одновременно обещая награду в будущем.
Когда имперские солдаты убрали балки, которые поддерживали потолки в туннелях, сотни воинов Кокру рухнули в открывшиеся в земле ямы, где с ними расправились еще прежде, чем они успели понять, что происходит. Защитные сооружения, которые мятежники с таким старанием строили, развалились за несколько секунд, а из-под земли выскочили имперские солдаты. Это в сочетании с общим наступлением привело армию Кокру в полное замешательство. И хотя генерал Рома отважно пытался успокоить своих людей, линии обороны мятежников пали под натиском имперцев.
– Отступаем! – приказал генерал Рома.
Он рассчитывал отступить на вторую линию обороны, где стояла армия Фасы, и там остановить солдат противника, но каково же было удивление отступившей армии повстанцев, когда обнаружилось, что их союзники оставили свои позиции, отошли к востоку, чтобы не мешать продвижению имперской армии, и разбили лагерь на холме.
Генерал Рома отправил верхового гонца с приказом, в котором говорилось, что армия Фасы должна присоединиться к нему и помочь удержать вторую линию обороны, но гонец вернулся с сообщением, что Ови Ати, командир войска Фасы, посчитал более разумным посмотреть, чем все закончится.
В этот момент Рома понял, что потерпел поражение и королевства Тиро падут одно за другим, точно костяшки домино, потому что не могут сражаться как единое целое.
Охваченный отчаянием, он отдал приказ отступить в Тоадзу для последней попытки остановить врага.

Но Тоадза уже опустела. Как только до столицы дошли первые слухи о поражении генерала Ромы, король Дало приказал снять вооружение с боевых кораблей, чтобы превратить их в транспорты. Теперь осадка судов, нагруженных сокровищами из королевского дворца, стала заметно ниже.
Солдаты Гана поспешно поднимались на борт, отпихивая в сторону мирных жителей, умолявших о койке на корабле. Войска конфисковали все купеческие суда и рыбачьи лодки. Отчаявшиеся люди строили плоты из дверей и кусков мебели, не думая о том, как эти непригодные к плаванию посудины помогут им совершить долгое путешествие на юг, к Большому острову.
Мелкие дворяне, которым не хватило места на королевском корабле, обещали солдатам огромные богатства, если они позволят им подняться на борт. Некоторые бросались в воду и плыли к судам и плотам, покидавшим порт, умоляя их спасти, но люди на кораблях отталкивали несчастных веслами.
Потом кто-то закричал, что в гавань Тоадзы входит флот – армада! – и хаос в порту превратился в настоящую панику.

Генерал Рома наблюдал за предательством короля Дало со смесью гнева и сожаления. Теперь он понимал, что ему следовало послушать Торулу Перинга и атаковать до того, как Киндо Марана уничтожил их союз. У него не осталось никакой разумной стратегии – только кровь, ужас и желание сбежать.

Армада оказалась флотом Маты Цзинду с двумя тысячами солдат на двадцати кораблях.
Мата с отвращением наблюдал за хаосом, царившим в порту. По его приказу корабли встали дугой и закрыли выход из гавани, а всем, кто пытался покинуть порт, было приказано вернуться обратно.
Корабль с королем Дало на борту осмелился проверить решимость Маты, и тот без колебаний приказал Тэке Кимо взять его на абордаж.
– Вы посмели атаковать королевский корабль? – кричали солдаты Гана, обращаясь к Кимо со смесью бравады и страха.
– Однажды я уже убил короля, – заявил Кимо, смеющееся, покрытое татуировками лицо которого наводило ужас на матросов Гана. – И с радостью отправлю вашего короля Дало на встречу с королем Хуно.
Матросы не стали сопротивляться, когда люди Кимо, размахивая оружием, поднялись на борт королевского корабля, привязали его цепью к своему судну и потащили обратно к Тоадзе.
Остальным судам пришлось последовать за ними.

Собравшиеся в порту солдаты Гана испуганно кричали, когда мимо проплывали пустые корабли, которые привезли войско Маты. Издалека доносился шум подступающей имперской армии, а на востоке уже появились имперские воздушные корабли, сопровождавшие армаду, которая огибала Волчью Лапу и приближалась к Тоадзе. Только знакомство с воздушными бомбами Перинга, начиненными кусочками металла, заставляло воздушные корабли соблюдать осторожность: если бы они пролетели над гаванью Тоадзы и сбросили на них зажигательные бомбы, с повстанцами было бы покончено.
– Превосходная работа! – похвалил Мату Цзинду генерал Рома, в восторге от того, что он возглавил арьергард, а сейчас пришел на помощь главнокомандующему. – Теперь мы сможем увести свои войска и предоставить предателям Гана сражаться с Мараной в одиночку.
Мата покачал головой:
– Мы должны немедленно пойти в контратаку.
Рома был потрясен этим заявлением:
– Контратака невозможна, глупец! Сражение проиграно.
Мата Цзинду оставался непоколебим:
– Мы еще даже не вступили в бой.
Рома заглянул в глаза молодому Мате и вспомнил о жестоких расправах, по слухам, учиненных молодым воином в Диму, о безрассудстве и яростном темпераменте. Он жаждал крови – и ничего больше.
«Вот почему король Туфу и маршал Цзинду назначили главнокомандующим меня, а не его».
Рома расправил плечи и попытался говорить так, словно его власть безгранична:
– Я отдал приказ отступать. И твоя задача благополучно доставить нас на Большой остров.
Мата спокойно обнажил На-ароэнну и одним движением его обезглавил. Незачем терпеть командующего, который проявляет нерешительность и не может сражаться.
Все, кто стоял вокруг, онемели и застыли, не в силах отвести взгляды от могучего воина.
И пока вокруг стояла мертвая тишина, Мата приказал своим солдатам сжечь все плоты и корабли – в том числе и те, на которых они сюда прибыли. Через несколько минут запылала вся акватория порта.

– Все корабли сгорели, а вместе с ними припасы. Теперь мы не можем отступить. У вас осталась лишь та еда, что находится в желудках. Если захотите есть, то придется убить имперского солдата и забрать его паек.
Мата, сидевший на Рефироа, поднял свой меч высоко над головой, чтобы все увидели окровавленный клинок.
– Это На-ароэнна, Конец Сомнений. Я не уберу свой клинок в ножны до тех пор, пока исход сражения не станет очевидным. Сегодня мы либо одержим победу, либо погибнем.
Он развернулся в сторону имперской армии и с боевым кличем поскакал вперед, и Рато оказался одним из первых, кто побежал вслед за ним, поддерживая криком.
«Вся жизнь игра…» Разве не так сказал бы Тацзу, бог этого королевства?
За ними последовали еще несколько человек, постепенно тонкий ручеек превратился в поток, и две тысячи солдат, которых Мата привел с собой на Волчью Лапу, бросились навстречу куда более многочисленному имперскому войску.
Мата Цзинду смеялся вместе со своими людьми.
Шансов на победу практически не было, но что с того? Для хитроумной стратегии больше не осталось места. Каждый из них уже почти мертв, мыслей об отступлении или спасении ни у кого не возникало, терять было нечего.
Рато Миро бросился на имперского солдата, не делая попыток парировать его выпад или еще как-то себя защитить, и отрубил ему руку, в то время как другой клинок вошел в его плечо. Однако, пребывая в ярости атаки, Рато ничего не почувствовал, снова поднял свой меч и поразил следующего вражеского солдата. Рато знал, что Даф посчитал бы его поведение глупым, но не сомневался, что брат гордился бы им.
«Я сражаюсь, как генерал Цзинду», – промелькнуло в голове, когда вспомнил, как Мата летал над стенами Дзуди и разил врагов до тех пор, пока не осталось ни одного воина Ксаны, кто осмелился бы вступить с ним в поединок. Теперь Рато знал, что чувствовал тогда генерал Цзинду, и это было великолепно.

Они вошли в ряды имперских солдат, как стрела, рассекающая плоть, и наконечником этой стрелы был Мата Цзинду.
Рефироа летел вперед, Мата размахивал На-ароэнной, и враги падали перед ним, точно сорняки от лезвия косы. Рефироа уклонялся от вражеских ударов, в то время как меч Маты, напротив, искал все новые жертвы, а Кровавая Пасть крушила все, что вставало на пути. Рефироа, которым овладела ярость боя, рвал врагов зубами, сминал пехоту, и из пасти бежала кровавая пена. Вскоре и самого Мату с ног до головы покрывала запекшаяся кровь, так что периодически ему приходилось вытирать глаза, чтобы сохранить способность видеть.
Смерть, смерть, еще и еще!
Для имперских солдат воины Кокру казались несокрушимыми. Не обращая внимания на боль и даже не пытаясь защищаться, они вкладывали в каждый следующий удар всю свою силу. Никто не пытался уцелеть, у всех было одно желание – убивать. Как можно сражаться с таким противником? Разумным солдатам не устоять перед натиском безумцев.
Медленно, но верно ход битвы изменился. Имперская армия остановилась, а затем начала отступать. Две тысячи воинов, ведомых Матой Цзинду, были теперь полностью окружены сорока тысячами имперских солдат, однако происходящее напоминало питона, который, проглотив ежа, не имел ни малейшего представления о том, что может умереть или сдаться. Имперские солдаты сначала отступили, сбив ряды, а потом и вовсе побежали от безумцев, которыми овладела жажда крови.
Оставшиеся на берегу солдаты Кокру наконец пришли в себя после смерти генерала Ромы и с криками бросились в бой вслед за своими братьями. Враг был близок к поражению.

Теперь, когда стало ясно, что имперская армия проигрывает, Хиу Нокано, главнокомандующий армией Гана, вспомнив, что принадлежит к повстанцам, отдал приказ, и его войска присоединились к преследованию врага.
– Наши союзники Кокру нуждаются в помощи!
Ови Ати, командующий армией Фасы, понял, что маршал Марана не сдержит своих обещаний, и в нем вновь запылала ненависть к империи. Он приказал своим солдатам присоединиться к сражению и нанести удар по отступающему имперскому войску.
– Фаса нанесет свой удар по империи!

Двадцать тысяч солдат императора погибли во время сражения на Волчьей Лапе. Еще двадцать тысяч сдались. Девять раз имперские войска пытались перегруппироваться и оказать сопротивление, и девять раз одержимые бойцы Маты Цзинду прорывали их ряды. Сражение продолжалось десять дней, хотя его исход был определен в самом начале.
Имперский флот не смог войти в порт Тоадзы, где полыхали подожженные корабли, и некоторое время дрейфовал неподалеку, пока не стало очевидно, что сражение на суше проиграно. Армада отступила к восточному побережью Волчьей Лапы, в надежде, что войску удастся перегруппироваться возле Большого Пальца.
Воздушные корабли пытались приземлиться и спасти хотя бы командующих, но воины Цзинду всегда оказывались рядом с убегавшими и всякий раз все попытки оканчивались неудачей. Пять кораблей было захвачено в тот момент, когда пытались взлететь, а имперские солдаты в панике цеплялись за гондолу словно якорные цепи из людских тел.
К тому времени, когда армада добралась до имперского лагеря, расположенного на Большом Пальце, спасать уже было некого. Молодые воины Ксаны, следовавшие за Мараной и Наменом через всю империю, мечтавшие покрыть себя славой, либо погибли, либо сложили оружие и встали на колени перед повстанцами.
Имперские корабли, теперь легкие и пустые, бесцельно кружили в северных водах. Уцелевшие воздушные корабли, сбросив оставшиеся бомбы на торжествующих повстанцев – пустой, бессмысленный жест, – покинули Волчью Лапу и отправились вслед за армадой.

Танно Намен и Киндо Марана, рассчитывавшие насладиться величайшим триумфом, а потому не оставшиеся на воздушных кораблях, теперь сожалели о принятом решении. Повстанцы окружили последний отряд имперских солдат, а Намен и Марана с тоской смотрели на далекие силуэты уплывающих имперских кораблей.
Намен подумал об оставшемся на Руи Тоцзы: интересно, как пес будет переносить холод при его хромоте?
– Старый друг, – проговорил Марана, – было бы лучше, если бы я никогда не приходил в ваш дом на берегу залива Гаинг. А теперь, вместо того чтобы подстригать кусты лиция и плавать в рыбачьей лодке, вы проведете последние годы в плену. Я не понимаю, почему мы сегодня потерпели поражение… Мне очень жаль.
Намен бесцеремонно отмахнулся от извинений Мараны.
– Я всю жизнь боролся за то, чтобы Ксана стал первым среди королевств Тиро. В моем преклонном возрасте служить империи – честь. Но мы живем по воле богов. Победа в беге не всегда достается самым быстрым, а в битве не каждый раз побеждает сильнейший. Мы сражались так, как могли: остальное – дело случая.
– Вы очень добры, если не возлагаете вину на меня. – Марана огляделся по сторонам и вздохнул. – Нам следует подготовиться к капитуляции. Нет смысла и дальше подвергать жизнь людей опасности.
Намен кивнул, но все же спросил:
– Маршал, прежде чем отдать приказ о капитуляции, вы не могли бы кое-что мне пообещать?
– Все, что угодно.
– Если у вас будет возможность, присмотрите за моей хибарой и позаботьтесь, чтобы Тоцзы, мой старый хромой пес, не голодал. Иногда он любит погрызть хвост ягненка.
Марана увидел улыбку на лице бывалого воина и попытался найти возможность отдалить этот момент, но понял, что уже слишком поздно.
– Спасибо, что напоследок потворствовали моему тщеславию. Я никогда не сдавался.
Намен обнажил меч, твердой рукой полоснул острым лезвием по своей худой шее и рухнул, точно могучий дуб. Несколько минут его сильное сердце еще продолжало выкачивать кровь из тела, так что вскоре вокруг него образовалась алая лужа.
Марана опустился рядом с другом на колени и не поднимался, пока сердце, так любившее Ксану, не перестало биться.

Тело Намена было решено оставить там, где он принял смерть, чтобы вернутся за ним после того, как закончится формальная церемония капитуляции. В тот же миг небо над ними потемнело от дюжины – нет, сотни – птиц. Никто никогда не видел, чтобы столько соколов-мингенов появилось одновременно так далеко от озера Аризузо, расположенного на горе Киджи острова Руи.
Соколы камнем устремились вниз, причем не как одинокие хищники за добычей, а словно были частью огромного целого. Стая одновременно опустилась на землю и, подхватив тело Танно Намена, понесла его на запад, через море, вскоре скрывшись за горизонтом.
Марана и его люди поклонились им вслед. Легенда гласила, что сыновей Ксаны, которые погибали, совершив удивительные подвиги на поле брани, забирал к себе повелитель Киджи, бог всех птиц, чтобы герои могли вечно отдыхать на небесах.

Мата стоял посреди разгромленного имперского лагеря в конце Большого Пальца и с удовольствием ел кашу, приготовленную из запасов зерна имперской армии. Как и его солдаты, он даже не попытался смыть кровь, которой все еще был покрыт.
– Ты был первым, кто последовал за мной, – сказал Мата Цзинду, повернувшись к Рато Миро.
Воин кивнул, и генерал, наклонившись, сжал в своей огромной ладони его руки.
– С этого момента ты всегда будешь рядом со мной – как личный телохранитель.
Рато знал, что позже, когда сердце немного успокоится, а туман сражения наконец рассеется, вновь будет испытывать восхищение перед этим великаном, но сейчас казался себе равным генералу и наслаждался этим чувством, сожалея лишь о том, что рядом нет Дафиро, чтобы разделить с ним радость.

Когда Марану привели к Мате, маршал Ксаны опустился на колени, поднял свой меч двумя руками и потупил взор. В столь смиренной позе полагалось ждать решения победителя собственной судьбы и судьбы остальных пленников.
Мата смотрел на него разочарованно. Перед ним стоял на коленях чиновник, который владел клинком не лучше, чем любой крестьянин, поневоле ставший солдатом, стариком был и Намен, не осмелившийся выйти с ним на поединок. Он хорошо сражался, используя свой опыт, но не соответствовал его идеалам. Неужели это лучшее из всего, что Ксана способна предложить? Где противник, который обладает такой же военной доблестью, как сам Мата?
За спиной Мараны король Дало, Ови Ати и Хиу Нокано, командующие армиями Фасы и Гана, также опустились на колени. Все с благоговением смотрели на Мату, словно перед ними стоял сам Фитовэо, поскольку среди повстанцев не было никого, кто мог бы с ним сравниться в доблести, даже сам король Туфи.

Глава 30
Правитель Пана

Пан, одиннадцатый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Император Мапидэрэ сам выбирал место для столицы – Безупречного города, – но вовсе не из-за того, что собирался там жить, а потому, что желал там умереть. Ему хотелось, чтобы имперские гробницы, расположенные вокруг Мавзолея, питались энергией вулканов: гор Кана, Рапа и Фитовэо. Он думал, что жизненная сила вечно юных гор – ведь они постоянно возрождались посредством свежей лавы, вырывающейся из их жерл, – будет одновременно обновлять жизненную силу императорской семьи, а значит, самой империи.
Дух Мапидэрэ, если он все еще витал здесь, должно быть, удивлялся, что его план не сработал.
Куни Гару принял капитуляцию Эриши, когда тот прятался в своей постели под одеялом, весь мокрый от собственной мочи.

Луан Цзиа пришел попрощаться.
– Разве ты не останешься со мной? – спросил Куни. – Я не смогу стать правителем Гэфики без тебя.
Куни еще мальчишкой восхищался Луаном, когда стал свидетелем его попытки убить Мапидэрэ с воздуха, и сомневался, что на островах Дара найдется еще хоть один человек, который смог бы придумать столь же невероятный план для взятия Пана.
Куни очень любил коллекционировать талантливых друзей, и Луан Цзиа был жемчужиной его коллекции.
– Господин Гару, ты достиг того, чего хотели боги. Разве ты не убил одним ударом огромного белого питона в горах Эр-Ме, как говорится в легендах простого народа? Разве над тобой не сияла радуга даже в те времена, когда ты был беглецом? Сегодня ты приплыл на крубене и заставил императора всех островов трепетать у твоих ног. Ты достойный господин и правитель, и у тебя больше нет нужды в моей помощи. Я хочу служить Хаану, маленькому и слабому королевству: и пусть оно получит свободу последним из Шести королевств, тем не менее это мой дом.
Куни и Луан салютовали друг другу чашами с вином из сорго, выпили, после чего Луан отправился в путь. Оба отнесли навернувшиеся на глаза слезы к крепости напитка.

Луан вернулся в Гинпен, столицу старого Хаана.
Новость о падении Пана уже добралась до города, и улицы заполняли молодые хаанцы, взволнованно обсуждая наступление новой эры. Солдаты гарнизона Ксаны заперлись в бараках, опасаясь гнева горожан, настроение которых могло измениться в любой момент.
Луан беспрепятственно вернулся в свое наследное поместье, принадлежавшее клану Цзиа, где в последний раз видел отца и дал клятву, определившую всю его дальнейшую жизнь.
Здесь не осталось залов с мраморными полами, украшенными великолепными геометрическими фигурами, и кабинетов с досками на стенах, на которых они с отцом решали уравнения и обсуждали доказательства теорем. Исчезли библиотека, полная старинных книг, собранных со всех уголков островов Дара, и залитые солнцем лаборатории с инструментами, при помощи которых они изучали звезды, приливы и время окружающего их мира.
Теперь на месте имения остались лишь развалины, заросшие сорняками.
– Отец, – сказал Луан, опускаясь на колени. – Я вернулся, потому что империи Ксана больше нет. Скоро возвратится и король Косуги, и я помогу ему восстановить Хаан, нашу родину, чтобы она заняла достойное место среди других королевств. Я выполнил свою клятву. Ты доволен? Теперь твоя душа сможет обрести покой?
Порыв ветра зашелестел в кустарнике, и где-то вдалеке закричала одинокая птица.
Луан долго стоял на коленях и слушал, пока солнце не село и не появилась луна, пытаясь понять волю богов и расшифровать двусмысленные ответы мертвых предков.

Куни был обеспокоен присутствием тысяч сдавшихся в Пане имперских солдат. С ним прибыло всего пятьсот воинов, и если бы верные империи люди решили, что можно принести в жертву жизнь императора Эриши, то без особых проблем уничтожили бы его небольшой отряд.
Куни собрал своих советников, чтобы обсудить создавшееся положение.
– Пока мы не можем допустить, чтобы новость о падении Пана распространилась, – сказал Кого Йелу. – Если имперские генералы в оставшейся части Гэфики узнают, как невелика наша армия, то атакуют Пан и нам придет конец.
– Тогда мы должны немедленно закрыть город, – предложил Куни. – Но что, если кто-то из сторонников империи уже отправил голубя с известием о падении Пана?
– Об этом я позаботился, – успокоил его Рин. – Жареные голуби – настоящий деликатес, в особенности если их правильно замариновать.
Куни рассмеялся:
– Как хорошо, что есть кому подумать за меня. Сейчас нам нужно как можно скорее передать весточку брату, Мате Цзинду, и попросить его без промедления прислать нам помощь.
– Жаль, что у нас не осталось воздушных кораблей, – вздохнул Кого. – Ты не пожелал, чтобы их охранял Луан Цзиа, и дворцовая стража их уничтожила.
– Я позабочусь, чтобы генерал Цзинду как можно скорее получил нашу депешу, – вмешался Рин. – У меня есть возможность организовать доставку так, чтобы ее не перехватили имперские патрули.
Куни кивнул, довольный тем, что позволил Рину сохранить связь с преступниками.
– Однако вода, находящаяся далеко, не сможет погасить пожар, пылающий в доме, – обеспокоенно заметил Куни. – Как нам добиться того, чтобы сдавшиеся солдаты Пана не обратили против нас свое оружие?
Рин Кода шепотом сделал предложение. Оно было жестоким и недостойным, Мюн Сакри и Тан Каруконо тут же принялись возражать, и Куни уже собрался с ними согласиться, но неожиданно Кого Йелу поддержал Рина.
– Господин Гару, вероятность, что имперские солдаты выступят против нас, очень высока, и мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы сохранить достигнутое.
Однако Куни продолжал колебаться:
– Когзи, ты действительно считаешь, что мы должны купить верность имперских солдат такой ценой?
– Те, кому суждено стать великими, должны совершать великие поступки, в том числе и жестокие.
Доводы Кого встревожили Куни, но, поскольку он всегда прислушивался к мнению окружающих, согласился на план Рина, пусть и неохотно.

Пан не зря считался столицей империи: густонаселенный, просторный (шестнадцать карет могли проехать по улицам бок о бок), великолепной архитектуры и с множеством разнообразных товаров на рынках, где можно было найти все, что душе угодно, – все это давало право так называться. Торговцы и авантюристы со всей империи делали огромные состояния у подножия императорского трона, и многие говорили, что лучше быть мышкой в Пане, чем слоном в Экофи.
Среди сдавшихся императорских войск прошел слух, что им позволят разграбить Пан, если они сложат оружие, – но при одном условии: они не должны убивать. Несколько самых дерзких солдат вышли на улицы, чтобы проверить истинность слуха. Люди Куни смотрели на них, но не вмешивались, и к полудню все казармы имперских войск опустели.
Солдатам дали полную свободу действий во всем городе. С горожанами Пана обращались так, будто город был покорен, с той лишь разницей, что армия захватчиков состояла из солдат, поклявшихся его защищать. Имперские солдаты врывались в богатые особняки, которые во множестве украшали улицы Пана, брали все, что им нравилось, и делали все, что хотелось, как с мужчинами, так и с женщинами, однако убивать не осмеливались. Впрочем, есть вещи, которые не многим лучше смерти.
В течение десяти дней улицы Пана были подобны аду: целые семьи прятались в подвалах и содрогались, услышав крики тех, кому это не удалось. Безупречный город наполнился ужасом, людьми руководили алчность и страх.
Все это время армия Куни Гару оставалась во дворце, не участвуя в хаосе, воцарившемся на улицах, однако Кого Йелу взял несколько человек и отправился в Императорский архив, где хранились перепись населения и сведения о налогах, а также другие документы, без которых невозможно управлять городом.
– Заприте двери и не позволяйте мародерам туда входить, – приказал Кого.
– Какое нам дело до старых свитков и бумаг? – удивился Дафиро и шепотом добавил: – Неужели именно здесь хранил император свои самые главные сокровища? Очень разумно спрятать их там, где никто не станет искать. Может… нам стоит заглянуть туда попозже?
Кого рассмеялся:
– Здесь мы не найдем ни золота, ни драгоценных камней.
– Значит, произведения искусства?
Дафиро был немного разочарован.
Нет, он знал, что произведения искусства могут быть ценными, но его не интересовали картины, если на них не были изображены обнаженные красивые леди.
– В некотором смысле политика – это высшая форма искусства, – назидательно ответил Кого. – Возможно, настанет день, и ты это поймешь.

Пока бывшие имперские солдаты неистовствовали на улицах Пана, Куни постарался уйти от ужасов, которые он выпустил на свободу, и в одиночестве бродил по пустым коридорам дворца.
От его великолепия захватывало дух. Потолки в каждой комнате были не ниже пятидесяти футов. Стены украшали изощренный орнамент и золотая филигрань, а также бесценные картины и свитки с работами лучших каллиграфов, собранные со всех Шести королевств. На полу лежали шелковые и дамастовые подушки, набитые мягким пухом тысяч утят и тончайшей шерстью годовалых овец.
Куда бы ни падал взгляд Куни, он всюду натыкался на изысканную мебель, игрушки и украшения: жемчужные и коралловые фрески из Гана, вырезанные из сандалового дерева орнаменты, привезенные из Римы, нефритовые статуэтки из Фасы, столы из панциря черепахи из Хаана, украшенные перьями гобелены из Аму и золото, множество золота – в слитках, украшениях, монетах, – отнятого у погибших жителей Кокру. Все эти предметы рассказывали о могуществе, которым обладал император Мапидэрэ. Куни дотрагивался до удивительных предметов, и у него возникало ощущение, будто он прикасается к самой власти Мапидэрэ.
Он вспомнил, какие чувства его обуревали, когда, будучи мальчишкой, наблюдал за императорской процессией на дороге возле Дзуди: смесь благоговения и страха, трепет при таком проявлении силы, – и сейчас поражался, как все изменилось.
– Император, король, генерал, герцог, – шептал он себе, – это всего лишь ярлыки.
Однако такие ярлыки изменяли поведение человека. Куни уже считал себя герцогом Дзуди и теперь пытался привыкнуть к тому, что стал королем Гэфики. Возможно, привыкнет он и к другому ярлыку… к тому, что станет объектом благоговения и… возможно, ненависти и страха?
Животные в имперском зоопарке и аквариуме молили о пище, такие красивые и такие одинокие в своих клетках, всеми забытые, – теперь никому не было до них дела.
В одной из клеток красивый и гордый олень нетерпеливо расхаживал взад и вперед, однако на клетке, на самом видном месте, висела табличка с надписью, сообщавшая, что в клетке лошадь. Куни с недоумением посмотрел на гордое животное, которое смотрело на него в ответ:
«Кто мог привести сюда оленя? – спросил себя Куни. – Неужели охота уже почти закончена?»
Куни направился к маленьким домикам в задней части дворца, где находились скрытые от всех женские покои. Здесь жили жены и любовницы императора Мапидэрэ и юного императора Эриши. Они были напуганы и не знали, что их ждет, но, увидев Куни, сразу накрасили лица, вышли к нему и встали каждая перед своим домиком – одетые лишь в обольстительные улыбки. Ласкающие взор и одновременно жалкие существа, они показались Куни похожими на животных из зоопарка.
Куни устал: казалось, на сражения и походы ушли годы. Если не считать Джиа, он никогда не искал компании женщин, однако сейчас близкое знакомство со смертью разбудило аппетиты, и, столкнувшись с невероятным разнообразием палитры соблазнительной плоти, он не мог и не хотел себя сдерживать.
И разве он не заслужил награды? И немного отдыха?
– Храбрый мужчина умеет ценить красоту, – заметила одна из женщин.
Куни никогда не доводилось видеть таких красавиц, к тому же на ней было лишь ожерелье из акульих зубов, и это странное варварское украшение удивительно ей шло. К тому же ее улыбка притягивала – на мгновение ему показалось, что ее лицо исчезло и на его месте остался лишь череп, но стоило ему моргнуть, как видение исчезло.
Он провел в женских покоях эту ночь, а потом следующую… и не выходил оттуда в течение десяти дней.

Пока к нему не пришел Рин Кода.
Рин знал Куни еще до того, как тот стал герцогом Гару, даже до того, как начал работать тюремщиком, в те времена, когда никому и в голову не могло прийти, что лоботряс Куни сможет сделать хоть какую-то нормальную карьеру.
Такому другу дозволялось говорить все, что угодно, даже то, что герцог никогда не стал бы терпеть от других подчиненных.
– Пора остановиться, – сказал ему Рин.
Куни услышал его слова, но тут же выбросил их из головы, наслаждаясь массажем, который делали сразу две женщины, – сейчас ему больше всех нравились именно они. Одна из них родилась в Хаане, и ее темная кожа была гладкой, как полированное дерево, и теплой, словно камень, нагретый солнцем, а бедра оказались такими сильными и гибкими, что Куни все время хотелось их испытать. Ее глаза, в которых горела страсть, обещали невероятные удовольствия.
Вторую женщину привезли в Пан из Фасы, и ее кожа была такой бледной, что Куни видел, как течет по сосудам кровь, когда она краснела или смеялась. Ярко-рыжие волосы, подобные ярости проснувшегося вулкана, напоминали ему о Джиа, а груди женщины из Фасы были спелыми и полными, и Куни казалось, что он ласкает персики, полные медового нектара.
– Куни, – повысил голос Рин, – посмотри на меня. Неужели ты забыл, зачем мы сюда приплыли?
Куни раздраженно нахмурился. Рин вторгся в его грезы, а он рассчитывал, что будет жить здесь вечно. Теперь Куни понял, почему император Эриши не соглашался покидать дворец и не хотел знать, что происходило за его стенами.
Куни решил, что будет жить как император: есть с золотых тарелок ложками из нефрита, курить коралловые трубки, великолепный табак, питавшийся росой, который собран и просеян сотни раз специально обученными обезьянами, способными забираться в горы, где он рос. Он будет пить чай из самых нежных листьев, собранных детьми, чьи ловкие пальцы умели не повредить бутоны, – так чай полностью сохранял свой аромат. И каждую ночь в его постели будет новая женщина, но этих двух он всегда станет держать рядом, когда ему надоест новизна.
– Тебе следует обращаться ко мне «господин Гару», – сказал Куни Гару. – Или «ваше величество».
Зерно одуванчика наконец нашло нужную почву. Орел воспарил так высоко, как только мог.
Отчаявшийся Рин предпринял последнюю попытку:
– Куни, представь себе, что почувствовала бы Джиа, если бы увидела тебя сейчас.
– Молчать! – Куни одним движением выскочил из постели. – Ты стал слишком дерзким, Рин. Джиа живет в моем сердце, но сейчас мне необходимо удовлетворить другие аппетиты. Не забывай, с кем говоришь.
– Не я забыл о том, кто ты такой.
– Больше я не хочу тебя видеть, Рин.
Рин Кода покачал головой и ушел искать помощь.

И нашел. Вскоре в спальню вошел Кого Йелу с большим тазом в руках. Он и попросил Мюна Сакри и Тана Каруконо убрать женщин из постели, а потом окатил обнаженного Куни ледяной водой, которую принесли из холодного подвала.
Герцог Гару взвыл и выскочил из кровати. В первый раз за последние десять дней он полностью проснулся, и у него возникло непреодолимое желание немедленно отрубить голову Кого Йелу.
– Что все это значит? – взвыл Куни.
– А что значит это? – Кого указал на кровать, полную мокрых шелковых простыней и кружевных покрывал, пустые кубки на полу и груду сокровищ, которые Куни притащил сюда со всего дворца и разбросал по спальне.
– Кого, я хочу немного расслабиться. Клянусь близнецами, я это заслужил!
– Неужели ты забыл о людях, погибших в Великих туннелях? Или о детях на обочинах дорог, умирающих от голода? Забыл о матерях и сыновьях, насильно разлученных лишь для того, чтобы император мог добавить еще один камень к своему Мавзолею? Забыл о людях, отдавших жизнь за то, чтобы положить конец всему этому, и женщинах, которые будут вечно скорбеть о своих любимых? Забыл свою жену, ежедневно возносящую молитвы о твоем благополучии, мечтающую о том, что ты достигнешь величия и принесешь радость людям Дара?
У Куни не нашлось что ответить. Он чувствовал себя так, словно пробудился ото сна, который вызвал смутное отвращение к самому себе, и содрогнулся – вода была ледяной.
– Мне стыдно видеть все это, господин Гару, – сказал Кого и отвернулся от голого Куни Гару.
Тан Каруконо и Мюн Сакри последовали его примеру.
Куни посмотрел на него:
– Как ты смеешь читать мне мораль? Именно ты посоветовал разрешить сдавшимся имперским солдатам превратить Пан в лишенный законов ад. Ты побуждал меня быть великим во всем: как в жестокости, так и в желаниях, чтобы сохранить бразды правления. Я всего лишь наслаждаюсь ролью, которую ты для меня выбрал.
Кого покачал головой:
– Ты глубоко ошибаешься, господин Гару. Я посоветовал тебе взять власть для того, чтобы ты с ее помощью делал добро, а не наслаждался ею сам. И если ты не видишь разницы, значит я был слеп.
«Это был чудесный сон…»
Куни Гару присел на кровать и, прикрывшись простыней, попросил:
– Сожалею, Кого. Пожалуйста, принесите мне одежду и… не говорите ничего Джиа.
Рин Кода принес старую одежду Куни, которую сшила Джиа, всю в пятнах пота и заплатах.
– Спасибо вам, – сказал Куни. – Я сожалею о своем поведении. Старые друзья подобны старой одежде: самые лучшие.

Герцог Гару объявил, что грабежи следует немедленно прекратить, после чего в Пане будут установлены более мягкие законы. Сложные и жестокие законы империи будут отменены, а профессия платных адвокатов исчезнет. Людей больше не станут отправлять на принудительные работы, а налоги уменьшат в десять раз. С этих пор в Пане будут действовать только три уголовных закона: смертная казнь для убийц; если кто-то причинил кому-то физический вред, то обязан заплатить компенсацию; вор должен вернуть украденное и заплатить штраф.
На улицах народ ликовал: все приветствовали нововведения Куни Гару, прославляли его, называли освободителем.
– Господин Гару, видишь, как сработала идея Рина? – сказал Кого. – Грабежи гарантировали нам верность сдавшихся имперских солдат, но обратили против них гнев граждан Пана. Теперь, если имперские солдаты захотят организовать мятеж, им придется искать поддержки у горожан, но они понимают, что в Пане их все ненавидят, поэтому будут поддерживать тебя и защищать. Они оказались в ловушке и, сами того не желая, навсегда связали свою судьбу с тобой.
А твое мягкое правление будет подобно весеннему ветру после зимних морозов, потоку свежей воды после свирепого пожара. Если бы ты проявил мягкость сразу, люди посчитали бы это слабостью, но теперь, после десятидневных страданий, они будут ценить твою доброту в десять раз больше.
– Ты жестокий человек, который прекрасно умеет манипулировать людьми, Кого, – сказал Куни.
Он улыбнулся и помахал вышедшим на улицы горожанам, но его глаза оставались холодными.
– Простые люди похожи на непослушных детей. Если будешь давать им пирожные каждый день, то они решат, что достойны большего, но если сначала выпорешь, а потом вручишь лакомство, приползут к тебе и будут лизать твои руки.
– Ты сравниваешь меня с мужем, который ведет себя с женой как с собакой: сначала бьет, а потом ласкает.
– Это звучит жестоко и не слишком приятно, – сказал Кого. – Однако мир полон жестоких и неприятных вещей, которые необходимо делать, в особенности если ты хочешь парить в вышине, как орел.
– Наверное, ты прав, Кого, – после некоторых раздумий сказал Куни. – Но в последнее время слишком много всего сделано от моего имени, и мне совсем не хочется смотреть на себя в зеркало.
Кого Йелу заметил, что герцог больше не называет его Когзи, и обнаружил, что ему не хватает старого прозвища. Когда начинаешь говорить правду об окружающем мире, это далеко не всегда нравится тем, кому ты служишь.

Куни управлял Паном с такой же заботой, как и Дзуди: каждый день многие часы дотошно вникал в детали – ведь требовалось приложить немалые усилия, чтобы привести город в порядок после хаоса и грабежей. Он уже начал узнавать командиров сдавшихся солдат, встречался со старейшинами города и соседних поселений, чтобы узнать их мысли и тревоги.

Между тем Рин Кода запустил свои щупальца в преступный мир Пана.
– Мы с королем нуждаемся в поддержке всех деловых людей Пана, и в особенности вашей, – сказал Рин, приветственно поднимая кубок с вином на одном из самых роскошных постоялых дворов.
Здесь собрались лидеры контрабандистов, главы тайных обществ и даже представители «законного» бизнеса, которые получали большую часть своих доходов подпольно.
– До тех пор пока король будет вести себя разумно, мы не станем выходить за определенные рамки, – сказал некто по прозвищу Скорпион, владелец самых доходных подпольных игорных притонов, мочки ушей которого украшали серьги из зубов акулы. – Но почему король даже не попытался укрепить перевал Токо?
Рин проигнорировал вопрос, лишь кивнул, и Скорпион продолжил, но уже так тихо, что остальным пришлось затаить дыхание, чтобы его услышать:
– В моем бизнесе большая часть доходов приходит от выполненных обещаний. К примеру, игрок может пообещать, что заплатит долг в течение дня, если мы позволим ему поставить еще тысячу золотых в качестве следующей ставки…
Рин, пытаясь понять, к чему ведет Скорпион, кивнул, и тот продолжил:
– Хотелось бы верить, что все будут выполнять свои обещания, но я предпочитаю иметь некоторые гарантии. А для этого у меня должна быть возможность как-то наказать тех, кто попытается не сдержать свое слово.
Рин постарался ответить как можно спокойнее, чтобы скрыть раздражение:
– Замечательная мысль, господин Скорпион. Я передам ваши пожелания королю.
Скорпион улыбнулся:
– Король Туфи, принцепс, обещал, что всякий, кто сможет пленить императора Эриши, взойдет на трон Гэфики, нового королевства Тиро. Но мне представляется, что если король Куни хочет, чтобы это обещание стало реальностью, то должен показать, что у него есть зубы. Любое требование становится более законным, когда подкреплено силой. А любая армия, пожелавшая войти в Гэфику, должна преодолеть перевал Токо.
На следующий день Рин Кода тайно выслал армию к перевалу.
Конечно, Куни попросил его отправить посланца к Мате Цзинду, чтобы пригласить в Пан, разделить победу и помочь его защищать, но Рин всегда предпочитал рассчитывать на свои силы: зачем о чем-то просить других, если сам способен обо всем позаботиться?
Кроме того, Пану уже ничто не угрожало благодаря его плану, и почему Куни и его соратники должны делиться славой, которая принадлежала им с Матой по праву? Разве не будет лучше, если Куни станет королем Гэфики? Боги не благоволят к людям, которые забывают позаботиться о себе.
Он не сомневался, что Куни с ним согласится.

– Тебе понравилось заниматься любовью с Куни Гару, Тацзу непредсказуемый? 
– О, значит, ты видел, Луто. Я выглядел прелестно, не так ли? 
– Его труднее приручить, чем ты думал? Я отметил, что он не сделал тебя своей фавориткой. 
– У него проблемы со вкусом. Ну, я развлекся, а это самое главное. 
– Где Киджи, приносящий бурю, близнецы льда и огня и Фитовэо Воинственный? Мне казалось, они больше всех заинтересованы в этой войне. 
– Все три птицы и дикий пес пребывают в мрачном настроении. Их чемпионы заняты в других местах, поэтому это ничтожество украло все лавры. 
– Да, опасно вести за собой смертных. 
– Не прикидывайся таким невинным, старая коварная черепаха. Ты планировал этот ход долгие годы. Я с нетерпением ждал, когда твой человек себя проявит. 
– Когда хочешь поймать большую рыбу, нужно вытравить много лески. 
– Ты ведь понимаешь, что еще ничего не кончилось? Победить легко – оставаться победителем значительно труднее. 
– Хорошо сказано, но все зависит о того, что считать победой. 
– Я возвращаюсь домой, на Волчью Лапу, – там сейчас будет намного веселее. 

Глава 31
Бойня

Волчья Лапа, одиннадцатый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Адмирала Фило Каиму, стоявшего во главе имперской армады, занимало только одно: оказаться вместе со своими кораблями как можно дальше от безумца Маты Цзинду. Образы повстанцев-берсеркеров, встающие за горизонтом, как стаи кровавых демонов, преследовали его – спал адмирал или бодрствовал.
Прошло несколько дней, прежде чем он сообразил, что у него на руках все козыри.
Из-за того что Цзинду сжег корабли в гавани Тоадзы, они не могли покинуть Волчью Лапу. Как им теперь с ним воевать? Плыть в море и нападать с воды?
Каима, ставший старшим офицером империи, собрал все оставшиеся морские и воздушные корабли и поменял курс, решив начать блокаду северного и южного побережий Волчьей Лапы. Из-за того что огромный водоворот, сотворенный Тацзу, сделал невозможным плавание по проливу Киши, такая блокада не позволит ни одному кораблю покинуть Волчью Лапу.
Да, империя потерпела поражение на суше и потеряла территорию, но теперь у нее появилась возможность задержать здесь Мату Цзинду и всех его мятежников до тех пор, пока Пан не пришлет новую армию.
Цзинду хочет поставить на карту жизнь всех своих людей? Ну, пусть поставит.

Мата Цзинду начал называть себя маршалом Кокру. Торулу Перинг составил декларацию, но никто из королей и аристократов на Волчьей Лапе даже рта не открыл, чтобы возразить.
Мата не стал ждать приказа короля Туфи. Этот мальчишка-пастух был бы ничем без Маты и его дяди. Один Рефироа стоил десяти Туфи. Он, а не Паши Рома помог повстанцам одержать победу. Он, а не Туфи покончил с непобедимым Киндо Мараной. Он, и никто другой, остановил сорокатысячную армию, имея под своим началом две тысячи берсеркеров. Он не стал прибегать к обману или сложной стратегии, а просто разбил врага благодаря отваге и ярости в бою.
Это была самая честная и самая сладостная победа в мире.
Туфи – марионетка, и Мата в нем не нуждался. Торулу Перинг прав: все, что заслужил и чего хочет, Мата должен взять сам. Жалеть себя – глупое занятие: мир уважает тех, кто уважает себя.
Слабые и лицемерные мужчины, окружавшие Мату, вызывали у него презрение: эти предатели и трусы не заслужили носить аристократические имена. Возможно, они родились в богатых семьях с правильными фамилиями, но у них не было и десятой доли мужества его телохранителя, Рато Миро, простого крестьянского мальчишки, или одной сотой духа его брата Куни Гару, сына фермера.
Мата выгнал короля Дало из дворца и поселился там сам. Ови Ати и Хиу Нокано, командующих армиями Фасы и Гана, которые пришли Мате на помощь во время сражения на Волчьей Лапе только после того, как стало очевидно, что он побеждает, Мата приказал посадить под домашний арест, решив судить их как предателей. Его не обманула их запоздалая поддержка – ведь враг уже обратился в бегство, когда они вступили в сражение.
И только к Намену и Маране он проявил уважение. По его представлениям, они не были великими воинами, но он с почтением относился к их должностям. Мата не видел позора в том, что они потерпели поражение из-за недостатка способностей, – оба сделали все, что было в их силах. Да и как кто-то мог рассчитывать победить самого Мату – олицетворение Фитовэо? Он похоронил меч Намена – тело найти не удалось – с почестями, достойными герцога, и даже позволил Маране сохранить оружие. Хрупкое телосложение Мараны удивило Мату, и он никак не мог понять, почему Кикоми предпочла ему этого болезненно-слабого мужчину, – еще одно свидетельство ее недалекого ума и отсутствия благородства. Глядя на жалкого представителя человеческого рода, Мата обнаружил, что не способен вызвать у себя чувство ревности к «сопернику», – настолько Марана был ничтожнее. Возможно, однажды Мата даже великодушно предложит Маране пойти к нему на службу, как поступали древние герои с побежденными противниками, но настолько далеко в будущее он не заглядывал.
«Я принцепс, – думал Мата, – первый среди равных».
Нет, не совсем так. Кто из других смертных мог сравниться с ним в отваге и силе? Мата решил отправиться в поход на Пан и поставить ногу на шею императора Эриши. Он станет главным героем восстания. Он покоритель, гегемон, чей титул пришел из мифов и легенд.
Только после этого имя Цзинду будет полностью очищено от позора.
Но сначала ему требовалось перебросить свою армию с Волчьей Лапы в Гэджиру, а оттуда он пройдет через перевал Токо и направится в Безупречный город.
Имперская армада, которая блокировала Волчью Лапу, не представлялась ему серьезной проблемой. Он приказал своей армии построить новые корабли, так что зеленые холмы острова скоро должны были лишиться деревьев.

Пожилая женщина пришла поговорить с новым маршалом Цзинду. Ее волосы полностью побелели, и она ковыляла, опираясь на палку, однако лицо сияло здоровьем и было суровым под шалью из акульей кожи, шею украшало ожерелье из акульих зубов.
– Я могу говорить с Тацзу, – сказала старуха дрожащим пронзительным голосом, от которого все вокруг поморщились.
Жрецы Тацзу возмущенно зароптали.
– Мы посланцы Тацзу, мы, и никто другой.
– Она жалкая обманщица, ведьма, способная обвести вокруг пальца только легковерных крестьян!
– Сбросьте ее со скалы, пусть говорит с Тацзу в полете!
Однако Мата заставил их смолкнуть, небрежно взмахнув рукой. Он испытывал извращенное удовольствие, наблюдая, как взрослые мужчины стали ныть, точно малые дети, почувствовав, что их власть поставлена под сомнение. Для Маты жрецы ничем не отличались от слабых и жадных аристократов и королей, которых он теперь считал ничтожными. А старая женщина, напротив, обладала мужеством. Она без малейшего страха стояла перед самым могущественным человеком среди повстанцев и смотрела ему в глаза. Мате это понравилось.
– И какое послание от Тацзу ты мне принесла?
– Тацзу поможет тебе покинуть Волчью Лапу, но сначала ты должен принести ему жертву.
Старуха отказалась сообщить подробности, пока Мата не заставил всех покинуть зал для аудиенций, а затем зашептала ему на ухо.
Глаза Маты широко раскрылись, и он отшатнулся от старухи:
– Кто ты такая?
– Глупый вопрос, – заявила старуха, однако теперь она говорила совсем не как старуха: ее голос стал глубоким и звучным, и стены зала содрогнулись, когда она продолжила свои речи.
Казалось, волны бегут по поверхности моря, а в его глубинах кружат могучие течения.
– Тебе известен ответ.
Мата не сводил с нее взгляда.
– Ты просишь слишком многого. – И хотя он старался сохранять хладнокровие, голос его дрогнул.
– Нет, это ты просишь слишком много, – сказала старуха. – Я всего лишь проголодалась.
Мата, все так же глядя на нее, решительно покачал головой:
– Я не могу. И не стану.
Старуха рассмеялась:
– Ты думаешь, что скажет Куни Гару, если ты сделаешь то, о чем я тебя прошу?
Мата не ответил.
Старуха пожала плечами:
– Я сказала свое слово. Делай что сочтешь нужным.
Через мгновение она снова стала дряхлой и немощной и, шаркая, вышла из зала для аудиенций.

За двадцать дней был построен целый флот. Корабли с ровными килями и гладкими корпусами, сверкая свежей краской, подрагивали на легких волнах в гавани Тоадзы. Армия Маты работала так же старательно и качественно, как сражалась.
– Маршал Цзинду – умелый корабельный плотник! Разве есть на свете что-то такое, чего он не делает в сто раз лучше любого другого?
– Как ты смеешь сравнивать маршала Цзинду с простыми людьми? Он генерал, посланный нам богами!
– Как ты можешь говорить, что маршал Цзинду обычный смертный? Он олицетворение Тацзу, повелитель моря и волн!
Маршал Цзинду не особенно прислушивался к льстивым речам аристократов и придворных, пытавшихся превзойти друг друга в похвалах. Он понимал, что все это глупости, но чувствовал себя прекрасно, купаясь в океане лести. Слова придворных ласкали сердце, и у него появилось ощущение, будто он парит среди облаков.
– Достаточно, – сказал он, и голоса придворных тут же стихли. – Завтра мы поднимем паруса и отплывем на Большой остров. Пусть Каима попытается атаковать нас с моря: мы покончим с ним с такой же легкостью, как с Наменом и Мараной на суше!
Все принялись радостно кричать.

Ночью на гавань Тоадзы обрушилась неслыханная буря. От завывания ветра можно было оглохнуть. На берег накатывали такие могучие волны, что затопили дворец. Улицы Тоадзы превратились в каналы, по которым утром плавали акулы – такие же ошеломленные, как и горожане, выглядывавшие из окон третьего этажа.
Весь новый флот исчез, осталось лишь несколько сломанных мачт и пробитых бортов, а тысяча матросов, находившихся во время шторма на кораблях, погибли.
Едва узнав новости, Мата Цзинду приказал найти старую женщину, которая приходила к нему, но найти старуху так и не смогли, несмотря на то что искали повсюду.

– Так вот какую цену приходится платить тем, кто бросил вызов богам? – Мата разговаривал сам с собой, не обращая внимания на испуганных придворных. – Или это напоминание о тяжелой поступи судьбы?
Потом Мата заговорил громче:
– Если наши корабли уничтожены, нам следует построить другие.
Он отдал новый приказ.
Имперских солдат было слишком много, чтобы содержать их как пленников, и Мата решил их освободить – при условии, что они согласятся присоединиться к его армии.
Пленники тут же ухватились за этот шанс.
Ставшей более многочисленной армии Мата поручил построить новые корабли вместо тех, что погибли во время бури.
Многие из бывших имперских солдат служили в качестве надсмотрщиков при реализации грандиозных проектов императора Мапидэрэ и управляли рабочими при помощи хлыстов. С другой стороны, многие солдаты Кокру сами побывали в шкуре таких рабочих – или их семьи и друзья.
Теперь, когда предстояло трудиться вместе с бывшими мучителями, люди Кокру мстили им самыми разными способами. Чистка отхожих мест всегда доставалась бывшим имперским солдатам, не говоря уже о приготовлении пищи, стирке и ночной страже.
Днем бывшие имперские солдаты строили корабли, а солдаты Кокру заставляли их работать лучше и быстрее. Настроение в армии Маты Цзинду улучшилось, несмотря на утрату первого флота: мучения бывших имперцев всем доставляли удовольствие – что может быть слаще мести?
Рато, как и многие другие, получал огромное удовольствие, отдавая приказы имперским скотам. Для бывших пленных слово личного телохранителя маршала было законом.
Больше всего Рато любил заставлять имперцев таскать огромные стволы дубов с гор в гавань. Приставив по шестнадцать человек к каждому дереву, он говорил, что его следует донести до берега без остановок на отдых. Если измученные люди роняли дерево, не доходя до гавани, он не позволял им поднимать его и заставлял идти за следующим. Такое развлечение всякий раз доставляло ему огромное удовольствие.
– После всего, через что ублюдки из Ксаны заставили пройти моего отца, – говорил Рато, обрушивая на их спины хлыст, – это всего лишь легкий массаж.

– Пленные постоянно жалуются, – сказал как-то Рато Мате Цзинду. – Офицеры опасаются, как бы не начался мятеж.
– Пусть продолжают жаловаться.
– Вы сохранили им жизнь! Им следует каждый день благодарить вас, стоя на коленях, – возмутился Рато.
– Иногда бывает поздно проклинать богов и рано благодарить людей.
Рато не понял, что имел в виду маршал Цзинду, но знал лишь, что пленные не выказывали ему достаточной благодарности, поэтому пробормотал:
– Нельзя помешать свиньям любить грязь.

Прикладывая огромные усилия, армия военнопленных сумела построить флот вдвое быстрее – всего за десять дней, – однако на этот раз корабли получились тяжелые, медлительные и неуклюжие. Опытные моряки Гана со страхом смотрели на уродливые суденышки, которые больше походили на коробки, сделанные на скорую руку, без малейшей заботы о мореходных качествах, устойчивости и маневренности.
– Будет настоящим чудом, если они не развалятся, когда окажутся в открытом море, – заметил Торулу Перинг. – Я не представляю, как они смогут бросить вызов вражеской армаде.
Мата нетерпеливым взмахом руки заставил его замолчать.
– Я больше не хочу слышать никаких сомнений.
Гнева маршала Цзинду люди боялись больше, чем моря, и все остальные промолчали.
– И разве мы не сумели вырвать победу, когда поражение казалось неизбежным? – перешептывались между собой солдаты. – Возможно, его воли достаточно, чтобы заставить богов совершить чудо. Даже Тацзу не осмелится бросить вызов нашему маршалу Цзинду.
Никто не возражал, когда Мата приказал своим людям подняться на корабли.
Огромные трюмы предназначались для перевозки зерна и рыбы, а не людей, но их набили таким количеством солдат, что им даже повернуться было нелегко. И только после того, как стражники убеждались, что места в трюмах больше нет, двери, ведущие вниз, закрывали.
Корабли отплыли из гавани Тоадзы, и люди в темных трюмах затаили дыхание, дожидаясь удара армады, но ничего не происходило, и корабли плыли все дальше. Неужели репутация маршала Цзинду заставила имперские корабли отступить?
Постепенно в темноте, под мерный плеск воды, люди в трюмах начали засыпать, и вскоре воцарилась тишина.
Прошли часы, и некоторые солдаты внезапно проснулись. Палуба над головой потрескивала, но шагов слышно не было. Люди не понимали, почему не открывают трюмы, чтобы можно было подняться наверх и подышать свежим воздухом.
Те, кто находился возле дверей, принялись в них стучать, но так и не дождались ответа.
– Они не просто закрыли двери – их чем-то подперли, чтобы мы не смогли выбраться наружу! – закричал кто-то из солдат, приникнув к щели между створками.
Ему удалось увидеть тяжелые ящики, придвинутые вплотную к дверям трюма, чтобы находившиеся там люди не могли выбраться наружу, какие бы усилия ни прилагали.
– Есть хоть кто-нибудь из Кокру? Кто-то из вас служил прежде под командованием маршала Цзинду?
Никто не ответил: в трюме оказались только военнопленные имперской армии.
– Кто управляет кораблем? Там вообще кто-нибудь есть?
Молчание.
Матросы уже давно на шлюпках покинули судно, закрепив руль, чтобы оно не отклонялось от курса. Потрескивающие, текущие корабли, в трюмах которых находилось двадцать тысяч имперских солдат, плыли на север, в сторону пролива Киши.
И Тацзу распахнул свою голодную пасть.

Тацзу, утолив голод и обретя силу после жертвоприношения, стал еще более яростным и могучим, вышел из пролива Киши, обогнул Большой Палец, и половина имперской армады исчезла в его бездонной пасти. Однако это его не остановило – продолжая двигаться вдоль восточного побережья Большого Пальца, через несколько часов он полностью обогнул остров, и к югу от Тоадзы, на глазах у тех, кто оставался на берегу, Тацзу догнал вторую половину армады. Адмирал Фило Каима и все его люди присоединились к своим погибшим товарищам на дне моря.
Мощные струи поднялись высоко в небо, словно длинные языки жаб при ловле стрекоз. Последние из имперских кораблей попытались спастись, но тоже попали в огромный водоворот и беззвучно исчезли в теплых волнах моря, оставив на поверхности лишь множество пузырей.
А Тацзу, завершив свою работу, вернулся в пролив Киши.

В серых, гнетущих сумерках засверкали молнии, обрушиваясь в еще не успокоившиеся волны моря. Раздались оглушительные раскаты грома. Киджи, бог штормов Ксаны, бушевал над морем к северу от Волчьей Лапы.
– Выйди и сразись со мной, Тацзу! Ты нарушил договор между богами. Кровь Ксаны должна быть отмщена! Я вырву все твои зубы. 
Однако водоворот Тацзу, оставаясь неуязвимым для молний, продолжал свое бесконечное кружение, беспечный, точно сытая акула.
– Брат, твоя ярость не имеет под собой никаких оснований. Моя природа такова, что я ежедневно скитаюсь по этим водам. Если смертные пожелали оказаться на моем пути, я имею полное право поступить с ними как пожелаю. 
– Я не стану слушать твою софистику. 
Раздался успокаивающий ласковый голос Руфидзо, бога-целителя и покровителя Фасы.
– Киджи, ты знаешь, что Тацзу прав. И хотя я питаю отвращение к его методам, он не нарушил наш договор, а лишь убедил Мату Цзинду принести ему жертву. 
В течение долгих часов бушевала буря, но, когда взошло солнце, море стало гладким как стекло.

– Вы не одобряете моих действий, – обратился Мата к своим советникам, сознательно не повышая голоса, чтобы добиться максимального внимания.
Все, за исключением Торулу Перинга, сидевшего с холодной улыбкой, слушали его, потупив взор, не смея встретиться взглядом с маршалом Цзинду.
– Вы считаете, что не следовало убивать людей, которые уже сдались.
Советники продолжали молчать, стараясь даже дышать бесшумно.
– Когда мы проявили милосердие и сохранили пленникам жизнь, то оказались запертыми на этом острове. Могучая буря унесла жизни наших солдат, новобранцев, совсем еще молодых, которые могли бы встретить славную смерть на поле брани. Но залогом нашей победы стала жертва, которую я принес богу Тацзу по совету старухи, которая оказалась его посланцем. Боги всегда подсказывают нам, как правильно поступить, неужели вы сами не видите?
Я был слишком милосердным. Возможно, я позволил своему доброму брату, Куни Гару, сделать меня недостаточно жестоким. Не следует забывать, что он не воин, а я должен помнить, что проявление милосердия по отношению к врагам равносильно проявлению жестокости к собственным людям. Тацзу хотел крови, и я дал ему кровь.
Некоторые из вас вздрагивают при одной лишь мысли об убийстве такого количества пленных, но знайте: в этом есть высшая справедливость. Много лет назад мой дед, Дадзу Цзинду, проиграл сражение армии Ксаны из-за предательства. Презренный пес Гота Тоньети похоронил заживо всех уцелевших воинов Кокру. Теперь кровавый долг уплачен.

После того как имперская армада была уничтожена, из Кокру за Матой и его армией приплыл флот торговых и рыболовецких кораблей – теперь уже не было смысла делать вид, что солдаты хранят верность кому-то другому.
Король Туфи прислал гонцов с поздравительными депешами, но Мата выбросил их, не открывая. Теперь он Мата Цзинду, мясник с Волчьей Лапы, уничтоживший двадцать тысяч вражеских солдат в сражении при помощи своего меча, а еще двадцать тысяч утопивший заживо в море. Мнение простых смертных вроде короля Туфи ему неинтересно: став богом смерти, он сам писал законы войны.
Он вернется на Большой остров и с триумфом пройдет через перевал Токо в Пан, где раздавит императора Эриши и возьмет то, что принадлежит ему по праву.

Глава 32
Домоправительница

Окрестности Сарузы, двенадцатый месяц четвертого года правления Праведной Силы 
Госпожа Джиа чувствовала себя подавленной. Родившись в простой семье, она так и не смогла вписаться в жизнь высшего общества Сарузы. Куни был слишком грубым и приземленным для большей части наследной  аристократии, королей и послов, поэтому к ней относились соответствующим образом. Пока Фин был жив, его особое отношение к Джиа делало ее статус более высоким, но после его смерти многие благородные леди, которых она считала подругами, стали относиться к ней с прохладцей, а то и вовсе отдалились.
Несмотря на то что Мата периодически ее навещал и следил, чтобы ни она, ни дети ни в чем не нуждались, его забота не слишком помогала в светской жизни – Мата вел себя холодно и отстраненно, и другие лорды скорее боялись его, чем любили.
Джиа стискивала зубы и несколько раз устраивала собственные приемы, но не могла избавиться от ощущения, что полные достоинства, величавые дамы смотрят на нее сверху вниз и потешаются над слишком громким смехом и речью, характерной для семей купцов, а также над свободными и недостаточно утонченными манерами.
Теперь Джиа держалась подальше от двора, стараясь находить утешение в сыне. Но Тото-тика имел слабое здоровье и часто болел, а потому долго плакал, пока не засыпал от усталости. Джиа потребовались все ее умения и знания о медицине, чтобы выходить сына и сохранить ему жизнь. Она снова была беременна, и ребенок у нее внутри требовал всех ее сил: часто случалось ей не спать всю ночь, так что по утрам чувствовала себя уставшей и раздраженной.
«Наверное, так и должно быть, – думала Джиа, – ребенок, рождение которого ожидается в год Оленя, скачет в животе, точно веселый олененок».
Дети требовали так много сил и внимания, что иногда казались ей похожими на легендарных призраков из пустыни Гонлоги, которые высасывали у путешественников кровь до тех пор, пока те не падали замертво.
Джиа знала, что хорошей матери так думать не пристало, но ей было уже все равно. В доме было немало слуг, но большая часть служанок – сироты, которых она взяла из жалости, сами еще дети, нуждались в постоянной заботе. Бывали дни, когда Джиа – как тем женщинам, что брали к себе птенцов, выпавших из гнезда, или бродячих кошек, жалобно мяукавших и просивших есть, – нравилось, что они рядом, но в тяжелые моменты они становились тяжким бременем.
К счастью, рядом всегда был Ото Крин, неизменно заботливый и добрый, получавший удовольствие от любого одобрительного слова Джиа… Да кого она хочет обмануть? Джиа понимала, какие чувства он испытывает к ней на самом деле, и ей льстило его внимание. Честно говоря, и она не была равнодушна к его стройной, хоть и долговязой, фигуре и застенчивым, но красивым глазам и даже представляла их тайные свидания, но всякий раз одергивала себя и виновато краснела.
Ото старательно присматривал за работой слуг-мужчин и конюхов, так что все в доме делалось вовремя и ей ни о чем не приходилось беспокоиться. И все же он был мужчина и не мог решить тысячи проблем, возникавших у нее ежедневно.
Наступила ночь. Ребенок спал, и в доме наконец воцарилась тишина. Джиа ощущала пустоту рядом с собой в постели, и у нее болело сердце. Она закрыла глаза и попыталась мысленно дотянуться до мужа через многие и многие мили, их разделявшие.
Писем от Куни, как и любых заслуживающих доверия новостей, она не получала с тех самых пор, как он внезапно, никому ничего не объяснив, покинул Дзуди. Джиа поняла, что в их жизни это уже давно стало нормой, а не исключением: несмотря на то что они поженились для того, чтобы вместе наслаждаться новизной жизни, по большей части Куни уходил навстречу приключениям без нее, а она оставалась с ребенком и недомоганиями, характерными для ее положения. И где же то «самое интересное» для нее?
«Что тебя занимает, муж мой? Думаешь ли ты обо мне?»
Через несколько часов ей придется встать, чтобы потом целый день улыбаться и весело болтать. Все в ней нуждались; все от нее зависели; именно она должна была оставаться сильной и здравомыслящей – и ей казалось, что однажды из нее высосут всю кровь и она рухнет, лишившись последних сил.
Джиа чувствовала себя ужасно несчастной, и постепенно в ее разгоряченном сознании начала зарождаться обида на Куни за то, что бросил ее одну, да еще в таком состоянии. Ей сразу стало стыдно, и она попыталась избавиться от подобных мыслей, но они никак не хотели уходить.
«Я знала, что будет нелегко, но такой путь выбрала сама».
Джиа заплакала, сначала тихо, а потом все громче, и ей пришлось закусить подушку, чтобы рыдания не услышали в доме.
«Почему я чувствую себя такой беспомощной?»
Джиа так сильно ударила по подушке кулаком, что костяшки ее пальцев заболели от жестких шкурок кокосов, смешанных с семенами и лекарственными растениями, которыми она набила подушку, чтобы лучше спать. Как ни странно, от боли ей стало лучше.
Она ударила по подушке еще несколько раз, стараясь попасть по кокосу, и поморщилась. Джиа принялась колотить по семенам и растениям, и тоска немного отпустила. Что же, с горечью улыбнулась Джиа, она способна контролировать хотя бы это: сама может решать, какую боль испытать.
Улыбка застыла на ее лице.
«Я позволила себе утратить самообладание».
Джиа находилась в центре водоворота и понимала, что еще немного – и она утонет. Ей было необходимо найти опору, кусок дерева, чтобы схватиться за него и остаться на плаву. Тогда она сможет выбраться из водоворота и уцелеть. Она хотела снова принимать решения, стать хозяйкой собственной судьбы.
Распахнув дверь спальни, она тихо выскользнула в коридор, бесшумно прошла по нему, свернула за угол к переднему крылу, а потом с едва слышным шорохом открыла другую дверь.
Джиа тронула за плечо спавшего мужчину, он пошевелился, что-то пробормотал и снова погрузился в сон. Тогда она потормошила его и прошептала в темноте:
– Проснись, Ото.
Ото Крин повернулся и, потерев глаза, воскликнул:
– Что случилось… сколько сейчас времени?
– Это я, Джиа.
Ото тут же сел на постели, не на шутку испугавшись:
– Госпожа Джиа! Что вы здесь делаете?
С судорожным вздохом она обхватила его руками, и юноша напрягся.
– Не беспокойся, – заговорила Джиа, и с каждым произнесенным словом ее голос становился все увереннее. – Я решила совершить поступок, который сделает меня счастливой.
– В самом деле? – тихо прозвучал голос Ото.
Джиа негромко рассмеялась. Какой удивительный парадокс, настоящее безумие – она больше не испытывала обиды на Куни. Она ощущала себя живой, опять полностью контролировала свою жизнь, и у нее появилась надежда.
Присев на край постели, она начала в темноте раздевать юношу.
– Нет! – попытался было протестовать Ото, но вскоре перестал сопротивляться. – Это определенно сон… Неужели повелительница Рапа решила так меня вознаградить?
– Это не сон, – возразила Джиа. – Мы найдем оправдания в другой раз. Сейчас достаточно знать, что мы нуждаемся друг в друге, чтобы помнить: мы все еще живы и сами выбираем свою судьбу, не обращая внимания на планы богов.
Они оказались рядом в темноте, их тела жадно скользили друг по другу, губы сливались в страстных поцелуях, одновременно искавших мгновения и вечности.

– Давай расскажем всем, что я ищу домоправительницу, – сказала Джиа.
– Домоправительницу? – удивился Ото Крин, почувствовав изменения в Джиа – еще одно доказательство, что вчерашняя ночь не была сном.
Джиа с улыбкой заглянула ему в глаза, и в ее взгляде не было ни неловкости, ни смущения.
– Я чувствую себя очень одинокой, и мне нужна компаньонка: поговорить о женских проблемах, да и просто посплетничать.
Ото Крин кивнул: нет, это все та же Джиа, которую он полюбил, женщина, внушавшая благоговение, показавшая ему, что все возможно в этом мире. Он дал себе слово, что всегда будет ей верен и сохранит в тайне, что провел с ней ночь. Радость в его сердце не знала границ.
Он поклонился и ушел.

В дверях появилась женщина средних лет, весь вид которой – начиная с идеальной прически (все пряди на своих местах) и заканчивая вышивкой на туфлях и одежде (каждый стежок ложился один к одному, словно марширующие муравьи) – указывал на расторопность и деловитость, и представилась:
– Меня зовут Сото.
– У тебя есть опыт ведения хозяйства в больших домах?
Окинув Джиа снисходительным взглядом, дама ответила:
– Я сама выросла в очень большом доме, кое-какие хитрости мне известны.
Хоть женщина и старалась говорить как простая крестьянка, Джиа отметила ее изысканный акцент и уверенность, с которой та держалась: не кланялась и не расшаркивалась перед будущей хозяйкой, как это сделала бы обычная служанка.
Сото ей сразу понравилась.
– В Сарузе множество благородных домов, – заметила Джиа, – но в большинстве из них меня презирают. Так что работа у меня может плохо сказаться на твоей репутации.
– Если бы мне хотелось жить в домах, где все подчиняются испорченным детям, которых уже поздно пороть, – спокойно ответила Сото, – я постучалась бы в их двери.
Джиа рассмеялась, и по губам женщины пробежала едва заметная улыбка. Презрение Сото к аристократам Сарузы позволило предположить, что будущая домоправительница родилась в одной из скромных, но аристократических семей Кокру, для которой наступили трудные времена.
– Добро пожаловать в дом герцога Гару. Очень надеюсь, что ты быстро найдешь общий язык с моим управляющим Ото Крином.

Сото оказалась умелой и доброй домоправительницей, и вскоре все в доме Джиа работало точно хорошо отлаженная машина.
Были отобраны самые толковые служанки, чтобы по очереди заботиться о ребенке, и у Джиа появилось немного свободного времени. Служанки многому учились у Сото, что позволяло им в будущем рассчитывать на работу в приличном доме, а конюхи и лакеи уважали ее за доброжелательность и внимание к деталям. Она не забывала о мелочах, которые никогда не интересовали управляющего Крина, – например, каждому выдавалось лишнее яйцо в праздничные дни.
А какие замечательные истории рассказывала Сото о том, как все было до Завоевания! Даже Джиа иногда завороженно ее слушала, когда, сидя за прялкой, она развлекала кухонных слуг легендами о старой аристократии Кокру. И пусть большую часть историй она выдумала, все они были сдобрены таким количеством прелестных и скандальных подробностей, что выглядели вполне реальными.
Джиа вместе с Сото гуляла по окрестностям: по побережью и равнинам и даже поднималась в горы. Домоправительница заинтересовалась коллекцией лекарственных трав и задавала толковые вопросы, и Джиа с удовольствием рассказывала ей про водоросли, цветы, траву и кустарники. Кроме того, Сото расспрашивала Джиа об отношениях с Куни, и та охотно делилась с ней своими впечатлениями.
В ответ Сото поведала Джиа множество историй о трагическом прошлом Кокру, серьезных и романтических, вроде той, что рассказывала о премьер-министре Лурусене, знаменитом поэте, который утопился в реке Лиру из-за того, что король Тото не прислушался к его совету не верить предложениям о мире со стороны Ксаны.

Мир пьян; лишь я один трезв.
Мир спит, не сплю лишь я один.
Я лью слезы не о тебе, король Тото,
Но о мужчинах и женщинах Кокру.

– Каким верным и достойным человеком он был, – со вздохом заметила Джиа, и на память ей пришло, как остроумно интерпретировал стихи Куни.
– А вы знали, что он совсем не хотел заниматься политикой? – спросила Сото. – Лурусен мечтал жить отшельником в горах и писать стихи.
– И что же ему помешало?
– Не что, а кто – жена, госпожа Цзы, которая была истинной патриоткой и всячески уговаривала мужа использовать свой дар для более значительных дел. «Политика – это высшее искусство», – повторяла она часто, так что однажды Лурусен сдался и написал страстное обращение к жителям Кокру, призывая воевать против Ксаны, пока еще не поздно. Когда король Тото снял Лурусена с поста, чтобы подписать договор с Ксаной, поэт вместе с женой бросился в воды Лиру, чтобы выразить свой протест.
Дослушав историю, Джиа некоторое время молчала.
– Если бы он ее не послушал, возможно, оба жили бы долго и счастливо в горах.
– И умерли в забвении, – заключила Сото. – Зато сейчас любой ребенок Кокру может прочитать наизусть стихи Лурусена и боготворит его имя. Даже Мапидэрэ не посмел запретить его книги, хотя поэт проклинал Ксану на каждой странице.
– Значит, ты считаешь, что он должен был испытывать благодарность к жене?
– Мне бы хотелось думать, что они принимали все решения вместе и были готовы отвечать за последствия.
Джиа задумалась, хранила молчание и Сото, и они довольно долго шли, погрузившись в собственные мысли.
И вновь Джиа задалась вопросом, кто же такая Сото: домоправительница неизменно с ловкостью уходила от расспросов о своем прошлом. Но главное – казалось, она понимала, что ее хозяйка хочет лишь одного: чтобы кто-то находился рядом, дабы не оставаться в одиночестве. В присутствии Сото она могла расслабиться, пожаловаться, мелочно и эгоистично от души посмеяться, громко, а не как госпожа, зная, что ей не укажут на неправильное поведение.

– Господин Гару отсутствует слишком уж долго, – заметила как-то Сото, когда пришла получить от хозяйки распоряжения на день.
Джиа вновь ощутила сердечную боль.
– Да, прошло много времени. Вероятно, его не будет рядом, когда родится второй ребенок.
Как только эти слова были произнесены вслух, отсутствие мужа стало еще более реальным. Когда Куни в письме сообщил, что покидает Дзуди с тайной миссией, о которой не может говорить, Джиа рассердилась на него за безрассудство. Впрочем, разве для нее новость, что жизнь с Куни будет неизбежно приносить сердечную боль? Так что удивляться нечему.
Время шло, новых сообщений от Куни не приходило, и Джиа тревожилась все сильнее. После смерти Фина и отъезда Маты Цзинду с армией на остров Волчья Лапа лишилась источников достоверных новостей. Король Туфу и другие аристократы едва ли помнили о ее существовании.
– Насколько я понимаю, Куни и маршал Цзинду близкие друзья, – сказала Сото.
– Да. Маршал Цзинду и господин Гару вместе сражались и близки, как братья.
– Дружба между мужчинами часто не выдерживает испытаний, когда судьба меняет положение одного из них, – заметила Сото и, прежде чем продолжить, немного помолчала: казалось, сомневалась, стоит ли. – Что вы думаете о Мате Цзинду?
Джиа поразил ее тон. Цзинду – победитель, великий воин, благодаря ему пала империя и возвысилось государство Дара. Сейчас он с триумфом шел по Гэджире, подавляя остатки сопротивления империи в старых городах Гана. Даже король Туфи говорил о маршале с уважением. Почему же Сото произнесла его имя с некоторой даже неприязнью? Возможно, ее семью в прошлом что-то связывало с кланом Цзинду?
– Маршал Цзинду, вне всякого сомнения, самый важный человек среди повстанцев, – осторожно заговорила Джиа. – Без него нам бы никогда не удалось одержать победу над изобретательным Мараной и стойким Наменом.
– В самом деле? – Казалось, слова Джиа позабавили Сото. – Звучит как славословие городских глашатаев, которые повторяют нам это каждый день, будто опасаются, что мы перестанем верить в их слова, стоит им смолкнуть. Мне же известно одно: у него руки по локоть в крови.
Джиа не знала, что ответить, поэтому встала:
– Давай больше не будем говорить о политике.
– Вы не сможете постоянно избегать этой темы: вы же жена политика, хотите этого или нет. – Сото поклонилась и ушла.

Комната домоправительницы находилась рядом со спальней Джиа, а спала она чутко и поэтому слышала, как поздно ночью, когда все укладывались спать, дверь ее спальни открывалась, а потом, перед рассветом, еще раз.
Сото также видела, как Ото Крин смотрел на хозяйку, когда ему казалось, что за ним никто не наблюдает, как старался сесть поближе к ней, когда управлял лошадьми. И еще невозможно было не заметить, как Джиа улыбается своему управляющему, как внимательно слушает его доклады о состоянии их финансов.
Но еще больше ее подозрения подтверждало то, что они старались держаться подальше друг от друга, когда кто-то находился рядом.
Сото лежала в темноте и думала.
В доме Гару она появилась потому, что была заинтригована диковинными историями про Мату Цзинду и Куни Гару, маршала и разбойника, самых необычных друзей, ставших постоянными спутниками, чьи победы над Танно Наменом привели к тому, что тысячи людей присоединились к мятежу. Народ охотно смотрел пьесы про этих героев в исполнении бродячих актеров, и многие считали, что эти двое пользуются благосклонностью богов.
Сото хотелось самой убедиться в справедливости слухов, понять Куни так, как его понимает жена. Каким бы замечательным ни выглядел человек в глазах всего мира, жена всегда видит в нем самого обычного мужчину, порой весьма незначительного. Сото никак не ожидала, что Джиа ей понравится: ведь поначалу она была лишь средством для достижения цели – зато теперь видела Куни глазами женщины, которую он любил.
Джиа могла стать силой, с которой придется считаться, потому что способна определить дальнейшее развитие восстания, и тогда его плоды будут сладкими не только для таких, как Мата Цзинду, способных видеть лишь идеальное прошлое, но не замечающих грязных реалий жизни. Сото надеялась подтолкнуть Джиа в нужном направлении, но тогда ей пришлось бы рассказать правду о своем прошлом. Однако теперь, когда поняла, что в жизни Джиа есть тайна, Сото требовалось обдумать, что это может означать.
Некоторые люди склонны романтизировать любовь, превращать в фетиш. Поэты делали любовь похожей на брус раскаленного красного металла, выходящего из горна кузнеца – и остающегося таковым навсегда. Сото относилась к подобным идеям пренебрежительно.
Мужчины влюбляются в женщин, женятся, а потом их страсть остывает. Мужчина может выйти в мир, встретить другую женщину, снова влюбиться, жениться и… вновь охладеть. Не следовало также забывать, что во всех королевствах Тиро мужчинам разрешалось иметь несколько жен, если удавалось убедить их жить вместе.
Но если мужчина хороший, его страсть, остывая, превратится в тлеющий уголек, который можно раздуть в пламя снова. Недаром много лет назад великий Кон Фиджи писал, что хороший муж продолжает любить всех своих жен, но, чтобы быть хорошим, требуется напряженная работа, а большинство мужей ленивы.
Такая ситуация не слишком отличалась от проблем жены, надолго расставшейся с мужем и находившей утешение в отношениях с любовником, при этом в большинстве случаев она не солжет, если скажет, что все еще любит мужа.
Сото считала, что как для мужчин, так и для женщин любовь более всего напоминает пищу. От одинаковых блюд устает нёбо, зато пряности вносят в них разнообразие.
Мир нетерпимо относился к изменам жен, если их вообще следовало так называть, и редко порицал неверность мужей, и в этом ошибался. Капризы сердца должны быть разрешены не только мужчинам, но и женщинам.
Таким образом, Джиа не из тех женщин, которых связывали условности в делах любви. Сото рассчитывала, что она будет столь же дерзкой при использовании своего положения и влияния, как и в проявлениях страсти: надеялась, что это послужит не только ее счастью, но и счастью всех мужчин и женщин Кокру, да и всего Дара.
Сото заснула, решив сохранить открывшуюся ей тайну.

Глава 33
Истинный правитель Пана

Гэджира, первый месяц первого года Принципата 
Теперь, когда империя лишилась таких лидеров, как маршал Киндо Марана и генерал Танно Намен, оставшиеся очаги сопротивления в Гэджире падали перед наступающим Матой Цзинду, точно пустые бочки. Многие гарнизоны сдавались без боя, но некоторые города сражались, и командиры повстанцев постоянно предлагали Мате планы их покорения, чтобы показать, на что способны. Костлявый маленький мужичонка по имени Гин Мадзоти упрямо настаивал на встречах с маршалом.
– Дайте мне полсотни, и, переодевшись торговцами, мы сможем войти в город задолго до вашего появления и открыть для вас ворота. Здесь имеется дренажная труба, с выходом к морю, и мы можем войти в город через нее…
Странно, что Пан до сих пор хранит молчание. Почему регент не назначил нового маршала, который возглавил бы армию в походе в Гэджиру? Что-то происходит. Не следует ли увеличить количество шпионов в Гэфике?
Мата с презрением выгнал его вон: такие, как он, не заслужили права на его внимание.
Каждый покоренный при помощи грубой силы город Мата отдавал на три дня своим войскам. К тому же он решил разрушить промышленность Гэджиры, чтобы покоренные территории не сумели восстать за его спиной. Водяные мельницы на берегах Сонару были уничтожены, а устройства, которые орошали поля, горели, словно гигантские факелы.
Король Дало, которого Мата возил с собой в качестве пленника, иногда пытался вмешаться и защитить Гэджиру, до Завоевания принадлежавшую Гану. Даже Марана, теперь «гость» маршала Цзинду в армии повстанцев, периодически присоединялся к королю Дало, чтобы просить о милосердии.
Люди постоянно пытались давать Мате советы, и он от этого невероятно устал.
– Вы не можете не понимать, что жестокое обращение с непокорившимися городами побуждает другие города сдаваться, что в конечном счете спасает больше жизней, в особенности моих людей.
У Дало не находилось возражений, а Марана даже имел мужество краснеть – ведь он действовал по той же логике.
Поскольку в сознании Цзинду сложилось твердое убеждение, что все население Гэджиры трусы и предатели, потому что не выступило против империи, когда повстанцы так нуждались в помощи, он считал жестокость своих солдат по отношению к захваченным городам оправданной.
После Волчьей Лапы маршал больше не хотел, чтобы его милосердие стоило жизни людям, которые следовали за ним.
Хотя видимость того, что армии других королевств Тиро находятся под собственным командованием, все еще соблюдалась, Ови Ати и Хиу Нокано, представлявшие Фасу и Ган, превратились в марионеток. Их армии стали частью войска маршала Цзинду и находились под его прямым командованием. Король Туфи также иногда пытался присылать «предложения» для маршала Цзинду, но Мата выбрасывал их, не читая.
Теперь Мата Цзинду во всех смыслах стал настоящим принцепсом, нет, даже чем-то больше – гегемоном, и все королевства Тиро это прекрасно понимали.
Через месяц Гэджира полностью находилась под контролем армии маршала Цзинду, однако до сих пор Мата не получил надежных сведений о том, что происходило в Гэфике, сердце империи, находящейся по другую сторону гор. Караваны перестали проходить через перевал Токо, а шпионы, отправленные в Пан, не возвращались. Оставшаяся армия империи все еще находилась в Безупречном городе, но не пыталась прийти на помощь Гэджире.
Гонцы Маты в Дзуди возвращались ни с чем: герцог Гару отсутствовал и никто не знал, куда он направился. Мату это не слишком тревожило: он хотел бы, чтобы перед последним наступлением Куни находился рядом, но не сомневался, что его хитроумный друг способен постоять за себя.
После Нового года Мата повел свою армию к перевалу Токо, чтобы начать оттуда марш на Пан и мальчишку-императора Эриши.
«Наконец-то мечта об освобождении Дара станет реальностью».
Он чувствовал себя легким, как перышко, и волновался, как ребенок.

Покрытые снежными шапками пики и отвесные склоны гор Шинанэ и Висоти образовывали две непроходимые стены, доступные лишь птицам и горным козлам.
Пройти из Гэджиры, восточной части горных кряжей, к Гэфике, на западной стороне, можно было только через перевал Токо, горную долину длиной в двадцать миль, расположенную между высокими горами Кана и Рапа на юге и горой Фитовэо на севере. Перевал Токо был узким, темным, с поросшими высокими деревьями склонами, изо всех сил тянувшимися вверх, чтобы получить хотя бы толику солнечного света, пробивавшегося в узкий проход между скалами. Рокот огромных вулканов, находившихся по обе стороны перевала, периодически вызывал сход лавин, и тропы становились непроходимыми, пока люди не разбирали обломки. Так или иначе, но это было идеальное место для засады.
В течение многих лет королевства Тиро сражались друг с другом за серию фортов, охранявших перевал Токо. Тот, кто их контролировал, управлял всем Большим островом.
Гоа – так назывался первый форт с восточной стороны – представлял собой массивную каменную крепость, построенную более двухсот лет назад.

Армия маршала Цзинду, послав вперед несколько отрядов разведчиков, осторожно приближалась к Гоа. Не приходилось сомневаться, что перевал Токо – как последняя преграда на пути к Пану – хорошо охраняется.
Дору Солофи, капитан разведчиков, вернулся с удивительным сообщением – над стенами Гоа реют красные флаги Кокру.
Мата Цзинду вместе с несколькими телохранителями подъехал к воротам Гоа.
– Открывайте! – крикнул Рато. – Мы прибыли с маршалом Цзинду, командующим всеми силами повстанцев. Кто ваш командир?
Солдаты осторожно выглянули за стену:
– Без приказа господина Гару мы никого не впустим внутрь.
– Господина Гару? Ты имеешь в виду Куни Гару, герцога Дзуди?
– Его самого. Вот только после того, как взял в плен императора Эриши, он будет королем Гэфики!
Мата выехал вперед:
– Что он сделал? Откройте ворота и дайте мне с ним поговорить!
Защитники Гоа, которые прежде были императорскими солдатами, сдавшимися Куни, желая показать верность своему новому повелителю, подняли луки и выпустили град стрел в Мату Цзинду и его телохранителей. При этом они смеялись над его самонадеянностью: надо же, думал, что может вот так запросто войти и поговорить с их королем.
Рато поднял щит, попытавшись прикрыть командира, однако тот отшвырнул его в сторону. Стрела попала Мате в плечо, но он ничего не почувствовал.
У Рато сердце обливалось кровью – как мог господин Гару поднять оружие против своего друга? После всего, что они с маршалом пережили вместе…

– Должно быть, произошла какая-то ошибка, – сказал Мата Цзинду.
«Разве Куни не говорил однажды, что только у меня хватит мужества и силы покорить Безупречный город и взять приз, обещанный королем Туфи?
Разве я не рассказывал Куни о своей мечте – столице империи, в буре золота, приливе из хризантем и, как я надеялся, одуванчиков?
Разве мы не братья, поклявшиеся во всем поддерживать друг друга, бороться за одни цели и не думать о себе?»
Мата Цзинду ничего не понимал. Неужели Куни смог незаметно пробраться в Пан, как вор, пока он, рискуя жизнью, сражался на Волчьей Лапе? И как мог Куни поднять меч против него? Это не могло быть правдой, – наверное, какой-то самозванец выдает себя за Куни Гару.
– Кругом одни предатели, – пробормотал Мата. – Нет чести в таких женщинах, как Кикоми, или в мужчинах вроде Куни Гару.
Как бы он ни доверял людям, они обязательно его предавали самым презренным образом.
Когда Торулу Перинг сообщил маршалу, что один из людей Куни Гару, Ро Миносэ, сбежал из Гоа с намерением сдаться, Мата Цзинду попросил перебежчика рассказать обо всем, что произошло, стараясь сохранять внешнее спокойствие.
Ро рассказал, как Куни Гару приплыл на спине крубена, как внезапно напал на Пан, как манипулировал сдавшимися имперскими солдатами, как мягко правил Гэфикой в дальнейшем и с уважением относился к ее народу.
– Господина Гару любят. Все думают, что его благословили боги, позволив именно ему стать покорителем Пана, а не…
– Продолжай.
– А не вам, маршал. Люди господина Гару часто говорят о том, что произошло в Диму, а дезертиры из имперской армии распространили слухи про сражение на Волчьей Лапе и в Гэджире. Некоторые хотят, чтобы господин Гару стал не только их королем, но и новым императором.
Ярость Маты Цзинду была внезапной, обжигающей и всеобъемлющей.
Он расхаживал по своей палатке, точно дикий зверь в клетке. Переломав все, что находилось внутри, он втоптал обломки во влажную землю.
«Пока я и мои солдаты рисковали жизнью, сражаясь с могучей имперской армией на Волчьей Лапе, Куни, точно вор, пробрался в приоткрытую заднюю дверь.
Пока я благодаря отваге и силе одержал величайшую победу, известную нашему миру, Куни украл честь и награду, принадлежавшую мне по праву.
А теперь? У вора даже не хватает совести соблюдать приличия, он не пытается объясниться. Куни Гару, который был мне как брат, заперся, точно грабитель, захвативший большую долю добычи».
– Я прежде умру, чем дам ему стать королем Гэфики! – проревел Мата Цзинду.
Еще больше он был обижен за своих молодых солдат, лишь недавно ставших настоящими воинами, которые следовали за ним от самого Туноа и бесстрашно сражались бок о бок со своим маршалом. Они заслужили, чтобы весь мир узнал об их отваге.
Нельзя допустить, чтобы разрушителем империи все считали Куни Гару.
Остальные аристократы и командиры лишь согласно кивали головой, постепенно отходя подальше от входа в палатку, а потом и вовсе, пробормотав извинения, поторопились уйти, остался только Торулу Перинг.
– Маршал, сохраняйте спокойствие и обдумайте все как следует.
– Обдумать? Да нужно действовать, причем немедленно! Мы должны атаковать Гоа, чтобы войти в Пан и схватить обманщика Куни Гару. Я хочу посмотреть предателю в глаза, хотя его бесстыдство так велико, что он даже не понимает, насколько несправедливо поступил со мной.
– Маршал, возможно, Куни Гару захватил императора Эриши как хитрый стервятник, пока вы сражались с империей, точно одинокий волк, но он выполнил условия короля Туфи. В глазах всего мира вы будете выглядеть не лучшим образом, если начнете с ним сражаться, точно обиженный ребенок. Несмотря на то что империя пала, открытая война между великими вождями повстанцев принесет всем нам позор.
– Но он не заслужил такой чести! Он украл титул, который принадлежит мне!
– Возможно, будет лучше оставить его в блаженном заблуждении: пусть думает, что получил этот титул в честном сражении, – заметил Торулу Перинг, – и что вы принимаете его узурпацию. Встретьтесь с ним. И когда он потеряет бдительность и останется без своих телохранителей, вы сможете с ним поквитаться и показать всему миру, кто он на самом деле. Только после этого вы сможете потребовать для себя трон Гэфики, нового королевства Тиро.

Маршал Цзинду отправил посланцев в Гоа с поздравлениями солдатам форта, которые служат такому великому повелителю, как король Куни из Гэфики, и попросил передать ему следующее послание: «Маршал Цзинду поздравляет своего старого друга, одержавшего поразительную победу в Пане, и со всей возможной скромностью просит об аудиенции у его величества короля Куни».
Мата Цзинду не смог написать: «…его величества, короля Куни», но Торулу сказал, что так нужно. От ярости восковая палочка растаяла у него в руке.
Вскочив на ноги, он приказал Торулу Перингу закончить за него послание, и заявил:
– Я отправляюсь на охоту. Если не убью кого-нибудь прямо сейчас, свихнусь.

Куни побледнел, прочитав саркастическое послание Маты, и спросил дрожащим голосом:
– Кто приказал закрыть перевал Токо и не пускать маршала Цзинду? Что случилось с посланцами, которых я отправлял к брату, чтобы пригласить его отпраздновать победу в Пане?
Рин Кода выступил вперед:
– Маршал Цзинду известен своей жестокостью. Я постарался не допустить, чтобы весть о нашей победе распространилась на восток, и укрепил перевал Токо, решив, что это поможет нам выиграть время, сделать наше положение в Пане более надежным и заручиться поддержкой народа.
– О Рин, что ты наделал? – Кого Йелу разочарованно покачал головой. – Ты бросил вызов маршалу, словно мы враги, а не союзники! Даже если бы посланцы господина Гару добрались до него, нельзя быть уверенным, что он отнесется к нашим победам благосклонно.
– У Маты Цзинду в десять раз больше солдат и репутация непревзойденного воина. Все королевства Тиро восхищаются им, и претензии господина Гару на Гэфику ничего не будут стоить без поддержки Цзинду. Если бы мы сразу пригласили его в Пан, то могли бы сделать вид, что внезапное нападение господина Гару было частью плана маршала Цзинду, и заручиться его поддержкой…
– Нам бы не пришлось делать вид, – вмешался Куни. – Я с самого начала собирался разделить победу с Матой.
– Но теперь это невозможно, – простонал Кого. – Такую ошибку будет очень трудно исправить.
Самых быстрых всадников тут же отправили в Хаан за Луаном Цзиа. Куни был необходим его совет.

– Победа оказалась не такой сладкой, как я надеялся, – сказал Куни Луану.
Луан кивнул, думая об одиночестве, которое обрушилось на него среди развалин родового поместья в Гинпене, хотя рассчитывал, что испытает умиротворение на отцовской земле.
– Капризы человеческого сердца так же трудно понять, как и волю богов.
Однако им пришлось отбросить философию и попытаться решить возникшую проблему. Куни отвел свои силы из Гоа, и армия Маты двинулась вперед по перевалу.
Луан Цзиа и Кого Йелу тщательно спланировали отступление сил Куни Гару из Пана: запечатали дворец и вернули все оставшиеся сокровища на свои места. Кого погрузил имперские архивы на повозки, запряженные быками, и привез к Куни – Дафиро не сомневался, что среди них должны быть скрыты какие-то тайные сокровища, но Кого лишь печально покачал головой, когда Дафиро стал задавать вопросы.
Затем он увел всех людей, которые пришли с ним из Кокру, и тех сдавшихся имперских солдат, что пожелали последовать за ним, на десять миль к западу от города и разбил там новый лагерь на берегу озера Тутутика.
Старейшины Пана сопровождали Куни на протяжении нескольких миль. Им очень нравилось мягкое правление герцога Гару, которое и сравнить было нельзя с жестокими законами и огромными налогами императора Эриши. Репутация маршала Цзинду – окрашенная кровью Диму, Волчьей Лапы и Гэджиры – заставила их отнестись без всякой радости к новому завоевателю.
– Между мной и маршалом Цзинду произошло недоразумение, – ответил на их просьбу остаться Куни Гару. – Если я останусь, будет только хуже.
Вспомнив предсмертные крики жителей Диму, он все же испытал жестокие уколы совести.
Куни смотрел на бескрайние пространства озера Тутутика – вода до самого неба, как в море, только тихая и спокойная, словно зеркало.
– Теперь остается лишь ждать, как Мата решит поступить с нами. Надеюсь, не забудет о нашей дружбе и простит невольно нанесенную ему обиду.

Мата Цзинду, едва ступив в Пан, приказал начать грабежи. Пообещав своим солдатам богатства имперской столицы, он и не собирался лишать их удовольствия. Хоть убийства жителей Пана, которые, как могли, пытались приветствовать Мату, он и не поощрял, но и ничего своим солдатам не запрещал.
Шел холодный зимний дождь, объятые паникой люди метались по скользкой мостовой, спасаясь от обнаженных мечей, и очень скоро сточные канавы покраснели от крови.
Юный император Эриши остался во дворце, когда Куни и его армия ушли из Пана. На мольбы несчастного забрать его с собой, не оставлять на милость этого мясника было отвечено отказом.
Куни со вздохом сказал мальчику, что ничего не может сделать. Мата Цзинду провозгласил себя гегемоном всех королевств Тиро, и судьба императора теперь в его руках. С трудом оторвав пальцы ребенка от своей туники, он ушел, но жалобные крики Эриши еще долго эхом звучали у него в ушах.
Солдаты Маты Цзинду забрали все сокровища, которые можно было вынести из дворца, затем заперли двери снаружи, оставив внутри императора и нескольких верных ему слуг.
Мата Цзинду громко зачитал грехи империи Ксаны, совершенные против народов Шести королевств, и поджег дворец. У всех на глазах мальчишка-император спрыгнул вниз с самой высокой башни дворца, где до последнего скрывался от подступавшего пламени. Пожар еще долго бушевал во дворце: горожанам запретили его тушить, куда бы тот ни распространялся, и в результате весь Пан сгорел, а дома тлели еще месяца три. Пепел и дым поднимались так высоко, что были видны даже в Хаане: казалось, в небеса устремилось черное копье.
Безупречного города больше не существовало.
– Со смертью императора Эриши империя исчезла, – заявил Мата. – Я объявляю первый год Принципата.
Толпа криками приветствовала его слова, но Мате Цзинду показалось, что без особого энтузиазма, и это вызвало у него раздражение.

Кроме того, Мата Цзинду послал своих солдат к Мавзолею Мапидэрэ. Почти у каждого из повстанцев были знакомые семьи или друзья, которым пришлось работать на грандиозном строительстве, и многие здесь погибли. Теперь все без исключения хотели отомстить и уничтожить место последнего упокоения Мапидэрэ, и Мата счел такое желание справедливым.
Мавзолей представлял собой подземный город, построенный внутри горы Висоти, откуда было вывезено огромное количество земли и камня.
Солдаты Цзинду разбили вход в подземный город – ворота из белейшего и чистейшего мрамора, за которыми начинался лабиринт извивающихся туннелей, с покрытыми изысканными орнаментами стенами. Многие туннели заканчивались тупиками или ловушками, и в результате огромное количество людей с факелами и кирками, устремившихся вперед, не зная дороги, получили серьезные ранения и даже погибли.
Тех же, кому повезло дойти до подземного города, буквально завораживали залитые ртутью каналы и бассейны, русла и дно которых были выложены нефритом, они имитировали моря и реки Дара, а груды золота и серебра изображали острова. Основные географические детали их были воссозданы при помощи нефрита, жемчуга, кораллов и самоцветов.
В центре модели Большого острова находился помост, где стоял саркофаг императора Мапидэрэ. Вокруг него размещались гробы поменьше, где лежали любимые жены и слуги императора, задушенные и похороненные вместе с ним, чтобы составили ему компанию в загробной жизни. Блестящие самоцветы украшали потолки подземного города, повторяя расположение звезд, а освещалось все это великолепие светильниками с таким запасом масла, чтобы его хватило на тысячи лет.
Мятежные солдаты, после того как вытащили все драгоценные камни и разбили то, что не смогли унести с собой, достали тело императора Мапидэрэ из гробницы, высекли на площади Киджи, посреди Пана, а затем разъяренная толпа набросилась на него и разорвала на тысячи кусков.
Между тем солдаты Маты Цзинду продолжали охотиться на горожан Пана и крестьян близлежащих окрестностей. Люди страдали и умоляли о пощаде, но мятежники остались глухи к их мольбам.

Мата Цзинду ехал по улицам и смотрел на разрушенный Пан. Сладость мести была испорчена разочарованием от предательств, которые ему пришлось пережить: Фин Цзинду, принцесса Кикоми, а теперь вот Куни Гару, которого он считал братом.
Обладание Паном не принесло ему радости, ведь город он получил из рук Куни, а не покорил силой своего оружия. Все вышло совсем не так, как он рассчитывал.
Услышав погребальную песню женщины на обочине дороги, Мата придержал своего скакуна. Скорбящие женщины часто попадались на улицах Пана, но скорбная песня произвела на него совсем другое впечатление, затронула сердце, потому что он часто слышал ее, когда был ребенком.
Рато Миро, который, как всегда, ехал рядом с Матой, направился вперед, чтобы выяснить, что происходит, и вскоре вернулся вместе с женщиной.
– Откуда ты – из Туноа?
Женщина убрала с лица грязные нечесаные волосы и смело взглянула на Мату Цзинду:
– Меня зовут Мира, я действительно из Туноа. – Она бросила на него дерзкий взгляд, словно предлагая возразить, и Мата присмотрелся к ней повнимательнее.
Высокая и стройная, со смуглой кожей, характерной для жителей Хаана, говорила она как уроженка Туноа.
– Мои родители зарабатывали на жизнь рыбной ловлей в Хаане, пока сети отца случайно не поймали дирана. Командир местного гарнизона Ксаны заявил, что отец совершил кощунство, потому что диран был священным животным госпожи Даты, покойной матери императора. Чтобы умилостивить богов, отцу пришлось заплатить десять золотых монет. Спасаясь от долгов, моя семья сбежала в Туноа, где нас встретили не слишком дружелюбно. Однако мы с братом родились уже на острове Винес, самом маленьком и отдаленном из островов Туноа.
Мата кивнул. Рыбаки Туноа, как и связанные традициями фермеры с Большого острова, относились к чужестранцам с подозрением, а уж к семье, сбежавшей от долгов, тем более, несмотря на то что с ней поступили несправедливо.
– Как ты сюда попала, о чьей смерти скорбишь?
– Мой брат приплыл с вами через море. Его звали Мадо Гиро. – Когда она увидела, что имя ее брата ничего не говорит Мате, надежда, на миг загоревшаяся в темных глазах, потускнела. – Он был первым из нашего селения, кто ответил на зов повстанцев: ходил от дома к дому и призывал присоединиться к мятежу, говоря, что вы еще более великий человек, чем ваш дед, и принесете славу в Кокру. Шестнадцать молодых людей отправились вместе с ним в Фарун.
Мата кивнул. Значит, брат этой женщины был среди тех первых Восьми сотен, что пересекли вместе с ним и его дядей море, чтобы присоединиться к Хуно Криме и Дзапе Шигину. Они поверили в него, когда он был никем, когда восстание еще не имело надежды на победу.
– Я ждала дома, но его письма приходили очень редко. Он гордился тем, что вы сделали, но не слишком продвинулся в ваших глазах, хотя я не сомневаюсь, что он сражался так же храбро, как в прежние времена, когда в детстве защищал меня от соседских детей.
Мате показалось, что он должен что-то вспомнить об этом человеке, который наверняка выделялся среди солдат его армии из-за того, что в его жилах текла кровь Хаана, однако в его памяти не всплывало ни лицо, ни звание, ни имя брата этой женщины.
Он настолько сосредоточился на собственной отваге, подвигах и славе, которые мог завоевать для имени Цзинду, что не обращал внимания даже на тех, кто верил ему настолько, что вручил в его руки свою жизнь. Мате стало стыдно, и он отвел взгляд от Миры.
– Я оставалась дома, чтобы ухаживать за нашими родителями, но прошлой зимой Кана забрала обоих. Я жила одна, пока не получила еще одно письмо от Мадо, в котором он написал, что вы наконец вошли в Пан и война закончена. Я собрала вещи и пришла сюда, чтобы его найти.
Но ей так и не удалось увидеть брата – она нашла лишь завернутое в саван тело в общей могиле. Он оказался одним из тех солдат, кто стал жертвой множества ловушек, заготовленных строителями Мавзолея: в него попала стрела из арбалета. Его оплошность позволила остальным пройти дальше и добраться до сокровищ, спрятанных в боковых залах.
– Судьба не ко всем справедлива, – пробормотал Мата Цзинду, вдруг, к своему удивлению, почувствовав невероятную жалость к этой женщине.
Может, все дело в ее акценте, который напомнил ему о прошлом, о собственном доме, а может, причина заключалась в ней самой, такой красивой, несмотря на грязь и слезы на щеках? Или все гораздо проще: подобные чувства могло вызвать смущение – забыл имя верного и надежного солдата, который проявил мужество и рискнул, что позволило другим добраться до сокровищ.
Мата понял, что еще немного – и из его глаз брызнут горячие слезы.
– Женщина, ты останешься со мной. Я позабочусь о тебе, так что ты больше никогда не будешь знать нужды. Твой брат одним из первых последовал за мной, поверив на слово, и я устрою ему достойные похороны.
Мира низко поклонилась и молча последовала за ним в лагерь.

Все то время, что Мата и Мира разговаривали, за ними молча наблюдали нищий и монахиня, стоя чуть в стороне. Никто не обращал на них внимания: в Пане было множество мертвецов, которых требовалось похоронить, и странствующие монахи и монахини пришли в город для исполнения обрядов погребения. Кроме того, солдаты Цзинду многих лишили домов, превратив в нищих.
На монахине было черное одеяние, которое, однако, не позволяло определить, какое положение она занимала в ордене, а лицо под капюшоном казалось лишенным возраста. На стене у нее за спиной сидел большой черный ворон и надменно оглядывал улицу.
– Мне нравится твой новый облик, – обратилась монахиня к нищему, и постороннего поразил бы ее неприятный, какой-то скрипучий голос. – Ты оплакиваешь свою империю?
Несмотря на грязь, покрывавшую все видимые участки кожи нищего – в том числе и лысую голову, – одет он был в безупречно белый плащ. Если бы кто-то, проходя мимо, обратил на них более пристальное внимание, то заметил бы, что на руке нищего, сжимающей посох, только четыре пальца. Отступив на шаг и окинув монахиню взглядом холодных серых глаз, он признал:
– Война пошла совсем не так, как я рассчитывал, и не твой герой нанес решающий удар: нас всех обманули.
На миг монахиня покраснела, но в тени капюшона это было трудно заметить.
– Пусть Гару и сын Кокру, но я не имею к нему отношения. Однако он понравился моей сестре Рапе.
На губах нищего появилась усмешка.
– Неужели между близнецами и Фитовэо возникли разногласия? Быть может, война еще не закончена?
Однако монахиня не поддалась на его уловку.
– Держись подальше от Маты! Я знаю, что ты стремишься отомстить за людей Ксаны, которые умерли на Волчьей Лапе, но у Маты были на то причины.
– Если бы только принцип «кровь за кровь» имел значение, писать историю было бы легко, но я не буду первым, кто нарушит наше соглашение.
– Ты можешь сам не причинять вреда смертному по имени Мата, но если порыв ветра обрушит флагшток рядом с ним? Или орел сверху перепутает его голову с камнем и уронит на нее черепаху?
Нищий невесело рассмеялся:
– Сестра, ты меня разочаровываешь: неужели думаешь, что я способен на подобные недостойные уловки? Я не Тацзу, так что можешь и дальше защищать своего Мату, если таково твое желание.
Нищий пошел прочь, но, прежде чем исчезнуть за углом, обернулся и добавил:
– Я очень многому научился, наблюдая за смертными.

Волк в клетке

Глава 34
Пир

Пан, третий месяц первого года Принципата 
Теперь, когда с империей было покончено, пришло время раздать награды лидерам повстанцев, и маршал Цзинду объявил, что устраивает пир.
– Таким образом у вас появится возможность разобраться с герцогом Дзуди, – заметил Торулу Перинг.

Советники Куни внимательно изучили приглашение Маты Цзинду.
– Неужели ты всерьез собираешься туда пойти? – с сомнением спросил Тан Каруконо. – Все это время маршал Цзинду отказывался от встречи с тобой – значит еще сердит за то, что ты его опередил и первым вошел в Пан. Этот пир – ловушка: если отправишься туда, то обратно не вернешься.
– У лорда Гару нет выбора, – сказал Кого Йелу. – Если он откажется от приглашения, маршал Цзинду воспримет это как оскорбление и признание его вины. Тогда у Цзинду появится повод объявить лорда Гару предателем, и все королевства Тиро его поддержат.
– Я не понимаю, почему мы все так переживаем. Лорд Гару первым вошел в Пан и пленил императора Эриши. Почему обещание короля Туфи не выполнено? – спросил Рин Кода.
– Ты способен превзойти Мату Цзинду на поле брани? – вопросом на вопрос ответил Луан Цзиа.
– Нет, конечно…
– Тогда обещание короля Туфи пустой звук. В этом мире имеет значение только сила оружия. Лорд Гару должен отправиться на пир, потому что у него слабая позиция и Мата Цзинду может диктовать ему условия. Но если мы сумеем представить наши деяния перед собравшимися аристократами так, чтобы лорд Гару выглядел как достойный и верный вассал, Цзинду придется его простить. В противном случае всем конец.
Куни молча слушал споры, а когда наконец его советники умолкли, тихо, но твердо сказал:
– Мы с Матой братья. Я не совершил ничего плохого. Почему же нельзя просто сказать правду?
– О какой правде ты говоришь? – возразил Кого Йелу. – Любые действия можно интерпретировать множеством способов, и имеет значение лишь то, как это выглядит, а не то, что имелось в виду на самом деле.
– А ты уверен, что никогда не думал, как бы самому стать королем Гэфики? – спросил Луан Цзиа. – Неужели ни разу не испытывал искушения?
Куни вспомнил, как вел себя во дворце, и со вздохом проговорил:
– Луан Цзиа прав: у меня нет выбора – придется смиренно просить у Маты Цзинду прощения и молиться о лучшем исходе.

Чтобы показать, что искренне раскаивается и не представляет для Маты никакой опасности, Куни взял с собой только Луана Цзиа и Мюна Сакри.
– Ты выбрал мозг и мускулы, – со смехом заметил Мюн. – Больше тебе ничего не нужно.
Куни оставил Кого Йелу во главе своего отряда в лагере на берегу озера Тутутика с указанием, что, если к вечеру не вернется, они должны отойти к Дзуди.
Лагерь Маты находился на окраине Пана, на холме у реки, снабжавшей город водой. Пожары в Пане практически прекратились, но тучи дыма все еще висели над улицами и сгоревшими домами, что несколько портило праздничное настроение.
Солдаты в новенькой форме выстроились у входа в лагерь, вооруженные блестящими копьями и новыми луками из имперского арсенала. На Куни и двух его спутников они взирали с презрением. Куни почувствовал, как у него на затылке встают волосы: инстинкт подсказывал, что надо бежать обратно к лагерю у озера Тутутика, приказать своим людям оседлать лошадей и немедленно покинуть окрестности Пана, – однако Луан Цзиа положил руку ему на плечо, и, глубоко вздохнув, он продолжил долгий путь по лагерю Маты Цзинду.

Самый большой шатер в лагере превратили в праздничный зал. Низкие столы стояли рядами, за ними хватило места всем аристократам и командирам, представлявшим Шесть королевств. В самом конце, на платформе, поставили отдельный стол для маршала Цзинду и его самых почетных гостей. Король Туфи прислал своего посла, но его сознательно не пригласили на помост.
Куни отметил, что их с Луаном посадили у самого входа, подальше от почетных гостей, а Мюну и вовсе не хватило места, так что ему пришлось остаться снаружи, вместе с телохранителями и другими, менее достойными последователями Маты Цзинду.
– Хозяин не намерен притворяться радушным, верно? – заметил Луан.
Куни беспомощно улыбнулся и сел на землю в позе такридо. Его переполняла тревога, но он не собирался портить себе удовольствие от вкусной еды и хорошего вина. Вскоре он уже пил вместе с остальными аристократами и наслаждался сочным мясом, как если бы находился на собственной пирушке в Дзуди.

– Достойные господа Дара! – Мата поднял кубок для первого тоста. – В течение полутора лет мы не покидали седла и спали под открытым небом, но нам удалось уничтожить зло, империю Ксана, что еще совсем недавно казалось невозможным!
– Верно! Верно!
Мата залпом осушил кубок и отбросил в сторону.
– Тем не менее не все мы сражались как единое целое. В то время как мы с братьями приняли тяжесть самого мощного удара империи на себя, другие вели себя точно мыши, которые крадут угощение, пока гости заняты разговором. Как бы вы поступили с такими?
Собравшиеся лорды молчали, никто не осмеливался посмотреть в сторону Куни Гару, и тогда он встал.
– Брат, позволь поздравить тебя с великой победой. Волчья Лапа будет жить в воспоминаниях людей как вечный пример доблести и отваги – то был день, когда боги сошли на землю. Твою славу никто не сможет превзойти. Мое сердце переполняет радость, когда я вспоминаю, что когда-то мы рядом стояли на стенах Дзуди.
Слуга принес Мате новый кубок с вином, но тот его не взял. Кое-кто из гостей уже начал было поднимать свой после слов Куни Гару, но тут же опускал, едва заметив, куда дует ветер. Куни было неловко ждать, и он выпил в одиночестве.
– Куни Гару, ты осознал свою ошибку? – раздался голос Маты Цзинду.
– Если я тебя обидел, брат, позволь в присутствии собравшихся здесь господ принести свои смиренные извинения. Твоя грандиозная победа на Волчьей Лапе позволила мне использовать ситуацию для удара в сердце империи, и я сделал это ради победы нашего восстания и ради тебя.
– Не называй меня братом! Тебя соблазнили слава и богатства, ты воспользовался тем, что империя отдала все силы борьбе с моей армией, и при помощи грязного обмана захватил Пан, присвоил себе сокровища дворца и так манипулировал сердцами жителей Пана и Гэфики, чтобы они поддержали твое желание взойти на трон. Присвоив лавры победителя, лишив куда более отважных и достойных заслуженной награды, ты проявил безрассудство и поставил своих людей охранять перевал Токо, чтобы не впустить в Пан других лидеров восстания, словно стал первым среди нас. Ты отрицаешь эти обвинения?
Список составил Торулу Перинг. Сначала Мата хотел арестовать Куни, как только тот появится, а потом поговорить с ним один на один, чтобы понять причину предательства, но Перинг объяснил, что лучше предъявить обвинения Куни Гару перед собравшимися лордами и убедить всех в правоте маршала Цзинду. Ведь не следовало забывать, что именно Куни Гару пленил императора Эриши, а все помнили обещание короля Туфи, поэтому требовалось показать, что его претензии на трон незаконны.
Куни посмотрел на Луана Цзиа, и тот взглядом дал понять: «Важно, как видят ситуацию окружающие, а не как было на самом деле».
Куни понял, что у него не остается выбора и придется устроить спектакль, даже если после этого их с Матой дружба оборвется навсегда. Он не станет лгать напрямую, но мечта разделить славу с Матой умерла. Куни Гару показалось, что в его сердце вонзили нож.
– Маршал Цзинду, боюсь, вас ввели в заблуждение. – Голос Куни звучал спокойно, а лицо выражало смирение и скорбь.
Торулу Перинг советовал не обращать внимания на слова предателя, но Мата не сумел справиться с любопытством.
– И в чем же?
– Если вы накажете меня за содеянное, это вселит холод в сердца всех отважных воинов. Истина состоит в том, что я знал о ваших самых сокровенных мыслях и мечтах, поэтому направлял свои действия на то, чтобы добыть для вас величайшую славу. Я лишь одуванчик, задача которого – разрыхлить твердую почву для благородной хризантемы.
Сердце Маты не устояло перед лестью.
– Объясни.
– Я прибыл в Пан с пятьюстами воинами не для того, чтобы воспользоваться вашей жертвой на острове Волчья Лапа, а чтобы она принесла максимальную пользу. Не следует забывать, что в Пане и Гэфике находились элитные силы имперской армии, лучшие из лучших. Никто не ставит под сомнение вашу отвагу и воинские умения, маршал Цзинду, но вам не кажется, что у вас ушло бы немало времени и сил, чтобы одержать здесь победу? Я уже не говорю о солдатах, которых пришлось бы принести в жертву.
Мата подумал и едва заметно кивнул.
– Я рассчитывал отрубить империи голову одним быстрым ударом и уменьшить число славных воинов, которые могли погибнуть. И хотя прекрасно знал, что вы сможете уничтожить имперскую армию собственными силами, мне показалось, что будет разумно сберечь жизнь вашим верным последователям из Туноа. Если имелась возможность сохранить жизнь хотя бы одному солдату и хотя бы одной матери не пришлось оплакивать сына, а сестре горевать о погибшем брате, разве мог я оставаться в стороне?
Мата вспомнил скорбную песнь Миры, и гнев исчез с его лица.
– Пока я со своими людьми оставался в Пане, сокровища дворца после неизбежного, но короткого грабежа – я не мог лишить своих солдат плодов победы – оставались под охраной, а потом мы лишь стояли на страже, ожидая вашего появления.
Мой советник Кого Йелу позаботился о том, чтобы сберечь архивы империи, и теперь вы сможете эффективно ею управлять. Мы ничего не взяли из имперской сокровищницы, оставили нетронутым имперский арсенал, чтобы все было готово для вашего триумфа. Когда узнали, что вы направляетесь сюда, как только ваши войска добрались до Гэфики, мы немедленно покинули Пан.
Мы все делали от вашего имени, вымостили дорогу для вашей славы. Если вы по-прежнему считаете меня амбициозным, значит совсем меня не знаете.
Голос Куни Гару дрогнул, горло сдавил спазм, а на глаза набежали слезы, и он постарался незаметно их вытереть.
Торулу Перинг закатил глаза. Этот Куни Гару превосходный актер и законченный лжец. Заявление, что все сделанное в Пане предназначалось для славы Маты Цзинду, было просто нелепым. Куни легко завоевывал сердца людей, потому что правление Цзинду, слишком жесткое, не пользовалось популярностью. Гару рассчитывал, что Цзинду не так хорош в политических играх, как он.
Перинг знал, что язык у Куни Гару подвешен как надо: любого заговорит и заставит верить, что черное – это белое и наоборот. Поняв, что Мата Цзинду не сможет ничего противопоставить этим ловким трюкам, он ругал себя последними словами за то, что не предвидел, как все повернется.
– Отряд, охранявший Гоа на перевале Токо, имел приказ не допустить возвращения в Пан остатков имперской армии. В своем рвении защитить плоды восстания – плоды, которые принадлежат вам и только вам, командир отряда перестарался, и в результате вас не приветствовали должным образом. За эту оплошность виновные уже наказаны.
– Однако твой человек, Ро Миносэ, пришел ко мне и заявил, что ты намерен объявить себя королем или даже императором, – все еще с сомнением в голосе возразил Мата.
Торулу Перинг скрежетнул зубами от досады, что у него нет возможности заставить Цзинду замолчать. Своим замечанием он сделал Ро Миносэ мишенью для тех, кто сохранял верность Куни. Теперь никто из его лагеря не захочет перейти к Мате, зная, с какой легкостью тот выдает имена перебежчиков.
– Если Ро Миносэ предал меня, то что помешает ему поступить так же с вами? – Куни развел руки в стороны и соединил в молитвенном жесте. – Не следует верить предателям: они заботятся лишь о собственной выгоде.
Перинг нахмурился, но ничего изменить уже было нельзя: Мата Цзинду, похоже, поверил этому прохвосту.
– Поклянись, что все сказанное тобой правда.
– Клянусь всеми книгами Кона Фиджи!
– Тогда я приношу тебе извинения, Куни Гару, за то, что усомнился в твоем сердце. Согласишься выпить со мной?
Слуга протянул Мате кубок, доверху наполненный вином, и тот поднял его, приветствуя друга.
Куни залпом осушил свой кубок, хотя и подумал: «Он все еще не называет меня братом».
И хотя вино было превосходным, Куни почувствовал, как обожгло горло, и понял, что больше никогда не сможет открыть свое сердце Мате Цзинду.
«Отныне важны поступки, а не намерения».
Остальные гости, обрадовавшись, что напряжение спало, с готовностью подняли кубки, и скоро вино полилось рекой, а шатер наполнился весельем.

Куни наконец сел и, вытерев лоб, прошептал:
– Едва справился.
Луан Цзиа кивнул, хотя и не был уверен, что опасность миновала: наблюдая за Торулу Перингом, он понял, что из всей свиты Маты Цзинду лишь тот умел разглядеть всю картину в целом. Вот Перинг наконец сумел перехватить взгляд Маты Цзинду и, схватив со стола огромный ритуальный кубок из нефрита – куникин, – сделал вид, что разбивает его о землю. Мата покачал головой и отвел взгляд в сторону. Перинг повторил представление несколько раз, но тот упрямо качал головой.
Не в силах выразиться более определенно, Торулу Перинг вздохнул. Теперь, когда увидел Куни Гару в деле, он не сомневался, что это самый опасный соперник Маты. Его следовало немедленно уничтожить, иначе он превратится в угрозу, которую будет невозможно контролировать. Конечно, Перинг предпочел бы, чтобы Мата выставил Куни предателем в глазах всех собравшихся, но теперь, когда благодаря своему языку Гару вывернулся, надо, чтобы Цзинду попросту его убил.
Тщательно изучив тактику, примененную Куни Гару в Пане, Перинг не сомневался, что он чрезвычайно амбициозен и не успокоится до тех пор, пока не уничтожит Мату Цзинду. Но раз уж Мата не в силах забыть о своем расположении к старому другу – что ж, Перинг сделает все за него.
Перинг встал и направился к Ро Миносэ, приветствуя по пути других гостей.
– У маршала Цзинду есть для тебя очень важное поручение, – прошептал советник, отводя перебежчика в сторону. – Ты предал Куни Гару, и теперь он ненавидит тебя больше всех на свете. Маршал Цзинду хочет, чтобы ты доказал истинность своих обвинений и продемонстрировал верность ему.
– Маршал Цзинду хочет, чтобы Куни Гару умер? – с тоской в голосе произнес Ро.
Перинг кивнул, но заметил:
– Предатель заморочил гостям голову своими хитрыми речами, так что убивать его на виду у всех нельзя. Ты сможешь обставить все как несчастный случай?
Ро совсем не нравилось положение, в котором он оказался: маршал Цзинду сделал его уязвимым для людей Куни Гару, к тому же после его речи начал сомневаться в честности перебежчика. Ро оказался между двумя огнями, и ему следовало срочно что-то предпринять, чтобы обеспечить себе безопасное будущее.
– Но если я последую вашему совету, разве маршал не пожелает сохранить свою честь, сделав меня виноватым? Мне необходимы гарантии.
– Ты еще смеешь торговаться! – угрожающе прошептал Перинг. – Слуга не может иметь двух господ. Тебе необходимо сделать выбор и действовать в соответствии с ним, а также верить, что маршал о тебе позаботится, или окажешься лицом к лицу с людьми Куни Гару.
Заскрипев зубами, Ро мрачно кивнул, а когда Перинг возвращался на свое место, встал и сделал вид, что споткнулся.
– Высокочтимые лорды, скучно просто пить и есть! Разве нет других развлечений? Народ Кокру всегда наслаждался на пирах танцами с мечами. И если вы простите мне вульгарность, я бы хотел и сегодня развлечь вас таким танцем.
Обрадованные гости захлопали в ладоши и засвистели, а Перинг кивнул музыкантам. Как только лютня из кокосового ореха и барабаны из шкуры кита создали синкопированный и возбуждающий ритм, Ро обнажил меч и начал танец. Он подпрыгивал, парировал воображаемые удары, его клинок описывал сверкающие дуги и сиял, подобно цветущим хризантемам, а сам Ро медленно приближался к той части стола, где сидел Куни Гару.
Гости радостно хлопали танцору, а Перинг тем временем наклонился и что-то прошептал Мате Цзинду на ухо. На лице маршала появилась неуверенность, но он ничего не ответил, а холодный ветер от меча Ро приближался к Куни.

Рато нахмурил брови, наблюдая за танцем. Всем были хорошо известны такие танцы с мечами, но Ро прыгал так близко к столу господина Гару, что клинок несколько раз пронесся всего в нескольких дюймах от него. Улыбка на лице Куни Гару стала напряженной, и ему пришлось подняться из-за стола, уворачиваясь от клинка Ро.
Происходило что-то странное. Рато служил под началом господина Гару в Дзуди, и он ему нравился. Они с Дафом часто говорили друг другу, что Куни Гару понимает нужды простых солдат, и Рато обрадовался, что Мата Цзинду убедился в его невиновности, потому что не верил в его способность предать маршала.
Ро Миносэ же, предатель, явно пытался убить лорда Гару. И если ему это удастся, глупцы начнут шептать, что маршал Цзинду допустил это из мелкой зависти к храбрости доброго друга: подумать только, господин Гару сумел захватить Пан всего с пятью сотнями солдат!
Рато решил, что должен защитить репутацию Маты Цзинду, поднялся и, обнажив свой меч, сказал:
– Я также из Кокру. Танцевать одному не очень весело, да и не так интересно. Почему бы мне не присоединиться к тебе?
Он принялся вращать мечом в такт музыке и уже через несколько секунд оказался рядом с Ро. Их клинки столкнулись, разошлись и столкнулись снова, Рато изо всех сил старался удержать меч Ро как можно дальше от господина Гару, однако ему, обычному солдату, удавалось это с трудом – Миносэ владел мечом гораздо лучше.

Луан Цзиа поднялся со своего места, извинился и, покинув шатер, быстро отыскал Мюна Сакри.
– Ты должен что-то предпринять. Если мы не вмешаемся, господин Гару погибнет в результате «несчастного случая».
Мюн кивнул и, стерев рукавом жир с подбородка, взял в одну руку щит, а в другую – короткий меч. Щит Мюна – вещь уникальная, которую он сделал для себя сам: на внешней поверхности имелись мясницкие крюки, чтобы захватывать клинки противника и вырывать их из рук.
Мюн быстрым шагом направился в большой шатер, так что Луан Цзиа едва поспевал за ним. Охранники у входа попытались его остановить, но Мюн бросил на них такой свирепый взгляд, что после коротких колебаний они расступились.
Мюн вошел в шатер и, остановившись возле стола Куни Гару, прокричал во всю мощь своих легких:
– Прекратите!
У всех собравшихся на мгновение заложило уши. Ро и Рато, вздрогнув, отскочили друг от друга, музыка оборвалась, и в шатре наступила мертвая тишина.
– Кто это там? – первым пришел в себя Мата Цзинду.
– Это я, Мюн Сакри, скромный соратник господина Гару.
– Я помню тебя, отважный человек и достойный боец. – Повернувшись к слугам, Мато приказал: – Принесите гостю выпить и поесть.
Мюн взял у слуги тарелку с угощением, насадил сочный кусок мяса на щит, быстрыми движениями меча изрубил на части и с аппетитом принялся за еду, запивая мясо большими глотками вина из кубка кого-то из гостей. Все присутствующие были поражены мощной энергетикой, исходившей от Мюна Сакри. Он напоминал варвара из древнейших времен, рядом с которым остальные казались жалкими, маленькими и слабыми.
– Маршал Цзинду, – подкрепившись, заговорил наконец воин, – я удивлен, что ты меня помнишь, значит, не обо всех своих друзьях из Дзуди забыл.
Мата Цзинду покраснел, но промолчал.
– Да, возможно, господин Гару и вошел в Пан раньше тебя, но у нас была одна цель – уничтожить империю. Он сделал все, что было в его силах, чтобы оказать тебе честь, объяснил каждый свой шаг, однако ты не поверил и, не решившись на открытое убийство, позволил своим слугам действовать исподтишка. Не будь я совершенно уверен, что это не так, мог бы подумать невероятное: будто ты завидуешь популярности у народа господина Гару.
Мата Цзинду заставил себя рассмеяться.
– Ты честный человек, а я всегда ценил верных вассалов, которые говорят то, что думают, и готовы стеной стоять за своего лорда. Мы с господином Гару поняли друг друга, так что тебе не о чем беспокоиться.
Мата Цзинду жестом приказал Ро и Рато сесть на свои места, и пир возобновился, однако теперь веселье было уже не столь бесшабашным.

Луан Цзиа что-то прошептал Куни, тот кивнул, а через несколько минут встал, приложил руку к животу и спросил у слуги, как пройти в отхожее место. Мюн Сакри последовал за ним.
– Господин Гару боится выходить без охраны? – ухмыльнулся Перинг, и сидевшие рядом с ним аристократы захихикали.
– Господин Гару слишком много съел и выпил, – спокойно возразил Луан Цзиа, – а Мюну стало душно в шатре. Он предпочитает находиться под открытым небом, вместе с другими воинами.
Перинг шепотом приказал Ро взять нескольких солдат и подготовиться, дабы не упустить и этот шанс.
Мата Цзинду в силу своей добросердечности не верил, что его старый друг может быть опасен, но Перинг собирался избавиться от Куни Гару раз и навсегда, и сейчас представился такой случай – Гару оказался вдали от своих верных соратников и солдат. Как только он будет убит, остальным ничего не останется, кроме как сдаться.

Через полчаса Перинг забеспокоился: Куни Гару и Мюн Сакри не вернулись; исчез вслед за ними и Ро.
– Луан Цзиа, где господин Гару? – спросил Мата Цзинду.
Луан встал и низко поклонился:
– Я должен принести наши извинения, но господин Гару плохо себя почувствовал и вернулся в наш лагерь. Он оставил дары для маршала Цзинду, и я сейчас их вам вручу.
Луан Цзиа принес подносы с драгоценными камнями и произведениями искусства, и Мата с улыбкой поблагодарил его, хотя и чувствовал себя не лучшим образом. Поспешный уход Куни свидетельствовал о том, что старый друг опасался за собственную жизнь. После речи Мюна Мата боялся, что и остальные начнут думать, будто он завидует славе Куни.
Торулу Перинг, уже не в силах сдерживаться, вскочил на ноги, схватил стоявший перед ним куникин и швырнул на землю, разбив вдребезги.
– Слишком поздно! За эту ошибку нам всем придется заплатить.
Луан Цзиа предпочел оставить без внимания столь откровенный выпад, попрощался и удалился.

Два дня спустя, при чистке отхожих мест, солдаты обнаружили тело Ро Миносэ: очевидно, так сильно напился, что упал и утонул в нечистотах.

По возвращении Куни Гару и Мюн Сакри перенесли свой лагерь еще дальше по берегу озера Тутутика, на вершину холма, откуда можно было увидеть приближение чужаков. Лошади стояли наготове, чтобы при необходимости быстро переправить отряд, однако солдаты Цзинду так и не появились. Очевидно, маршала Цзинду устроили извинения Куни, а выходка Торулу Перинга была воспринята как обычное нарушение приличий перебравшим спиртного стариком.

Глава 35
Новый мир

Пан, пятый месяц первого года Принципата 
Мата Цзинду сидел в шатре и размышлял, кому и как раздать печати, символизирующие власть. Взяв одну из них в руки, он провел пальцами по прохладным нефритовым поверхностям и сложным узорам, которые следовало окунать в расплавленный воск, создавая логограммы власти, символы нового королевства Тиро. Ему показалось, что печать стала частью его самого, но Мата Цзинду со вздохом отложил ее и взял в руки следующую.

Король Туфи высказал свою точку зрения в письме маршалу: несмотря на сравнительно скромный вклад в успех восстания, Куни Гару, однако, выполнил его условия, и король надеялся, что маршал Цзинду создаст новое королевство в Гэфике, которое и станет наградой для Куни.
Мата, с отвращением швырнув письмо короля на землю, топтал его до тех пор, пока логограммы не отвалились и не смешались с грязью. Он дал себе слово, что больше никогда не станет слушать мальчишку-пастуха и, более того, откажется от старого титула маршала Кокру. Он, Мата Цзинду, победил империю и стал гегемоном, а посему будет награждать достойных так, как посчитает нужным.
В самом деле: если можно создать одно новое королевство Тиро, почему их не может быть два? Или десять? Или даже двадцать?
На Волчьей Лапе правители Шести королевств продемонстрировали, что недостойны оказанного им уважения, так почему они должны выиграть от побед Маты Цзинду? За последние годы ряды аристократов потеряли свою чистоту, понял Мата, вот почему такое количество мужчин и женщин благородного происхождения покрыли себя позором.
Теперь именно он отвечает за судьбу Дара: он очистит эти ряды и возродит достоинство старых титулов; он изменит мир так, чтобы стал ближе к идеалу. Правомерность его действий? Разве недостаточно того, что он обладает самой большой армией? Если кого-то что-то не устраивает, пусть покажет себя на поле сражения.
Главы Шести королевств продолжали бессмысленные споры, пока их страны горели, а люди умирали. Он не повторит их ошибок и будет действовать без колебаний.
Для начала он поделит мир заново и передаст новые королевства тем, кто это действительно заслужил. Ошибка Мапидэрэ состояла в доверии людям, не обладавшим необходимыми качествами. Он же вернется к прежним временам, когда возникли основы мира. Как великий представитель народа ано, законотворец Аруано, он создаст новый мировой порядок, который продлится тысячелетия. Он будет оценивать мир по жестким законам своего сердца и поставит каждого человека во главе территорий, которые полностью соответствуют его заслугам.
– Вы должны управлять Гэфикой, – сказал Торулу Перинг. – Она обладает самыми богатыми фермами на всех островах Дара, а озеро Тутутика дает достаточно пресной воды для орошения. Гэфику легко защищать, учитывая перевал Токо и реки Миру и Лиру, и она отличный плацдарм для атаки, если вы контролируете море. Всякий, кто владеет Гэфикой, способен прокормить самую большую армию, что позволит занять доминирующее положение относительно остальных королевств Тиро.
И все-таки Мата опасался, что это может лишить его уважения людей. Он не захотел отдать Гэфику Куни, и, если теперь заберет ее себе, многие сочтут его жадным. Он очень хотел самостоятельно устанавливать границы и чертить карты, однако мечтал, чтобы его считали мудрым и справедливым повелителем.
– Я из Кокру, – ответил Мата Перингу. – Весь смысл в том, чтобы, покидая родину для великих подвигов, я мог вернуться домой и почувствовать обожание своего народа, а Гэфика слишком далеко от Туноа.
Перинг вздохнул: давать советы Цзинду – дело неблагодарное. Он так беспокоился о чести и ее проявлениях, что совсем не думал об истинных основах власти.
Мата решил не оставлять Гэфику себе, а, разделив на три части: северную, центральную и южную, – отдал Тэке Кимо, родившемуся на Туноа и достойно сражавшемуся на острове Волчья Лапа, Ноде Ми, который отвечал за снабжение армии продовольствием и всегда хорошо с этим справлялся, и Дору Солофи, стоявшему во главе отряда, первым узнавшего о предательстве Куни в Гоа.
– Это не имеет никакого смысла, – возразил Перинг. – Ни один из них не имеет опыта правления, и получается, что вы награждаете их за личную преданность, не учитывая вклад командующих войск других территорий Тиро. Лидерам повстанцев в остальных королевствах такое решение не понравится.
Мата Цзинду не обратил внимания на возражения советника: если не понравится – тем хуже для них. Он считал, что именно те, кто находился рядом с ним, сделали для успеха восстания больше других, а остальное не имело значения.
С другой стороны, родина Ксаны, остров Руи, превратился в новое королевство Тиро, а его корону Мата Цзинду решил вручить Киндо Маране, сделав таким образом благородный жест – отдать королевство величайшему полководцу империи и мужчине, которого любила Кикоми. Люди оценят широту его души и способность прощать. Он чувствовал, что это будет правильно и справедливо; Торулу Перинг постоянно повторял, что Куни старается завладеть сердцами людей, – вот теперь все и увидят, кто благородный повелитель.
– Так нельзя поступать, – заявил Перинг. – Марана неразрывно связан с империей, его будет ненавидеть народ Руи за поражение в войне. Множество юношей откликнулись на его зов, а теперь по его милости стали пищей для акул Тацзу.
– Это его проблема, не моя.
Что же до остальных Шести королевств, Мата Цзинду решил уменьшить их территории и ослабить власть. Забыть предательство принцессы Кикоми он не мог, но все еще питал к ней какие-то чувства, а потому считал неправильным наказывать Аму за преступление, совершенное по недомыслию, и решил пойти на компромисс, восстановив короля Понадому на троне в Мюнинге, однако Аму теряло все территории на Большом острове, а королю будет подчиняться только Арулуги.
Таким же образом Мата Цзинду поступит с Дало, королем Гана, оказавшимся трусом: теперь его королевство будет состоять только из Волчьей Лапы. Кроме того, Мата задумал для Гана, помимо обиды, еще и оскорбление: забрать острова Огэ и превратить их в новое королевство Тиро, управлять которым он поставит… Хиу Нокано, полководца Гана, который решил присоединиться к сражению на Волчьей Лапе лишь тогда, когда понял, что Мата Цзинду одерживает верх. Поскольку его вклад в общую победу был весьма незначителен, владения он получит небольшие. Так будет справедливо. К тому же Мата знал, что такое решение вызовет неудовольствие Гана, и это его безмерно радовало.
Мата посмеялся собственной шутке.
Торулу Перинг покачал головой, но придержал язык.
Цзинду продолжал и дальше в таком же духе, меняя старые границы и награждая тех, кого считал нужным отметить.
Когда его воля была обнародована, многие начали перешептываться, называя его решения странными, эксцентричными и нелепыми, но Мата видел в происходящем более глубокий смысл, который остальные не могли ни понять, ни оценить. К примеру, некоторые ученые мужи лишь укоризненно качали головой, когда поняли, что гегемон отказался наградить семьи Хуно Кримы и Дзапы Шигина, благодаря мужеству которых началось восстание, не даровал ни одному из их соратников даже небольшого имения или титула.
Мата считал, что если так поступить, то не исключена возможность новых восстаний против установленного порядка. Иногда те, кто зажег первую искру, которая привела к пожару, должны бесследно исчезнуть, чтобы огонь не горел бесконечно.
Других возмущало, что отвага короля Джидзу не помешала гегемону разделить Риму на шесть крошечных новых королевств, столпившихся вокруг На-Тиона, точно свиньи около корыта.
Мата понимал, что из Джидзу сделали святого, он стал символом, вокруг которого мог объединиться народ. Такие символы очень опасны – ведь их можно заставить говорить все, что пожелает тот, кто ими владеет. Мата считал, что должен помешать распространению культа Джидзу и поддерживать жесткий порядок.
С его точки зрения, Хаан ничего не сделал для победы восстания – более того, Луан Цзиа помог Куни Гару украсть победу в Пане, – поэтому он решил посадить короля Косуги на престол в новом Хаане, в состав которого вошли только Гинпен и территория в пятьдесят миль, имеющая форму полумесяца. Даже побережье Луто не входило в это крошечное королевство Тиро, а оказалось в одном из трех новых королевств, на которые Мата разделил Гэфику.
«Это безумие, – думал Перинг. – Причудливые границы станут причиной бесконечных неприятностей».
Что же до Фасы, король Шилуэ, амбициозный, но трусливый, жадный и нерешительный, давно сообразил, что Мата Цзинду человек ярких страстей и внезапных импульсов и лесть ему не поможет, поэтому решил, что лучше держаться от него подальше. Вот почему, еще со времен сражения на Волчьей Лапе, Шилуэ вел себя очень скромно, на все соглашался, когда к нему прибывали посланцы Цзинду, и помогал – солдатами, деньгами и продовольствием – в войне против империи. Теперь его стратегия принесла плоды: у Маты Цзинду не создалось никакого определенного мнения относительно короля Шилуэ, и он решил оставить его во главе Фасы, ничего не меняя.
Однако многие знали, что Шилуэ часто устраивал заговоры против своих союзников, направлял политику Римы из Боамы, своей прекрасной туманной столицы, хотел отобрать Огэ у Гана, когда само существование Шести королевств оставалось под вопросом. У этих наблюдателей создалось впечатление, что Шилуэ получил награду за свое коварство. Перинг объяснил: если его не наказать, друзья будут возмущены, а союзники начнут испытывать тревогу, – но Мата не желал слушать советы, поскольку не считал Шилуэ сколь-нибудь значительным или представляющим опасность.
Большую часть Кокру Мата Цзинду оставил себе, как его новому королю и гегемону всех королевств Тиро. Чтобы как-то компенсировать потери Туфи, Мата сделал его королем далекого и малонаселенного острова Экофи. Раз уж король Туфи в юности был пастухом, то почему бы не послать его туда, где можно построить новые фермы? Мата был в восторге от собственного остроумия.
Конечно, бывшему маршалу Кокру диктовать условия прежнему королю и лорду не слишком тактично, но гегемон Цзинду решил, что после отъезда Туфи на далекий остров все о нем забудут.
И только одна проблема так и осталась нерешенной – Куни Гару, первым вошедший в Пан и пленивший императора Эриши. Конечно, он заслужил нечто большее, чем Дзуди, но что же ему дать?
Взгляд Маты Цзинду метался по карте, пока не остановился на острове, расположенном максимально далеко от центральных королевств Тиро. Крошечный Дасу мало что мог предложить, там жили простые рыбаки и крестьяне, не особенно отличавшиеся от дикарей. Отдаленность Дасу от Большого острова не главное его достоинство, имелись и другие – на пути к остальным королевствам находился Руи, что дает возможность королю Киндо Маране присматривать за Куни Гару. Идеальное решение. Дасу станет тюрьмой для бывшего тюремщика, и он проведет на своем крохотном острове остаток жизни.
А еще Мата решил оставить Джиа и ее детей около Сарузы. Обращаться с ними будут очень хорошо, и они станут превосходными заложниками, гарантами примерного поведения отца семейства. Куни Гару больше не сможет придумывать свои трюки и наносить неожиданные удары.
Торулу Перинг порядком надоел Мате своими предостережениями об опасности, которая может исходить от честолюбивого Куни Гару. Что ж, получив такую награду, он перестанет быть проблемой.
Перингу пришлось согласиться, что в данном вопросе гегемон проявил недюжинный ум и дальновидность.

Мира не могла оставаться без дела, хотя Мата предложил ей просто наслаждаться жизнью. Ей не хотелось сидеть в маленькой палатке, которую поставили для нее рядом с королевским шатром. Мата прислал ей ящик с золотом, серебром и самоцветами – такого богатства она никогда прежде не видела, – но больше никаких знаков внимания не оказывал, занятый собственными делами.
Слуги и служанки обращались с ней почтительно, считая любовницей господина, кормили изысканными блюдами. Когда она просила помочь ей в лагере, слуги опускались на колени и полными ужаса голосами спрашивали, какую оплошность совершили. Мире казалось, что она задохнется, если не сделает что-нибудь полезное. Она не знала, каковы намерения Маты на ее счет, но содержанкой быть не собиралась.
– Позвольте мне помогать хотя бы здесь, – попросила она личного повара Маты на кухне.
Тот, низко поклонившись, отошел от плиты, показывая тем самым, что готов выполнить любые указания.
Если прежде главный повар мог гордиться, что способен угодить даже привередливому Эриши, то теперь оказалось, что Мата оставляет большую часть еды нетронутой. С тех пор как Цзинду провел некоторое время в Дзуди рядом с Куни Гару, он предпочитал простую и грубую пищу, а также обжигающие горло крепкие напитки, которые пили солдаты. Личный повар короля очень беспокоился о своем будущем, поэтому предложение Миры взять на себя приготовление еды для гегемона его обрадовало. Если его непредсказуемый хозяин будет и дальше выказывать неудовольствие качеством блюд, достанется не только ему.
Мира умела готовить лишь блюда, традиционные для Туноа: соленую рыбную пасту с вареным рисом; маринованные овощи, завернутые в лаваш из грубой муки сорго; свежую озерную форель, поджаренную на деревянных планках и опрысканную морской водой, с запахом дыма. Повар в ужасе смотрел на ее стряпню и морщил нос – Эриши стошнило бы от такой пищи и он был не в силах представить, как человек, которого многие сравнивают с богом, мог снизойти до такого.
Но каково же было его удивление, когда слуги, дрожа от страха, отнесли приготовленные Мирой блюда Мате, вернулись на кухню и доложили:
– Гегемон все съел и даже попросил, чтобы в следующий раз порции были больше.
Этот случай лишь убедил всех в лагере, что Мире известен тайный путь к сердцу гегемона. Мата не прикасался к женам и любовницам Эриши, но Миру поселил рядом со своим шатром. Хоть не была она красавицей и не могла похвастать благородством происхождения, каким-то образом все же сумела завоевать расположение самого могущественного человека в мире, и все ей завидовали.
Но Мира очень хорошо запомнила ту искру, что промелькнула во взгляде Маты, в день их первой встречи, когда он спросил, не в Туноа ли она родилась, и поняла, что желает он вовсе не ее, а оказаться дома, на родной земле.

Мира направилась на площадь Киджи, прихватив с собой все, что на всякий случай – если ее стряпня не понравится гегемону – приготовил повар. Он хотел было все выбросить, но Мира не позволила, попросив разрешения раздать еду нищим Пана. Слуги тут же поспешили выполнить ее пожелание.
Наблюдая, как изысканные, щедро приправленные специями яства заполняют миски нищих, выстроившихся в очередь, она почувствовала укол стыда: так мало еды и так много ртов, которые требуется накормить. Если бы ей не встретился Мата, то и она находилась бы среди них.
Ее невеселые мысли прервал один из нищих, отличавшийся от других неожиданно чистой одеждой и белой шапкой – вероятно, совсем недавно оказался на улице.
– Спасибо, что накормили, госпожа. Вы очень добры.
По акценту Мира определила, что он из Ксаны, потому лишь холодно кивнула. Хоть она и знала, что большинство солдат Ксаны были бедны, им многое пришлось перенести, как и им с братом, но долгие годы вражды забыть трудно.
– Вы близки к гегемону, – заметил нищий, и Мира покраснела.
– Я лишь женщина, которую он пожалел. – «Неужели всем в Пане известно о моем странном положении?» – Не верьте сплетням.
– Я не слушаю сплетни.
Какой-то странный нищий: держится на удивление дерзко, словно считает себя чуть ли не аристократом. Было в нем что-то такое, что заставило Миру внимательнее отнестись к его словам.
– Возможно, мне следовало сказать, что вы будете с ним близки.
– Это предсказание или приказание? – спросила Мира.
Ее рассердила дерзость нищего. Она уже собралась позвать кого-нибудь из людей Маты, которые бросались выполнять любую ее просьбу.
– Ни то ни другое. Пророчества – странная вещь: исполняются совсем не так, как мне бы хотелось, – поэтому я буду придерживаться фактов: Мата Цзинду в ответе за смерть твоего брата.
Мира отпрянула:
– Кто ты такой? Мне надоело слушать твои оскорбления!
– Слушай сердцем. Ты знаешь, что мои слова правдивы. Твой храбрый и сильный брат был бы жив, если бы не поддался на обещание Маты Цзинду. И что он получил в награду за то, что прошел тысячи миль и жил, не выпуская из рук меча, чтобы Мата Цзинду стал тем, кто он сейчас? Гегемон даже не помнит его имени!
Мира отвернулась.
– Такие люди, как твой брат, уничтожили империю и обеспечили победу, вся слава за которую досталась Мате Цзинду. Он ничуть не лучше Куни Гару, которого презирает.
– С меня хватит, – заявила Мира. – Я… больше не хочу с тобой говорить.
Повернувшись, она быстро пошла прочь.
– Я лишь хотел, чтобы ты помнила о своем брате, – сказал ей вслед нищий. – Не забывай о нем, когда находишься рядом с гегемоном.

На следующий день Мира решила навести порядок в шатре Маты.
С каждым днем Мату окружало все больше легенд. Служанки шептались между собой о его взрывном темпераменте – одна подушка, оказавшаяся не на своем месте, может стоить головы тому, кто допустил ошибку, так что никто не соглашался взять на себя обязанности по уборке, хотя всякий, кто находится так близко к великому человеку, мог рассчитывать на определенные подарки. Но Мира не испытывала страха: ее брат оставил дом, чтобы следовать за этим человеком. Брат верил, что Мата Цзинду сможет снова сделать мир справедливым. Она решила, что не опозорит память Мадо и не станет бояться Цзинду.
Она сразу увидела, что в шатре царит ужасный хаос. Бумаги грудами лежали на письменных столах, расставленных без всякого порядка. Казалось, новые столы приносили в шатер, как только заканчивалось место для бумаг на старых. Повсюду были разбросаны подушки для сидения, оставшиеся после встреч Маты Цзинду с советниками. Кровать, на которой он спал, выглядела так, словно простыни давно не меняли.
Мата сидел за одним из письменных столов спиной к ней в позе геюпа, но даже не обернулся, когда появилась Мира: возможно, решил, что это кто-то из телохранителей пришел помочь приготовить постель или одна из служанок набралась храбрости и вошла.
Мира тихо начала уборку: собрала подушки и сложила в одном углу шатра; поставила столы так, чтобы к разложенным на них бумагам было легко подобраться; поменяла простыни на постели; вымела накопившийся мусор.
«В его присутствии страх и трусость исчезают, как темнота перед светом, – писал ей после сражения на Волчьей Лапе Мадо. – Он перевернет мир и расставит все по своим местам».
«Мадо умер из-за своей веры, – подумала Мира. – Он не жалел о том, что рисковал жизнью, и мне нельзя осквернять сомнениями его память».
Очевидно, гегемон не умел сам следить за порядком в своем шатре, а его личные телохранители не имели представления, как вести домашнее хозяйство. По губам Миры пробежала улыбка.
Время от времени она отвлекалась от работы и видела, что Мата так и сидит не шевелясь. Даже во время отдыха он казался могучим пришельцем из другого мира. Теперь Мира понимала брата, потому что и сама ощущала завораживающую притягательность Маты Цзинду.
Мата продолжал с восхищением смотреть на какой-то предмет, который держал в руке и непрерывно поглаживал, и Мира наконец не выдержала:
– Если будете продолжать тереть пальцами эту вещь, она превратится в круглый гладкий камешек.
Повернув голову, Мата удивленно на нее посмотрел, не ожидая увидеть кого-либо в своем шатре, и отложил печать, которой восхищался. Такое замечание, если бы исходило из уст одного из советников, в особенности Перинга, постоянно не одобрявшего все, что делал Мата, вызвало бы приступ ярости, но сердиться на Миру он не собирался: она ведь ничего не знала о делах мира.
– Я смотрю на награду, которую намерен вручить тому, кто ее недостоин. Среди аристократов очень немного действительно благородных людей.
Мира вспомнила, что для Мадо происхождение имело значение. Он писал ей о непревзойденном благородстве Маты Цзинду, которое вдохновляло всех, кто его окружал.
«Я не могу найти слов, чтобы рассказать, какое это чувство, но у меня возникало ощущение, будто я соприкоснулся с богами, перенесся на более высокий уровень бытия, когда мы шли за ним в атаку. Он стал океаном, влекущим нас за собой».
Казалось, слова нищего сражаются в ее сознании с представлениями Мадо. Мира прикусила нижнюю губу и покачала головой: «Мадо не был глупцом, и если видел в этом человеке хорошее, то и я буду поступать так же».
Закончив подметать пол, Мира унесла и мусор, и грязную посуду, оставшуюся после обеда, затем вернулась с кувшином воды и принялась обрызгивать свободную часть пола, чтобы прибить пыль, одновременно напевая старую народную песню Туноа:

– Приди ко мне, дорогой, приди на своей рыбачьей лодке,
Приди до рассвета, потому что я не хочу выходить за сына герцога.
Я уплыву с тобой, моя морская роза, еще до восхода солнца,
И мы не будем разлучаться, пока корабли останутся на воде.

Мира подняла голову, увидела, что Мата смотрит на нее, и покраснела, а пока искала подходящие слова, заметила, что предмет в его руке засиял мягким светом бесценного зеленого нефрита.
– Трудно расстаться с сокровищем? – выпалила она, не подумав, и тут же, молча выругав себя за глупость, с удвоенным усердием принялась за работу.
Мата нахмурился. Для него вдруг стало очень важно, чтобы эта женщина им восхищалась. Ее неявное осуждение вызвало у него стыд, словно он и сам считал себя недостойным.
– Я оставил для себя минимум сокровищ из императорского дворца, а большую их часть отдал семьям солдат, погибших за меня.
О том, что поступил так только после встречи с Мирой, когда понял, как мало сделал для своих людей, Мата умолчал.
Мира ответила не сразу:
– Вы очень щедры.
Снова повисло молчание, и, чтобы сгладить неловкость, она стала тихонько напевать, продолжая уборку.
– Ты бы хотела прикоснуться к ней? – спросил Мата, протягивая одну из печатей.
Мира знала, что это символ королевской власти, один отпечаток которого может отправить в поход сотни кораблей, заставить вооружиться десятки тысяч человек и послать их на верную смерть.
Ей вдруг снова вспомнились слова нищего: «Гегемон даже не помнит его имени».
Мира вновь увидела тело Мадо, завернутое в саван, как и тысячи других, сваленных в огромную яму, ставшую общей могилой.
«Неужели это и есть благородство? Неужели оно стоило твоей жизни?»
Мира покачала головой и отступила на шаг, словно Мата предлагал ей дотронуться до раскаленного угля.
– Она красивая, но, думаю, не настолько, чтобы брат отдал за нее жизнь.
Закончив работу, девушка поклонилась и вышла из шатра.
Мата Цзинду молча смотрел ей вслед, а потом осторожно положил печать на стол.

– Ты уверен, что не хочешь поехать со мной? – спросил Куни Луана Цзиа.
– Ваше величество, я рожден в Хаане, а теперь, когда гегемон сделал его еще меньше и слабее, король Косуги будет особенно нуждаться в моей помощи.
Они выпили по последней чашке арака и улыбнулись, вспоминая Тан-Адю.
– Мата Цзинду сделал Дасу моей тюрьмой, – грустно сказал Куни. – Навещай меня хотя бы иногда.
– Ты не разочаруешь вождя Кайзена, король Куни. Я в этом уверен. Волк в клетке – опасное существо. Дасу не удержит тебя надолго.
Куни не был уверен, что разделяет энтузиазм Луана Цзиа. Кости были брошены, и расклад получился для него неудачным. Во-первых, Дасу – остров маленький и бедный. Во-вторых, Джиа с детьми, а также отец и брат останутся в Кокру, и Мата ясно дал понять, что они и дальше будут заложниками, чтобы гарантировать лояльность Куни. В-третьих, Мата собрался отправить десять тысяч солдат под командованием Киндо Мараны в качестве «эскорта» для Куни и его отряда до Дасу, после чего Марана будет присматривать за ним с Руи.
– Вот тебе последний совет, король Куни: сожги все свои корабли, как только окажешься на острове.
– Но тогда у меня вообще не останется надежды когда-нибудь покинуть свою тюрьму.
– Сейчас твоя главная задача убедить гегемона в полной своей лояльности. Когда сожжешь корабли, он поймет, что ты ему не опасен. Сосредоточься на управлении Дасу, стань хорошим королем, а об остальном позаботится время.

У Рато и Дафиро наконец появилась возможность встретиться, впервые после того, как расстались в Сарузе. Куни со своими людьми оставался в лагере, и солдатам Маты запрещалось туда ходить.
Поскольку это был последний день их пребывания в Пане, солдатам разрешили свободно погулять по улицам. И хоть братья изо всех сил сдерживали слезы, глаза все же предательски заблестели, а носы захлюпали.
– Я слышал, что случилось на Волчьей Лапе. Тебя могли убить!
– И кто бы говорил! Сам вон крубеном управлял!
– Я старший, поэтому могу позволить себе безрассудства.
Даф показал Рату свой клинок, тот с восхищением его осмотрел и даже несколько раз им взмахнул, рассекая воздух.
– Ты точно решил следовать за господином Гару? – спросил Рат.
– Какой смысл? Даже если я от него уйду, ты все равно не покинешь гегемона. Буду стараться сделать карьеру у хозяина, который с пониманием относится к стратегической лени.
– А я уж было решил, что в тебе возобладало чувство чести.
Они обнялись и рассмеялись.
– Как жаль, что господин Гару и гегемон больше не братья!
Они пили до наступления сумерек, а потом распрощались.

Глава 36
Дасу

Дасу, шестой месяц первого года Принципата 
Войско Мараны с удивлением наблюдало с моря, как люди Куни Гару сжигают корабли, на которых приплыли на Дасу. Марана вспомнил о гамбите Маты на Волчьей Лапе и нахмурился, однако слова Куни развеяли его сомнения.
– Большие корабли слишком дорого содержать, а я здесь надолго! – прокричал Куни с берега, приложив ладони рупором ко рту, вкрадчиво улыбнувшись своим людям. – Передавайте мои наилучшие пожелания гегемону, ваше величество. Не пропадайте!
Марана с презрением отвернулся, когда Куни принялся бить поклоны, как слуга в надежде получить одобрение господина. Почему гегемон так беспокоится из-за этого шута горохового? Он ничуть не лучше обычного разбойника: мелкий преступник, которого вполне удовлетворит крошечный островок с несколькими хижинами, а единственная его «победа» – результат удачного стечения обстоятельств.
Приходилось Мате сталкиваться с куда более серьезными противниками – например, с принцессой Кикоми. Сердце Мараны переполняли самые разные чувства, когда он вспоминал о ней. Хотя и сам мастерски плел интриги, в ней Марана встретил достойного противника. Кикоми сумела разрушить его замысел, до самого конца опережая на шаг. В точности так, как ей почти удалось поймать его в ловушку видением восстания, он почти сумел соблазнить ее обещаниями вечной славы. Принцесса была готова жить в вечном бесчестье на страницах истории, чтобы спасти свой народ, и Марана невольно восхищался величием ее духа. Кроме того, не исключено, что его нынешнее положение стало возможным благодаря смешанным чувствам, которые Мата питал к Кикоми. Повороты судьбы бывают поразительными.
Он отдал приказ плыть к северному побережью Руи, где раньше жил Танно Намен, чтобы выполнить данное ему обещание, и спросил у своих людей:
– У нас есть ягнячьи хвосты?
Даже у пса Намена больше амбиций и чести, чем у лебезящего перед сильными мира сего Куни Гару.

Обосновавшись на Дасу, король Куни одарил титулами всех своих соратников: Кого Йелу и Рина Коду сделал герцогами, а Тан Каруконо и Мюн Сакри стали маркизами, – раздал друзьям те немногие сокровища, которые удалось увезти из Пана, и устроил роскошный пир для трех тысяч солдат, которые последовали за ним на Дасу.
– Теперь я так же беден, как любой из вас. – Он поднял над головой пустой кошель и выпустил из рук – ветер тотчас подхватил легкий шелковый мешочек и унес в море.
Куни тряхнул широкими рукавами, чтобы показать, что они также пусты, и солдаты рассмеялись.
– У меня не осталось сокровищ, поэтому я могу дать вам лишь громкие титулы. Надеюсь, наступит день, когда они будут что-то значить. – Помолчав, Куни заговорил уже серьезнее: – Вам, моим верным соратникам, многое пришлось пережить. Сожалею, что мне больше нечего вам дать.
Со всех сторон послышались слова утешения, и сердце Куни наполнилось теплом.
Куни и его советники отправились в Дайе, самый крупный город на северном побережье крошечного каменистого островка, решив сделать его столицей маленького королевства. «Дворцом» Куни стал двухэтажный деревянный дом, лишь немногим больше других в городе.
– Господин Гару, ты выглядишь усталым, – сказал Кого.
Теперь, когда он уже не должен был выступать перед толпой, Куни мог позволить себе не скрывать, что устал и отчаялся.
– Что я делаю, Кого? Неужели совершил ошибку, которую уже не исправить? На какое будущее могут рассчитывать моя семья и те, кто последовал за мной? Мои владения немногим больше загона для овец и находятся на максимальном удалении от центра власти. Мата почти наверняка не позволит мне вернуться домой или забрать Джиа сюда, если только я не откажусь от своих земель. Неужели я обречен умереть во мраке, после того как поставил на карту все, но ничего не выиграл?
С тех пор как Куни получил титул герцога Дзуди, Кого Йелу ни разу не видел его таким мрачным.
– Сила идет из самого центра сердца, господин Гару. Если в твоем сердце нет центра, ты будешь жить дальше без всякой цели.
Куни немного помолчал, а потом кивнул.

Джиа взяла письмо от солдата Кокру, но лицо ее осталось холодным, как у статуи Рапы.
Солдат смущенно ждал, но скоро понял, что благодарности не дождется, и поспешно ушел. Джиа закрыла за ним дверь. Адрес на конверте был написан так хорошо знакомым ей быстрым почерком Куни. Конечно, конверт не был запечатан.
С тех самых пор, как Мата приказал одному из своих отрядов разбить лагерь неподалеку, солдаты не спускали с нее глаз, проверяли всех, кто приходил в дом, якобы для ее защиты.
– Когда-то я называла Мату Цзинду братом! – возмутилась Джиа. – Что же он сам не объяснит, почему меня сделали пленницей в собственном доме?
Капитан отряда охраны пробормотал в ответ, что гегемон очень занят, и поспешно ретировался, когда Джиа швырнула в него чайник.
Она смотрела на зажатое в руке письмо, и сердце ее наполняли радость и гнев. Казалось, буквы зиндари, с летящими росчерками и широкими петлями, пытались сбежать из своих квадратиков слов и напомнили ей открытую беззаботную улыбку Куни. Однако письмо было осязаемым напоминанием, что Куни здесь, рядом с ней и детьми, нет, что он застрял на далеком острове, где ему не остается ничего иного, кроме как изображать короля.
Джиа хотела, чтобы Куни был рядом, хотела обнять и поцеловать мужа, а потом надавать тумаков.
Известие о том, что произошло в Пане, привело ее в полное недоумение. Как могли Куни и Мата, беззаветно преданные восстанию, пойти друг против друга? И когда она сможет увидеться с мужем?
«Моя любимая Джиа, у меня все замечательно. Пожалуйста, передай привет Мате. Твой любящий муж».
Остальная часть страницы оставалась пустой.
Джиа с трудом удержалась, чтобы не разорвать письмо на мелкие клочки. После стольких недель волнений и отсутствия заслуживающих доверия новостей – вот это?
Затем она заметила в левом верхнем углу листа из толстой грубой бумаги одуванчик, поднесла письмо к лицу, сделала вдох и уловила слабый аромат цветка, который благодаря тонкому обонянию сразу узнала.
«Должно быть, Куни понимал, что его письма будут читать, – сообразила Джиа и улыбнулась. – Он не забыл мои рассказы про свойства одуванчиков».
Джиа направилась в свою мастерскую, добавила в чашку с сушеным каменным грибом воды, превратила смесь в пасту и покрыла ею тонким слоем всю страницу. Дождавшись, когда бумага хорошенько намокнет, она аккуратно стерла пасту, и на пустой части листа, точно корабли из стелющегося над водой тумана, стали проступать буквы зиндари, написанные Куни молочком одуванчика:
«Я возвращаюсь домой, моя любимая, средоточие моего сердца».

Глава 37
Тайное посещение дома

Окрестности Сарузы, седьмой месяц первого года Принципата 
В Дайе распространился слух, что король Куни заболел и прикован к постели, и Марана отправил на Дасу послов, чтобы поинтересоваться его здоровьем. Их принял встревоженный Кого Йелу:
– Наш бедный король совсем извелся: каждый день говорит, что сожалеет о том, как они расстались с гегемоном, и полагает, что болезнь – это кара богов, чтобы он мог поразмыслить о своем не самом прямом пути.
Марана отправил рапорт Мате Цзинду в Сарузу:
«Куни проводит время в уединении. Никаких проявлений честолюбия, довольствуется тем немногим, что у него есть».
Одним прохладным летним утром у дома в окрестностях Сарузы появился хромой нищий в грязном платье, подпоясанном веревкой, соломенных сандалиях, с седыми немытыми волосами и лицом, исполосованным шрамами.
Леди Джиа приказала своему управляющему Ото Крину привечать и сытно кормить всех нищих, и он принес несчастному тарелку горячей каши.
– Эту кашу сварила моя госпожа по особому рецепту, с добавлением разных полезных трав, которые укрепят твое тело от болезней, – объяснил Крин. – Она не только сытная: до конца дня ты не будешь испытывать голода, – но и полезная.
Удивительно, но, вместо того чтобы радостно и многословно поблагодарить за угощение, нищий посмотрел на Крина явно в гневе:
– Неужели ты не узнаешь меня?
Крин посмотрел на нищего повнимательнее и охнул, узнав, и принялся оглядываться по сторонам, чтобы убедиться, не обращают ли на них внимания солдаты гегемона…
– Рад вас видеть, господин Гару, – низко поклонился уже в доме Ото Крин.

Теплая ванна смыла грязь с тела и фальшивые шрамы с лица, а вот волосы пришлось обесцветить, так что пройдет немало времени, прежде чем они обретут свой естественный черный цвет. А еще Куни с радостью избавился от грязной веревки, которая стягивала его пивной животик.
Он вошел в спальню Джиа, чтобы переодеться, и увидел на столике у окна небольшую вазу с одуванчиками. Рядом висело несколько новых туник, которые Джиа вышила собственными руками. Он прижался к ним лицом, вдыхая аромат свежих трав, которые она всегда использовала при стирке, и на глаза навернулись непрошеные слезы.
Он сел на их постель и провел ладонью по подушке, думая о ночах, которая она провела в одиночестве, ничего не зная о нем. Куни дал себе клятву, что найдет способ все исправить, но в это мгновение заметил на подушке волос и, посмотрев на него более внимательно, замер.
Это был не рыжий завиток жены, а прямой и черный, явно мужской…

– Я подрядился матросом на купеческий корабль, отплывавший из Дасу, – объяснил Куни. – Только так можно было скрыться от шпионов Киндо Мараны. Оказавшись на Большом острове, мне приходилось постоянно менять внешность.
Тото-тика не узнал отца и заплакал, когда тот попытался его обнять, тут же присоединилась к брату и Рата-тика, дочь. В результате Куни и Джиа расплакались вместе с детьми. В доме, где все рыдали, одна Сото сохраняла спокойствие и продолжала заниматься делами. Накрыв на стол, она увела детей, а Ото Крин переминался с ноги на ногу, не зная, как себя вести. Тут Куни обратил внимание на его черные прямые волосы и, похлопав молодого человека по спине, заметил:
– Когда мы в последний раз виделись, ты был худым парнишкой. Я ценю твою заботу о моей семье и знаю: по-своему ты всегда оставался верным и честным.
Ото вздрогнул, на лице Джиа смешались радость и ужас, а после короткой неловкой паузы Сото слегка ткнула юношу в бок, и тот поклонился:
– Всегда… рад служить.
Затем домоправительница и дворецкий удалились, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Куни, казалось, ничего не заметил, но, когда они остались вдвоем, Джиа не выдержала и разрыдалась в его объятиях.
– Мне очень жаль, Джиа, – проговорил Куни, поглаживая ее волосы. – Могу себе представить, какие мысли тебя преследовали и как тяжело приходилось в одиночестве выдерживать косые взгляды окружающих.
– Неужели нет никакой надежды? – Джиа вытерла слезы. – Я была в бешенстве, когда обо всем узнала. Как ты можешь что-то изменить, если тебя сослали на маленький остров? Но даже если попытаешься, Мата тут же примет меры: мы с детьми у него в заложниках. Моя семья окончательно откажется от нас, опасаясь гнева гегемона.
Куни крепче обнял жену: каждое ее слово было подобно кинжалу, что пронзал его сердце, – но внезапно она сжала его руки и заглянула в лицо лихорадочно блестящими глазами:
– Почему бы тебе не попросить Мату о прощении? Откажись от своего титула, пусть он сделает тебя одним из своих министров. Если даже никем не сделает, станешь обычным подданным, и мы сможем жить счастливо в Дзуди вместе с нашими детьми. Наши семьи наконец-то обретут покой… Может, ты действительно слишком высоко воспарил?
– Я об этом думал, – тихо проговорил Куни, отвернувшись.
Джиа ждала продолжения, но он молчал, и, наконец не выдержав, подтолкнула в бок:
– И?..
– Я думаю о других семьях.
– Других? Что ты имеешь в виду?
– Мой путь сюда пролегал в обход больших городов и главных дорог, и я видел, насколько ухудшилось положение людей, живущих в глубинке. Возможно, Мата великий воин, но правитель никудышный. Прежние королевства Тиро объединились только из-за того, что боялись империи больше, чем друг друга, но сейчас вражда разгорелась с новой силой, Мата все усугубил, взявшись по-детски переделывать карту и создавать новых королей без опоры на традиции. Все королевства готовятся к войне: налоги увеличиваются, чтобы содержать армии, цены на рынках растут. И хотя восстание закончилось, жизнь простых людей не стала лучше.
– Но какое это имеет отношение к нам с тобой, к нашим детям?
– Мы не для этого рисковали жизнью: люди заслуживают большего.
Отчаяние и гнев боролись в Джиа, когда она слушала мужа.
– Для тебя любовь непостоянной толпы важнее, чем благополучие собственной семьи? Как ты можешь пренебрегать нами? Ты не в ответе за весь мир, ты отвечаешь за нас. Неужели тебе не приходило в голову, что страдания всегда были присущи нашему миру? И не важно, кто будет императором или гегемоном: война и смерть неизбежны. Что заставляет тебя думать, что ты смог бы править миром лучше, чем он?
– Я не знаю, Джиа: хотелось бы выслушать твой совет, – но что с тобой случилось? Прежде ты всегда хотела изменить мир, постоянно говорила, как замечательно можно было бы все устроить.
– Случилась жизнь, Куни! Я обычная женщина, мать. Почему я должна беспокоиться за каких-то людей, если мои дети не в безопасности? Почему не могу жить с человеком, который обещал всегда оставаться рядом, а не рисковать каждый день всем, что у него есть?
– Оставаться с тобой? – выпалил Куни. – Да как ты смеешь об этом говорить?
Джиа сделала глубокий вдох и твердо посмотрела мужу в глаза:
– Тебя здесь не было, и я делала все, чтобы выжить, чтобы управлять своей судьбой, но при этом не переставала тебя любить.
– Никогда не думал, что доверие станет для нас такой проблемой.
Страстный выпад жены ошеломил Куни. Ему не хотелось говорить о своих подозрениях: он пришел домой в поисках утешения и поддержки, – но все оказалось совсем не таким.
Между ними стояла невидимая стена, и оба теперь знали о ее существовании. Они ощущали близость на расстоянии и в своих снах, но теперь, когда находились рядом, все изменилось. Когда их разделяли сотни миль, каждый старался идеализировать образ супруга, но истина заключалась в том, что оба стали другими.
Одиночество и лишения заставили Джиа ценить надежность и радости обычной жизни, но Куни не давало думать о столь незначительных вещах честолюбие. Страсть, которая их связывала когда-то, превратилась в едва тлеющие угольки, разжечь которые не было ни сил, ни желания.

– Выпей чая, муж, – предложила Джиа Куни травяного отвара, который успокаивал нервы и притуплял боль сердца.
Такие чаи она часто давала супружеским парам, которые то и дело ссорились.
Куни с благодарностью принял чашку. Этот визит уже не доставлял ему удовольствия: они с Джиа вели себя как гости, оказавшиеся в чужом доме.
Самым безопасным оказалось сосредоточиться на детях, якорях для двух воздушных змеев, которых ветры гнали в разных направлениях.

– Вы с Джиа переживаете тяжелые времена, – заметила Сото, наблюдая, как Куни приводит в порядок лабораторию жены.
Керамические кувшины и стеклянные сосуды с лекарственными травами и настойками заполняли все полки, и в помещении почти не осталось свободного места. Он повесил новые полки и установил лесенки, чтобы Джиа было легче добираться до верхних полок, а также сделал у двери воротца, чтобы дети не могли забраться сюда без разрешения.
– Мы слишком долго жили порознь.
Куни доставляло удовольствие беседовать с Сото, хоть они и были едва знакомы. Дети любили серьезную, но добрую домоправительницу, и она справлялась с домашним хозяйством так же четко, как Кого управлял Дасу. Сото не пресмыкалась перед ним, как другие слуги, которых пугали его титул и слухи, которыми обросли отношения, связывавшие Куни с гегемоном. Более того, домоправительница обращалась с ним как с равным, а иногда даже выказывала неудовольствие и нетерпение, в особенности если он неумело обращался с детьми. В ее присутствии Куни вновь становился прежним – беспечным и свободным.
– Вы оба привыкли воспринимать друг друга как некий символ, а не как живого человека, – продолжила Сото. – Идеалы – вещь опасная: ни один из нас не бывает столь безупречен, как хотелось бы окружающим.
– Да, ты права, – со вздохом согласился Куни.
– Но я всегда считала, что недостатки друг друга следует принимать как неизбежность и не давать им мешать счастью. Доверие становится глубже, если признает существование сомнений.
Куни посмотрел на нее и наконец решился признать очевидное:
– Я не слепой: о том, что произошло, догадался сразу. Джиа всегда нравилась Ото, но я давно решил доверять им, а не вести себя точно ревнивый муж из балаганных представлений. Возможно, это было глупо…
– Вовсе нет. Вы вели себя достойно: не бушевали и не выказывали недоверия – поскольку прекрасно знали, что всегда занимали в сердце Джиа главное место.
Куни кивнул:
– Да, я вел себя не так, как можно было ожидать… Дело в том, что вдали от семьи тоже совершал поступки, которыми не могу гордиться.
– Редко встретишь мужчину, способного судить себя так же строго, как свою жену, – заметила Сото. – Я рада видеть, что не ошиблась в вас. Мудрецы и классики ано утверждают, что доверие для мужа и доверие для жены не одно и то же, но вы явно не из тех, кто готов принять чужую мудрость.
Куни рассмеялся:
– Я всегда считал, что глупо верить во что-то только потому, что оно давным-давно кем-то написано. Мата из тех, кто считает прошлое идеальным, а я полагаю, что нам следует сделать идеальным настоящее ради будущего. Я уверен, что Джиа поступила так из-за того, что не могла иначе, и не стану вести себя как лицемер.
– Великие мужчины и женщины не ограничивают формы любви, – заметила Сото. – И вы, и Джиа состояли в других любовных отношениях, но каждый из вас по-прежнему ценит своего супруга гораздо выше кого бы то ни было.
– И наши отношения никогда не будут простыми и безоблачными?
– Тогда они бы не доставляли вам удовольствия.

– Вы сердитесь на мужа.
Сото и Джиа устроились в прохладе столовой вышивать, пока Куни играл с детьми во дворе. Куни находил созревшие одуванчики и вместе с сынишкой дул на них. Рата-тика, слишком маленькая, чтобы участвовать в игре, сидела на шее у отца и в восторге вскрикивала, когда в воздух взлетало очередное белое облачко.
– Да, мне не нравится, что для него королевский титул важнее, чем статус отца семейства, – призналась Джиа.
– А вы уверены, что для вас статус жены важнее всего остального? Я слышала, как открывалась и закрывалась по ночам дверь вашей спальни.
На мгновение Джиа замерла, потом, гневно взглянув на Сото, отрезала:
– Думай что говоришь.
Пальцы Джиа задрожали, в то время как Сото продолжала вышивать, и ее стежки оставались ровными и прямыми.
– Вы неправильно меня поняли, госпожа Джиа. Вы любите своего мужа?
– Конечно.
– А как же любовник?
– Это совсем другое. – Джиа покраснела и понизила голос. – Я нуждалась в Ото… для того чтобы сохранить разум, сохранить себя. Мне нужно было снова почувствовать, что я управляю своей жизнью, что способна быть такой, какой меня видят окружающие. И я ни о чем не жалею, даже если мудрецы ано порицают подобное поведение, и не считаю себя предательницей, потому что Куни всегда оставался в моем сердце, всегда был на первом месте.
– Как вы думаете, он это понимает?
– Я… не знаю, но если он таков, каким его вижу, то должен понимать. Я никогда не утверждала, что идеальна, но всегда старалась поступать правильно.
– Именно об этом я и говорю. Дела сердечные очень сложны, человек может испытывать самые разные виды любви, хотя ему говорят, что следует одну предпочесть всем остальным. Вы можете быть хорошей женой и хорошей матерью, даже если порой потребности вашего мужа противоречат нуждам ваших детей. Вы можете оставаться верной мужу, но одновременно завести любовника для утешения, хотя нам твердят, что так поступать не следует. Но почему мы должны верить, что кто-то понимает нас лучше, чем мы сами? Не стоит поддаваться условностям из страха: как вы и предполагали, муж понимает вас гораздо лучше, чем вы думали.
– Ты необычная женщина, Сото.
– Не в большей степени, чем вы, госпожа Джиа. Вы сердитесь на Куни из-за того, что видите конфликт в его долге перед семьей и желанием сделать острова Дара раем на земле. Но разве его сердце не способно вместить и то и другое? Неужели вы не понимаете, что в ваших силах помочь ему достичь обеих целей?
Джиа с горечью рассмеялась:
– Мои мысли не имеют значения: важно, на что я способна. Я не мужчина, а лишь жена человека, который видит выход только в войне.
– Вы не можете прикрываться жалкими банальностями, когда вам это удобно. Ваш муж – король, равный остальным королям Тиро. Неужели вы действительно считаете, что столь же бессильны, как вдовы крестьян Кокру, чьи мужья сражались и умирали за вашего мужа и Мату?
– Подобные проблемы решаю не я…
– Хоть вы и не носите доспехи и не владеете мечом, это не освобождает вас от ответственности за то, как будут разворачиваться события.
– Но какова альтернатива? Я не хочу стать женщиной, которая манипулирует мужем, чтобы удовлетворить свою жажду власти, и не собираюсь использовать ночи для достижения каких-то целей, того, что другие получают на поле сражений или благодаря долгим занятиям. Я изучала классику ано, так что мне известно, как опасно женщинам вмешиваться в дела государства.
– А как же госпожа Цзы?
– Я не стану сравнивать себя с этой легендарной женщиной.
– Однако госпожа Цзы существовала в действительности, любила мужа и верила, что способна убедить его поступать правильно. Как бы усердно ни учились, вы уверены, что сможете стать чиновником? И какой бы ни были отважной, сумеете ли проявить себя на поле сражения? Мы живем в мире, где подобные пути для вас закрыты, как и для любой другой женщины, однако вы не хотите использовать иные способы, чтобы изменить как собственную судьбу, так и судьбы остальных, из страха перед болтливыми языками и острыми перьями, готовыми по-своему изложить любую историю.
Немного помолчав, Сото продолжила:
– Приличная жизнь «хорошей жены», как ее определяют при дворе, для вас закрыта. Вы вышли замуж вопреки желанию семьи за настоящего бездельника, следуя своей мечте, а потом он подался в горы, сколотил разбойничью шайку, но вы продолжали в него верить, как никто другой…
– Это все не так… я лишь хотела, чтобы и я, и моя семья были в безопасности.
– Но теперь уже слишком поздно. Кто-то верит, что жизнь – это решето в руках судьбы, где все мужчины и женщины занимают места в соответствии с их природными качествами; кто-то думает, что мы сами творим свою судьбу, как умеем. И все же в любом случае те, кто занимает высокое положение, имеют более серьезные обязательства – ведь их могущество выше. Если вы так печетесь о безопасности, то не должны были говорить «да», когда Куни попросил вас связать с ним свою судьбу.
Брак – это карета с двумя парами вожжей, и вам не следует позволять мужу управлять ею единолично. Примите как данность, что вы жена политика, и тогда перестанете чувствовать себя беспомощной.

Когда они наконец сумели коснуться друг друга, обняться, оба чувствовали себя неловко, как в первую ночь, которую провели вместе.
– С тобой никогда не будет легко, верно? – спросила Джиа. – Мне придется постоянно меняться вслед за тобой.
– А разве ты хочешь, чтобы было иначе? – улыбнулся Куни. – Безопасность – это иллюзия, как и доверие без искушений. Мы несовершенны, в отличие от богов, но именно это и может заставить их нам завидовать.
И оба вдруг почувствовали, что их сердца становятся настолько большими, что смогут вместить в себя не одну любовь, а сразу несколько.
А потом они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, пока Джиа не напомнила:
– Тебе нужно возвращаться на Дасу. И никогда больше даже не думай, чтобы сдаться Мате.
Куни почувствовал, как от ее слов его сердце забилось быстрее.
– Ты уверена?
– Даже если ты отдашь то немногое, что имеешь, нет никаких гарантий, что Мата оставит нас в покое; но пока ты король, у тебя будет пространство для маневра. Разбойник, ставший герцогом и сумевший захватить императора, обладает многими способностями.
Куни еще крепче прижал Джиа к груди.
– Я знал, что найду в тебе то, что мне так необходимо.
Джиа поцеловала его.
– И ты должен взять другую жену.
Куни замер.
– Что? Неужели ты считаешь, что так можно сбалансировать…
– Королям необходимы наследники, и как можно больше…
– С чего это ты взяла, что я должен быть таким, как другие короли?
– О, пожалуйста, Куни, перестань вести себя как ребенок. Я знаю, что мое место в твоем сердце никто никогда не займет, так же как в моем – твое. Пока Мата держит меня в заложницах как мать твоих детей, он уверен, что ты не осмелишься ничего предпринять. Однако ты должен его убедить, что тебя вполне устраивает твоя судьба, что ты счастлив в статусе короля маленького далекого острова. И лучший способ это показать – взять другую жену, стать таким же жадным и сластолюбивым королем, как все остальные. Он должен поверить, что ты готов признать домом даже столь жалкое место. И если будешь вести себя правильно, со временем он позволит нам воссоединиться.
– Но, Джиа, я не могу жениться на другой девушке, словно она реквизит…
– Я не прошу тебя об этом – мне хорошо известно, что ты не станешь жениться по политическим мотивам, – но ты будешь далеко, а мне известно, что одиночество убивает привязанность и страсть. Ты должен жениться на той, кого полюбишь, на девушке, которая сможет стать твоей спутницей и верным советником. Тебе необходим такой голос, особенно в минуты сомнений.
Куни некоторое время молчал, потом неуверенно предположил:
– Если я поступлю так, как ты советуешь, она может стать твоей соперницей во дворце.
– Или заменой, если Мата решит, что живой я уже для него бесполезна.
– Что? Я никогда не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось!
Однако голос Джиа оставался спокойным.
– Ты не должен остаться без наследника, – продолжила Джиа. – Кто может с уверенностью предсказывать направление ветра? То, что мы планируем, очень опасно, и для достижения успеха нам необходимо думать о возможных неудачах. Когда госпожа Цзы убедила Лурусена обвинить Мапидэрэ, ей было известно, что однажды придется заплатить за это жизнью.
– Даже не знаю, восхищаться тобой или бояться тебя.
Джиа накрыла его ладонь своей:
– Я лишь стараюсь мыслить логически. Возможно, кто-то сумеет убедить Мату в том, что теперь ты больше любишь новую жену, и тогда, как это ни парадоксально, мое положение станет менее опасным.
– Ты говоришь об этом так, словно мы обсуждаем погоду.
– Я не настолько наивна, чтобы считать, что это будет легко, но наша вера не из тех, что может быть ограничена соглашениями. Не имеет значения, кто будет доставлять удовольствие твоему телу или займет какое-то место в твоем сердце, я знаю, что по-настоящему счастлив ты будешь только со мной.
Куни поцеловал жену.
– А я знаю: кого бы ты ни взяла в свою постель, пока меня не будет рядом, ты никогда не будешь так счастлива, как в те мгновения, когда мы парили вместе в наших мечтах.
– Мой муж, благодарение богам, способен мыслить удивительно широко.

Глава 38
Рисана

Окрестности Сарузы, седьмой месяц первого года Принципата 
Куни попросил Сото под видом слуги, которому предстояло нести покупки, отвести его в Сарузу.
– Я не уверена, что вам следует там показываться, – возразила домоправительница. – Вы же болеете на далеком Дасу.
Но ей не удалось его отговорить: примирение с Джиа придало ему энергии, он чувствовал, что готов снова выйти в мир. Куни хотелось увидеть Сарузу собственными глазами и понаблюдать за поведением аристократии, поэтому он переоделся слугой и отправился с Сото в город.
Домоправительница занялась покупкой продуктов: риса, рыбы, овощей, свиных ребрышек… Корзина на спине у Куни становилась все тяжелее, но он не жаловался. Шум городских улиц Сарузы, множество народа из всех королевств… все это так отличалось от тихого Дайе. Только теперь Куни понял, как сильно скучал по Большому острову.
– Вставай, никчемная ленивая собака! – послышался окрик офицера армии Кокру, а вслед за ним удар хлыста. Худой мальчишка попытался подняться с земли, но от слабости снова упал. Очевидно, несчастный страдал от голода и был едва жив от побоев. Толпа расступилась, и вокруг них образовалось свободное пространство.
– Что здесь происходит? – спросил Куни, подходя ближе.
Сото пожала плечами:
– Гегемон превратил множество пленников Ксаны в прикрепленных к армии рабочих – по сути, рабов.
– Но мальчишке не больше четырнадцати лет.
– Гегемон сказал, что всех пленных следует держать в строгости и наказывать за малейшую провинность – ведь они служили императору. Многие с ним согласны.
– Тогда страданиям не будет конца…
Сото оценивающе взглянула на него и кивнула.
Куни повернулся к полумертвому мальчишке, лежащему на земле, лицо его исказилось от боли, но уже в следующее мгновение рассмеялся и направился к рассерженному офицеру.
– Господин! Могу я попросить вас об одолжении?
Офицер остановился и вытер пот со лба.
– Чего тебе?
– Я ненавижу псов из Ксаны так же сильно, как гегемон. Мне нравится придумывать хитрые игры и мучить примитивный мозг рабов. По всей видимости, работать этот пес уже не может, а мне пригодился бы – для испытания новых игр. Не продадите?
Говорил Куни вкрадчивым голосом, в глазах, ставших маслеными, горело такое предвкушение пыток, что пятидесятник содрогнулся, но, когда Куни шепотом назвал ему сумму, кивнул.
– Только, – добавил Куни, сделав огорченное лицо, – у меня с собой всего десять серебряных монет – больше не захватил. – Нахмурившись, он похлопал себя по рукавам, и вдруг глаза его радостно загорелись. – Зато у меня с собой печать.
Куни приобрел у стоявшего неподалеку торговца канцелярскими принадлежностями листок бумаги и, что-то написав на нем, протянул офицеру.
– Вручите это слуге в доме господина Перинга и скажите, что господин Куникин – это я – должен вам. Я даю частные уроки его детям, так что вам заплатят из моего жалованья. А залогом тому – моя печать.
Пятидесятник поблагодарил его и развернул листок. Читал он довольно медленно и шевелил при этом губами, пытаясь разобрать буквы и логограммы.
– Давайте отведем мальчишку домой и отмоем, – прошептал Куни Сото на ухо.
– Как вы с Джиа похожи! – так же шепотом отозвалась та. – Не можете не помогать людям. Вам не следует недооценивать потенциал этого свойства характера.
Немного помолчав, Куни поклонился:
– Благодарю.
Офицер Кокру, наконец разглядев нечеткую печать, поначалу оцепенел, а потом вдруг закричал:
– Это ты! Фин Крукедори!
Куни, Сото и мальчишка успели отойти всего шагов на двадцать. Люди в толпе стали оборачиваться.
– О чем это он? – изумилась Сото.
– Мое прошлое меня все-таки настигло, – с горечью улыбнулся Куни.
Пятидесятник бросился было к Куни, но поскользнулся на кусках льда, посыпавшихся с тележки торговки холодным сливовым супом, упал, попытался встать, но снова упал.
– Мне нужно уходить, – сказал Куни, повернувшись к Сото.
– Подождите. Теперь, когда я знаю, что вы за человек, открою вам свою тайну.
Глаза Куни широко раскрылись, когда она притянула его к себе и зашептала на ухо, и на лице появилось понимание.
– Отправляйтесь на Дасу и делайте что должны, – сказала Сото на прощание. – Когда придет время, я буду здесь.
Куни повернулся и исчез в толпе.

– Сестра, почему ты помогла скрыться этому скользкому угрю? Неужели не видишь, что он собирается устроить заговор против любимого сына Кокру? 
– Он твой любимец. А мне больше нравится Джиа. У нее есть… характер. Для нее еще не пришло время скорби. 
– А я думаю, что тебя привлекла ловкость ее мужа-обманщика. Он актер и мошенник. 

Куни настегивал украденную лошадь, стараясь оказаться как можно дальше от Сарузы, но кобыла была старой и слабой, и с нее клоками спадала пена, так что уже были видны клубы пыли из-под копыт лошадей преследователей.
Надо же такому случиться, чтобы из всех солдат армии Кокру он наткнулся на того, с кем уже встречался в Дзуди, а из всех, кого знал в Дзуди, ему попался тот, на котором этот трюк уже был испытан.
Пятидесятник сразу собрал отряд. Мата Цзинду ясно дал понять, что Куни Гару не должен покидать Дасу, и все люди гегемона знали, что могут рассчитывать на награду, если сумеют перехватить его при возвращении на остров.
Впереди Куни заметил крестьянский домишко, соскочил с лошади и стегнул ее изо всех сил, чтобы бежала дальше по дороге уже без всадника, а сам поспешил к двери, где молодая женщина лущила горох.
– Сестра, мне нужна твоя помощь.
Куни понимал, какое впечатление производит: волосы успели отрасти и стало видно, что их перекрашивали, к тому же одет он был как слуга. Из-за фальшивых шрамов на потном лице он выглядел как отчаявшийся беглец, – впрочем, так оно и было.
Молодая женщина – оливковая кожа, светлые волосы и глаза указывали на то, что она из Аму, а не из Кокру, – встала, посмотрела на него, потом бросила быстрый взгляд на дорогу, на его преследователей.
– Если спасаешься от гегемона, значит ты не так уж плох.
Куни мысленно облегченно вздохнул. Мата никогда не интересовался, что о нем думают крестьяне, и не стремился завоевать их доверие. Куни легко мог представить, как аристократы, генералы и сборщики налогов гегемона относились к обычным жителям королевства. Однако люди подобны морю: могут вести тяжело груженный корабль вперед, а могут и потопить.
– Иди за мной.
Женщина привела Куни к колодцу за домиком и велела спуститься по веревке вниз, а когда он оказался в воде, велела поставить ведро на голову. Если кто-то заглянет в колодец, то увидит лишь плавающее ведро.
Женщина вернулась к домику и затопила камин, предварительно намочив дрова, чтобы дымили, и вскоре дым повалил из всех щелей и распахнутой двери.
Солдаты Кокру, приблизившись к домику, придержали лошадей. Пятидесятнику показалось, что беглец где-то рядом, и он послал половину своих людей дальше по дороге, в сторону удалявшихся клубов пыли, а остальные по тропинке направились к жилищу.
Там их встретила молодая крестьянка с испачканным сажей лицом, по которому струились слезы.
– Ты видела беглеца? – спросил офицер. – Он очень опасен, к тому же враг гегемона.
Он не стал говорить, что беглец – Куни Гару, опасаясь ошибки.
Женщина покачала головой и принялась размахивать руками, разгоняя дым, однако он становился все плотнее и вскоре окутал с ног до головы пятидесятника и его солдат. Люди перестали друг друга видеть. Все начали кашлять, из глаз потекли слезы.
Офицер принялся оглядываться по сторонам, но ничего не увидел. Тогда, отпихнув женщину, он прошел в заднюю часть домика. В густом дыму двигались тени, похожие на чудовищ с огненными глазами, и офицеру стало не по себе. Голова была тяжелой и плохо соображала, – казалось, дым вытеснил все мысли.
– Мужчины, которого вы ищете, здесь нет, – донесся до него женский голос.
– Здесь… нет, – повторил офицер и тряхнул головой: дым мешал думать, – но, когда отступил к двери, в голове немного прояснилось.
«Конечно, его здесь нет. Как могло мне это вообще прийти в голову? Зачем Куни Гару заходить в крестьянский дом? Любой житель Кокру знает, что он предал великого гегемона Цзинду, и никто не осмелится ему помогать».
Офицер пробормотал извинения и повел своих людей по дороге, решив ничего никому не говорить, если не сумеет отыскать беглеца. Гегемону не понравится, если он узнает, что один из его офицеров обнаружил Куни Гару, но позволил ему ускользнуть. Более того, он может заподозрить, что пятидесятник помог беглецу.

Вода в колодце была ледяной, у Куни зуб на зуб не попадал, когда женщина вытащила его вместе с ведром. Выбравшись наружу, он наконец-то сумел разглядеть незнакомку: ее лицо в лучах заходящего солнца, несмотря на сажу и копоть, было очень красиво.
– Ты что, никогда не видел женщин Кокру? – спросила она со смехом.
– Я Куни Гару, – сказал он серьезно.
Он и сам не понимал, почему не стал скрывать свое настоящее имя.
– А я Рисана, – представилась женщина, разгоняя дым легкими движениями рук.

Рисана поставила на стол вазочки со сладостями, заварила крепкий чай и предложила гостю перекусить.
С благодарностью приняв предложение, Куни поинтересовался:
– Как ты проделала ту штуку с… дымом?
– Смотри.
Она развела руки в стороны, широкие рукава взметнулись вверх, воздушные потоки в комнате изменили свое движение, и дым поднялся вертикально вверх, после чего начал закручиваться в спираль. Женщина застыла на месте, и спираль неподвижно зависла в воздухе, словно обрела твердость.
– Поразительно! Как ты это делаешь?
– Моя семья родом с прекрасного острова Арулуги. Я не знаю, кем был мой отец, – мы жили вдвоем с мамой. Она собирала лекарственные травы, и ей удалось открыть тайну создания дыма, которому можно придавать форму. Для этого необходимы некоторые ингредиенты, которые следует добавить в ладан, чтобы дым, когда появится, изменил свои свойства.
Мы путешествовали из одного города в другой и устраивали представления в чайных, дела наши шли неплохо. Мама постоянно улучшала технику, изобретая все новые и новые формы. Она могла создавать из дыма лабиринты, и гости платили за то, чтобы, заблудившись в них, смеяться и кричать, – ведь опасность была лишь кажущейся.
Куни уловил печаль в голосе женщины.
– Но потом что-то случилось?
Рисана кивнула:
– Мама поняла, что дым оказывает странное влияние на разум – как мужчин, так и женщин: делает их податливыми, склонными следовать приказам. Именно это свойство дыма делало ее лабиринты такими успешными: ей удавалось убедить зрителей, что чудовища в них настоящие.
Куни кивнул: ему приходилось наблюдать нечто подобное – уличные артисты погружали добровольцев в состояние странной дремоты, и те начинали творить невообразимое: робкие произносили зажигательные речи, смелые прятались в тени, достойные мужчины и женщины кудахтали, как курицы, и гавкали, точно собаки. Это напоминало безумие.
– Однажды принц, знаменитый своей храбростью, пришел, чтобы испытать себя в ее дымном лабиринте. Чтобы доставить ему особенное удовольствие, мама окутала его густым туманом и внушила, что вокруг полно чудовищ, способных изрыгать огонь. Когда принц выхватит меч и начнет защищаться, она собиралась заставить чудовищ отступить, чтобы он получил удовольствие от схватки.
Однако принц, несмотря на репутацию прекрасного бойца, оказался трусом: когда перед его мысленным взором начали появляться чудовища, он уронил меч и с криком выбежал из лабиринта, причем еще и обмочился.
Королю Понаху это не понравилось, и он арестовал маму по обвинению в колдовстве. Ее должны были казнить, но она уговорила своих тюремщиков принести ей кое-какие лекарственные растения – якобы чтобы избавиться от женских неприятностей. Создав дымовую завесу, которая заслонила ее от тюремщиков, мама внушила им желание открыть камеру и сбежала. После этих событий мы перебрались в Кокру, где и старались жить, не привлекая к себе внимания.
– Печальная история, – вздохнул Куни. – Король Понаху думал, что магия дыма – это колдовство, но разве власть не есть форма магии дыма? Она опирается на представление, организацию и силу внушения.
Рисана, склонив голову набок, смотрела на него до тех пор, пока Куни не почувствовал неловкость и не опустил взгляд, не устояв перед выразительными карими глазами.
– Что случилось? Я сказал что-то не то?
– Нет, но, к сожалению, мама умерла. Ты бы ей понравился.
– Неужели?
– Она всегда говорила, что мир не будет устроен правильно до тех пор, пока власть имущие не начнут состязаться друг с другом за то, чтобы оказывать поддержку слабым, а не наоборот.
Куни рассмеялся было, но тут же его лицо стало серьезным.
– В словах твоей матери много правды.
– Такой был ее девиз, девиз повелительницы дыма: «Доставлять радость и вести за собой».

Рядом с Рисаной Куни вспомнил свое детство, когда его жизнь была простой, и это позволило ему расслабиться.
Он не понимал, как много политики было в его жизни. Каждое слово, каждый жест имели несколько смыслов, которые ему приходилось отслеживать. Кого все время повторял, что король постоянно находится на виду и говорит даже в те моменты, когда хранит молчание. Люди наблюдают за ним, делают выводы из того, как он сложил руки, как слушает – или не слушает, – как скрывает зевок или пьет чай. И в головах окружающих рождаются бесконечные интриги, одна сложнее другой.
Куни не мог не признать, что иногда ему это нравилось и у него неплохо получалось.
Джиа, хоть и по-своему, тоже была мастером в этой области. Она давно снискала себе уважение, ее одобрения и поддержки искали, в поступках пытались увидеть тайный смысл. И хотя их сердца объединяла удивительная связь, позволявшая понимать друг друга так, как это удавалось немногим, всякий раз, когда оказывались вместе, они продолжали эту игру, разгадывали шарады и искали в словах тайный смысл.
Рядом с Рисаной Куни не испытывал напряжения. Она говорила то, что думала, и легко проникала в смысл его уклончивых ответов. Стоило ей взмахнуть руками, и у Куни возникало ощущение, что туман в его голове рассеивается. Исчезла нужда в лести, обмане и лжи. Рисану не интересовали интеллектуальные игры, без которых его общение с Джиа стало бы невозможным. Рисана сразу распознавала ложь, и Куни казалось, что сама она всегда говорит правду.
Только рядом с этой удивительной женщиной Куни понял, какой утомительной была до сих пор его жизнь. В существовании короля Куни не оставалось места для юноши, который испытал небывалый подъем, заметив некогда летевшего по небу человека.

Рисана не рассказала ему всей правды о своем таланте, который серьезно отличался от способностей ее матери. В то время как та умела оказывать влияние на зрителей, пока дым притуплял их чувства, Рисане лучше удавалось прямо противоположное: очищать разум тех, кто находился под воздействием дыма. Именно она выводила их из лабиринта, после того как вдоволь повеселятся, и показывала, что чудовища, которых они видели, не настоящие.
Она могла манипулировать при помощи дыма сердцами и сознанием людей, заставляя сомневаться в очевидных вещах, однако гораздо больше ей нравилось делать прямо противоположное.
Даже не прибегая к помощи дыма, Рисана всегда с легкостью разговаривала с людьми – талант позволял ей видеть их истинные желания, как бы они ни пытались их маскировать. В большинство случаев она не вмешивалась – ведь обычно люди старались выглядеть достойно, – но порой приходилось. Если она понимала, что кто-то нуждается в ее вмешательстве, то словами, песнями и многозначительными паузами показывала то, что видела сама, делая таким образом самый ценный подарок: помогая принять правду.
Как только люди понимали, на что она способна, ее начинали избегать: кому понравится обнажать перед кем-то свою сущность?
Однако ее мастерство имело пределы.
Рисана обнаружила, что некоторые сердца остаются для нее закрытыми. Она не могла понять, чего хотят их обладатели или чего боятся, и не знала, враги они или друзья.
– Я боюсь за тебя, – встревожилась мать, когда Рисана поделилась с ней этим открытием.
– Почему? – удивилась девушка.
– Ты никогда не научишься ориентироваться в темноте, как простые люди.
Мать обняла ее и больше ничего не сказала.

Поначалу Рисана решила, что Куни именно такой человек и его сердце для нее закрыто, но потом поняла, что просто смотрела недостаточно внимательно.
Куни оказался весьма непростым. Его сердце имело множество слоев – как кочан капусты – и потому казалось непрозрачным: каждая наполовину сформировавшаяся идея заключена в другую; желания и подозрения, сожаления и идеалы оказывались переплетенными или, напротив, слишком оторванными друг от друга. В нем жило тщеславие и желание обожания, однако поселились в его сердце и скорбь, и сомнения: ему казалось, что вовсе он не так хорош, как ему бы хотелось, он не был уверен, что всякий раз правильно выбирает путь.
Куни Рисану заинтриговал. Сильные люди, как подсказывал ей опыт, обычно не испытывали таких серьезных сомнений. Он же мечтал делать добро другим, но не был уверен, что поступает правильно, не знал, в чем состоит его миссия и подходит ли он для ее выполнения.
Куни принадлежал к тому сорту людей, поняла Рисана, которые настолько полны сомнений, что уже не в силах оценить себя правильно.
«Что же мне с этим делать? – спросила она себя. – Какова моя роль рядом с королем, нуждающимся в совете?
Доставлять удовольствие и показывать путь».

Куни оставался в крестьянской хижине две недели. Сначала он говорил себе, что должен скрываться от людей Маты, но потом перестал себя обманывать и признал очевидное: все дело в этой необыкновенной женщине. И тогда он предложил Рисане последовать за ним. И она согласилась – потому что уже давно знала, как все будет.
Так Куни обзавелся второй женой.

Глава 39
Письма

Дасу и окрестности Сарузы, десятый месяц первого года Принципата 
«Моя любимая Джиа, прости, что я, как обычно, пишу тебе, используя лишь буквы зиндари, как школьник, – так будет продолжаться до тех пор, пока ты не придумаешь, как создавать логограммы из невидимых чернил; впрочем, мой почерк настолько плох, что это только к лучшему.
Есть ли у вас все необходимое? Если тебе нужны деньги, дай знать – уверен, что сумею кое-что послать, – а Мата слишком горд, чтобы вмешиваться в подобные вещи. Едва ли тебе легко, даже с помощью Сото и Ото. Молюсь, чтобы Тото-тика и Рата-тика отнимали у тебя не слишком много сил.
Я с радостью получил твое письмо с подарками и поздравлениями нам с Рисаной. Она просила передать огромное спасибо за коробочку с лекарственными травами, которые ты ей прислала, хотя отказалась поведать, для чего они нужны, – лишь загадочно улыбнулась.
Хоть мы и несовершенны, я решил больше не строить воздушные замки и не цепляться за идеалы: теперь буду говорить тебе все как есть. Рисана не похожа на тебя, но я люблю вас обеих.
Свадьба получилась роскошной, но мне кажется, что наша с тобой свадьба в Дзуди была веселее, – тогда я мог делать все, что пожелаю. Короли Тиро со всего Дара прислали нам подарки, что весьма полезно для сокровищницы Дасу. Даже от Маты пришел ящик хорошего вина из замка Цзинду.
Киндо Марана прибыл лично, и я устроил настоящий спектакль, чтобы показать, как мне нравится Дасу: свежий морской воздух, изысканная еда с острыми приправами, подданные, которые меня боготворят, и новая жена-красавица.
– Вы не скучаете по дому, лорд Гару? – бросил он пробный шар и отмахнулся зажатыми в руке палочками от новой порции острых клецок – у него слабый желудок.
– Дом – это место, где находится сердце, – ответил я, глядя на Рисану.
Надеюсь, мой спектакль произвел на него впечатление.
Мы играем в опасную игру, Джиа, и да защитят нас всех боги!
Твой муж Куни, исполняющий самую главную роль в своей жизни».

«Куни, не тревожься о деньгах. Хотя Мата следит за нами, в материальном смысле мы всем обеспечены. После твоего отъезда Тото-тика научился произносить несколько слов и ходить, а Рата-тика ужасно миленькая. Они скучают по своему отцу, как и я.
Меня заинтересовала Рисана. Еще одна женщина, сумевшая пленить твое сердце… признаюсь, мне невероятно любопытно. Ужасно хочется поскорее ее увидеть.
Меня навестил Мата – один и без оружия.
– Складывается впечатление, что Куни нравится его новый дом, – сказал он. – Некоторым людям верность дается труднее, чем другим.
– Похоже, для некоторых мужчин женщины подобны одежде, – ответила я и приложила платочек к глазам. – Чем новее, тем лучше.
Он посмотрел на меня, и на мгновение мне показалось, что передо мной тот Мата, которого я знала, человек, державший моего сына на ладони и шутивший с тобой. А потом его лицо ожесточилось и он ушел.
Надеюсь, ты внимательно изучил остальные подарки, которые я так тщательно для тебя отобрала. Карты, о которых ты просил, чертежи водяных и ветряных мельниц были спрятаны в пододеяльниках для первой брачной ночи. Свадьба – отличная возможность для контрабанды. Эта идея пришла в голову Рину, верно? Надеюсь, теперь у него есть все, чтобы продолжать работу.
Мужество, муж мой, и вера.
Твоя Джиа, которая учится шпионить, а это одна из самых интересных вещей на свете».

«Моя любимая Джиа, теперь, после того как некоторое время провел на Дасу, я много думал о своем так называемом тщеславии. Могло сложиться впечатление, что размолвка между мной и Матой вызвана борьбой за честь, репутацию и пустую славу, однако корни гораздо глубже. Теперь, когда я повидал большой мир, мне хочется его изменить. У Маты такие же желания. Но если он хочет возродить мир, который на самом деле не существовал, я надеюсь создать нечто новое.
Возможно, я не самый лучший боец, но всегда старался сделать все, что в моих силах, для тех, кто следовал за мной, кто от меня зависел. Я видел, как страдают бедняки, когда аристократы занимаются поисками чистых идеалов; как умирали слабые, когда принцы верили в ностальгию своих снов; как простых людей отрывали от мирных трудов и заставляли сражаться ради того, чтобы короли могли удостовериться в правильности своих видений.
Я пришел к выводу, что императора Мапидэрэ неправильно поняли.
Позволь мне закончить, Джиа.
В Пане я собственными глазами видел ужасы безумия Мапидэрэ: кости тех, кто из-за него умер, замурованы в каждую стену, а вдовы и сироты, потерявшие любимых по его вине, плакали на улицах, – однако в документах, которые Кого сумел спасти из имперских архивов, я обнаружил еще кое-что. Эти бумаги мы тайно забрали с собой на Дасу.
Множество мелочей, которые можно почерпнуть из этих записей, указывают на то, что каждое ошибочное решение Мапидэрэ уравнивалось чем-то правильным. Он способствовал росту торговли, миграции людей, обмену идеями; принес большой мир в самые далекие и изолированные уголки Дара; сделал все возможное, чтобы уничтожить аристократию Шести королевств, прежние центры средоточия власти, чтобы народ Дара стал единым.
Джиа, скажи мне, почему должно быть так много разных королевств в Тиро? Зачем нужно столько войн? Постоянно меняющиеся границы между королевствами проводят люди, а не боги. Так почему не стереть их навсегда?
Пока я не знаю, каков правильный ответ, но верю, что возвращение прошлого никому не нужно. И я чувствую бремя новой ответственности. Восстание обещало улучшить жизнь простых людей, и, чтобы исполнить обещание, я должен найти новый путь вперед.
Ну а пока я заперт на острове и должен заняться чем-нибудь полезным.
Кстати, вопреки тому, что ты слышала, Дасу очень славное место. Здесь совсем не много аристократов – если не считать тех, кого создал я, – так что никто не устраивает скучные приемы и не распространяет смехотворные сплетни. Я стараюсь, чтобы меня перестали называть „ваше величество“. Мне не нравится, как люди запинаются, когда произносят эти слова, к тому же я не чувствую себя королем. Кого возмущен, что я перестал исполнять протокол, а ты знаешь, каким упрямым он бывает. Ну, я и сам не слишком отличаюсь покладистостью.
По размерам Дайе очень напоминает Дзуди, только беднее и населен не так плотно. Конечно, как столица он не идет ни в какое сравнение с Сарузой.
Здесь появляются лишь редкие купцы, ведь мы ничего не можем предложить, кроме рыбы. Если ты когда-нибудь окажешься здесь, приготовься есть сырую рыбу и креветки. Крабы и омары тут не такие крупные, как те, что ловят в заливе Затин, но гораздо вкуснее.
Но лучшее на Дасу – это виды. Мы находимся на северном побережье, далеко от Руи и других островов, поэтому перед нами расстилаются бесконечные пространства океана. Вода здесь невероятно чистая, и я пристрастился к плаванию по утрам, еще до восхода солнца. В холодной воде окончательно просыпаешься и сохраняешь бодрость до самого вечера. По ночам мы разжигаем костры на пляже, выпиваем и рассказываем истории. Да, развлечений на Дасу не много.
Местные жители утверждают, что за океаном, за россыпью островов, где прячутся пираты, за горизонтом, есть другие острова, и там живут люди, не похожие на нас. Старейшины рассказывают о странных грузах и обломках затонувших кораблей, которые выбрасывает на берег прилив. Их конструкции сильно отличаются от кораблей Дара. Мы повторяем эти истории у костра, пугая друг друга, но я часто задаю себе вопрос: разве было бы не замечательно, Джиа, побывать в невиданных прежде землях?
У Кого, как всегда, появились великолепные идеи по улучшению жизни на острове, однако он настолько щедр, что делится ими со мной, чтобы народ считал меня мудрым правителем. Ха!
К примеру, он думает, что нам следует улучшить то, чем славится Дасу: знаменитое кулинарное искусство. Император Мапидэрэ заставил людей переселяться из одной части империи в другую, и теперь жители разных островов полюбили острые блюда с острова Дасу. Кого предлагает владельцам таверн специальное знамя, которое они могут купить после того, как прослушают специальный курс здесь, в Дайе, чтобы иметь право носить звание „Истинный повар Дасу“.
Я придумал эскиз: маленький кит, выпрыгнувший из воды, – для нового знамени королевства Дасу. На данный момент существует уже около пятидесяти таверн с владельцами из Арулуги; кроме того, нашим предложением заинтересовался Большой остров, а это хороший источник дохода. Кого говорит, что есть и еще один плюс в происходящем: люди Дара привыкают к виду флагов Дасу и связывают их с восхитительной местной пищей. О этот Кого: всегда думает!
Кроме того, он начал засевать поля новыми зерновыми – например таро, которое растет на Тан-Адю, – и они дают лучшие урожаи, чем местные сорта. Фермеры, которые начали их сеять, очень довольны результатами.
А еще Кого экспериментирует с новой, более простой системой налогов – хотя для меня она остается слишком сложной, – но, когда я говорил с ведущими торговцами Дайе и старейшинами из деревень, они сказали, что герцог Йелу настоящий гений. (Пришлось им напомнить, что куда больший гений я, потому что позволил Кого делать все, что он пожелает.)
Он также заручился доверием Киндо Мараны, который должен следить за каждым моим шагом. Для этого Кого Йелу отправился в маленькой скромной рыбачьей лодке на Руи за советом относительно налогов. Одному лишь Киджи известно, как они могут неделями обсуждать налоги, но теперь Марана перестал видеть в нас угрозу. Если раньше его корабли патрулировали наше побережье, пугая рыбаков, а воздушные корабли ежедневно облетали Дайе, что вызывало немалое оживление среди детей, то в последнее время он прекратил свои шпионские миссии.
Если говорить о новых гражданах для нашего королевства, дела идут не слишком успешно. Несмотря на то что Рин через нашу сеть шпионов на других островах – используя прежние связи с контрабандистами – распространил слух, что мы ищем способных людей, лишь немногие к нам приехали. Дасу слишком далекий и бедный остров, чтобы быть привлекательным.
Более того, каждый день кто-то из моих солдат дезертирует: одни скучают по дому, другие потому, что не видят здесь будущего. Одни крадут по ночам рыбачьи лодки и уплывают на Руи, где садятся на корабли и переправляются на Большой остров, другие присоединяются к пиратам на севере. Все это меня немного тревожит, но я постоянно повторяю, что это лишь временные неудачи. У Маты не хватает терпения, чтобы вникать в детали управления, а новые королевства Тиро уже начали спорить из-за границ, которые он нарисовал, и бороться друг с другом. Может, я себя обманываю, считая, что у меня все еще остается шанс сбежать из своей островной тюрьмы, но надежда – прекрасное блюдо, даже лучше, чем изысканная кухня Дасу.
Но главное – не беспокойся: я что-нибудь придумаю, обещаю.
Твой любящий муж».
«Куни, я должна попросить тебя перестать обращаться со мной как с нежным цветком, который необходимо защищать, и прекратить думать, что, кроме тебя, найти решение некому. Я полюбила тебя не только за то, что знала: однажды ты взлетишь очень высоко, – но и потому, что понимала: ты всегда будешь прислушиваться к моим советам и не пошлешь куда подальше, если буду совать свой нос куда не следует, как выражаются священники, отказывая женщинам в праве вникать в серьезные проблемы мужчин.
Уверена, что для тебя это не новость, но я решила больше не участвовать в приемах, которые устраивают аристократы Сарузы. Всякий раз я чувствую себя оскорбленной, к тому же у меня нет впечатления, что удается чего-то добиться. На последнем приеме – Мата прислал мне личное приглашение: вероятно, хотел оценить твои намерения, наблюдая за моим поведением, – какой-то граф из Гана сделал вид, что ему неизвестно, где находится Дасу, и назвал тебя „королем ловушки для омаров“. А другие гости рассмеялись, словно это было очень смешно. Мне же пришлось покинуть прием, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. Сожалею, но твоя жена плохой дипломат – ради нас обоих, надеюсь, Рисана будет лучше с этим справляться, – а мое лицо никогда не сможет выражать то, чего я не чувствую.
Мне трудно оставаться здесь одной. Я надеялась, что моя семья помирится с нами, после того как вы с Матой стали знаменитыми, – и в самом деле, какие-то кузены и двоюродные деды, которых я никогда прежде не видела, стали писать мне письма, хотели нанести визиты, – но теперь все наши родственники оказывают давление на моих родителей, чтобы те не поддерживали отношения со мной, ведь им известно, что гегемон настроен против тебя. Мне кажется, я могла бы выцарапать глаза всем этим так называемым родственникам.
Сото остается моей верной спутницей, и дети ее очень любят. Несмотря на очевидный интерес к политике, она всячески избегает аристократов Сарузы и исчезает всякий раз, когда ко мне заходит кто-то из них под предлогом проведать нас и узнать, не нужно ли чего, хотя в действительности ищут повод для сплетен. Даже когда несколько дней назад меня навестил Мата – должна сказать, визит его получился неловким, – Сото спряталась на кухне и так оттуда и не вышла. Должно быть, в ее прошлом кроется какая-то тайна.
Я получаю огромное удовольствие от бесед с ней… и пусть я не госпожа Цзы, все же кое-что тебе скажу, муж мой: ты пренебрегаешь некоторыми вещами.
Помнится, ты говорил, что трудно найти и удержать надежных и способных мужчин, которые стали бы тебе служить. Но почему ты не думаешь о женщинах? Не забывай: сейчас твои позиции слабы и те, кто хочет быстро добиться успеха, будут делать ставки на гегемона и других королей Тиро. Мата верит в традиции и предпочитает следовать прежним канонам, так что те, кто не в силах соревноваться за его расположение – отчаявшиеся, бедняки или люди невысокого происхождения и без особого образования, – могут обратить свое внимание на тебя. У нас не принято искать таланты среди женщин, так почему бы тебе первым не попытать удачи?
Не стоит удивляться моим словам. Я не предлагаю тебе вывернуть наш мир наизнанку и сделать все, против чего предупреждают мудрецы из древних книг ано, однако подумай все же: возможно, ты упускаешь какой-то шанс.
И еще у меня есть новости об одном из твоих прежних соратников. Ты помнишь Пуму Йему, командира „Всадников ветра“? Он помог вам с Матой во время сражения при Дзуди, но Мата всегда его недолюбливал из-за его прошлого и решил не награждать, после того как забрал у тебя Пан. Более того, отправив в ссылку короля Туфи, он также лишил маркиза Йему титула, назначив командиром сотни. Йему так разозлился, что ушел из армии и снова подался в разбойники.
Вчера он тайно меня навестил: принес в подарок чудесный чай, который добыл, ограбив караван из Сарузы. Можешь себе такое представить? Замечательный воин вновь вышел на большую дорогу. Он заслужил большего. Я намекнула, что он мог бы снова служить тебе, и Йему заинтересовался.
Береги себя.
Твоя Джиа, уставшая, но счастливая».
«Моя любимая Джиа!
Воистину ты моя мудрая и лучшая половинка. Я рассказал Кого о твоих идеях, и он признал, что они выше всяких похвал. Сейчас мы пытаемся придумать, как привлечь к нам женщин со скрытыми талантами.
А твой рассказ о Пуме Йему заставил меня подумать о тех, кто утратил благоволение Маты. Если ты сможешь с ними связаться, это будет огромной помощью, но соблюдай осторожность, чтобы Мата ничего не заподозрил.
Однако я должен сообщить тебе ужасные новости. Кого Йелу меня покинул. Прости, если мое письмо получилось таким бессвязным. Мои мысли путаются.
Утром Кого не пришел на нашу обычную встречу. Я послал Дафиро Миро, капитана моей дворцовой стражи (она состоит всего из трех человек, но я стараюсь не жалеть титулов, поскольку больше ничем не могу одарить своих людей), его поискать. Дафиро вернулся с плохими новостями: последний раз премьер-министра Кого Йелу видели поздней ночью – он ускакал в сторону южного побережья Дасу.
Я сразу послал вслед за ним всадников, чтобы проверить, не произошло ли чего-то неожиданного, и все утро расхаживал взад-вперед по комнате, как муравей по горячей плите. Только что всадники вернулись. Без Кого. Никто не знает, где он: просто исчез.
Я опустошен. Если Кого решил, что у меня нет никаких шансов и следовать за мной больше не имеет смысла, я обречен, тут не может быть никаких сомнений. С тех самых пор, как я возглавил повстанцев, Кого оставался моей правой рукой. Без него я бы даже не нашел обратного пути домой после хорошей выпивки. Как я теперь разберусь с новым урожаем? Как буду выдавать сертификаты „истинным поварам Дасу“? Как соберу налоги, не делая людей несчастными?
Я навсегда останусь на этом маленьком каменистом острове, затерянном в море.
Многие солдаты и даже офицеры покинули нас за последние месяцы, но предательство Кого оказало на меня ужасное действие. Я так огорчен, что даже не могу на него злиться.
Твой Куни, в худшие времена».
«Моя любимая Джиа!
Забудь о предыдущем письме. Кого вернулся!
После его исчезновения прошла неделя, у меня пропал аппетит и испортился сон, но сегодня утром, когда находился в отхожем месте, я увидел Кого, который шагал по улице, как будто ничего не произошло.
Едва оправив одежду, я выскочил на улицу, как был босиком, и схватил его за руки:
– Почему, почему ты меня бросил?
– Приличия, господин Гару, не забывай о приличиях, – с улыбкой проговорил он, словно происходящее его невероятно развеселило. – Я не убегал: просто преследовал человека, который тебе очень пригодится.
– И кого ты преследовал?
– Гина Мадзоти, капрала.
Я с отвращением оттолкнул его руки:
– Кого, ты лжешь! За последние месяцы дезертировало не менее двадцати капралов, я уже не говорю о сотниках и капитанах, а ты отсутствовал целую неделю, преследуя Гина Мадзоти? Что в нем такого особенного?
– Гин Мадзоти позволит Дасу подняться.
У меня возникли большие сомнения. Я никогда не слышал об этом человеке. Но если Тан Каруконо умел увидеть в жеребенке будущего великолепного скакуна, то Кого мастерски чувствовал талантливых людей. Я понимал, что он не станет просто так кого-то преследовать и мне необходимо встретиться с этим Мадзоти.
Однако, вместо того чтобы привести его ко мне, Кого предложил мне самому пойти к нему:
– Гин не верит, что здесь, на Дасу, ему будет оказано уважение. Прежде он следовал за Матой Цзинду, но тот не слушал его советы, не поручал важные дела. Вот почему, когда мы отправились на Дасу, Гин дезертировал и поплыл сюда вместе с нами. Но теперь, после того как он провел здесь несколько месяцев и его не повысили в должности, он решил покинуть остров, хотел я просил его проявить терпение и подождать, когда представлю вас друг другу. Так что у меня не было времени тебя предупредить: пришлось отправиться за ним посреди ночи.
– Посреди ночи!
– Именно так: отправился как был, в домашних тапочках, даже не успел переобуться.
– И как тебе удалось его догнать?
Кого потер подбородок и улыбнулся так широко, что глаза его практически исчезли.
– Мне просто повезло. Гин собирался нанять рыбачью лодку, и, если бы ему сопутствовала удача, я бы его никогда не нашел: мне пришлось бы маскироваться, чтобы шпионы Мараны не поняли, что произошло нечто важное. Но прежде чем Гин успел сесть в лодку, его остановил врач и попросил о помощи.
– Какого рода?
– Гин мне все рассказал. Доктор попросил его подержать пару голубей, пока он выпишет рецепт для пациента.
– Голуби!
– Именно. Потом я сам пошел посмотреть на них. Птицы оказались просто великолепными – втрое больше обычных и с такими умными глазами, что меня бы не удивило, если бы выяснилось, что они могут говорить. Доктор, долговязый молодой человек в зеленом плаще, сказал Гину, что воркование мешает ему сосредоточиться.
„Я прошу вас просто подержать моих голубей, чтобы помалкивали, потому что мне нужно хорошенько подумать. Когда закончу, они отнесут рецепт моему пациенту“.
Гин терпеливо ждал, а доктор не спеша написал одно письмо на зиндари, затем погрузился в глубокие размышления, после чего написал второе.
Тогда Гин не выдержал:
„Доктор, я спешу. Сколько еще ждать?“
„Ну, ты уже ждал достаточно долго, почему бы не потерпеть еще чуть-чуть? Ты ведь не хочешь, чтобы я отправил пациенту девять десятых рецепта? Едва ли ему будет от него польза“.
– Какой-то странный доктор, – заметил я. – Он больше похож на мошенника.
– Мошенник или нет, господин Гару, но нам есть за что его благодарить. Из-за неожиданной задержки Гин остался в деревне у моря, и я успел его остановить. После долгих уговоров он согласился вернуться, хотя сначала и упорствовал:
„Господин Гару не пожелал со мной встретиться за все эти долгие месяцы ожидания. С моей стороны безумие на что-то рассчитывать“.
Но тут вмешался доктор:
„Ты бы перестал принимать лекарство через неделю, если бы тебе сказали, что результат будет через десять дней?“
Гин посмотрел на него и прищурился:
„Кто ты такой?“
Доктор положил бумагу и кисточку и улыбнулся:
„Полагаю, ты уже и сам догадался“.
Гин пристально посмотрел на доктора, и я последовал его примеру. Тут только я сообразил, что доктор необыкновенно красив. В его внешности было что-то почти неземное.
„Что ты от меня хочешь?“ – спросил Гин.
„Я всегда сожалел о том, что с тобой сделали, прикрываясь моим именем, поэтому приглядывал за тобой, хотя старался держаться в стороне, потому что ты и сам способен о себе позаботиться. А главное правило врача – «не навреди»“.
„Тогда почему ты появился сейчас?“
„Боюсь, если ты покинешь Дасу, то уже никогда сюда не вернешься, а это нельзя допустить“.
„Если это так, то тебе должно быть все обо мне известно. Какие шансы могут быть у такого, как я, с Куни Гару, господином с безупречной репутацией?“
„Господин Гару ищет талантливых людей повсюду: среди разбойников, воров, ученых, не сумевших сдать экзамены в академии, дезертиров и даже женщин“.
„Это правда?“ – повернулся Гин ко мне.
Я кивнул, но я был настолько смущен, что пришлось прервать рассказ Кого и спросить:
– Они знакомы? И кто этот доктор на самом деле?
Кого покачал головой:
– Я не знаю. Закончив свою речь, доктор забрал голубей и ушел, а Гин еще долго пребывал в задумчивости, но потом повернулся ко мне и согласился вернуться.
– Вне всякого сомнения, это интересная история. Но, Кого, с чего ты взял, что Гин может быть нам полезен?
– Он придумал, как можно покинуть остров.
Ну и, как ты понимаешь, после этого мы сразу отправились в дом Кого.
Гин Мадзоти оказался невысоким, худощавым, с темной морщинистой кожей, очень коротко подстриженными черными волосами и темно-карими внимательными глазами, казалось замечавшими все вокруг.
Кого сказал мне, что следует проявить уважение, поэтому я вел себя вовсе не как король, а так, как веду себя всегда: с почтением к великому воину. Это мне не составило труда. Поклонившись, я спросил:
– Вы знаменитый господин Гин Мадзоти? Для меня большая честь познакомиться с вами.
– Вообще-то, я госпожа Гин Мадзоти, – с улыбкой поклонилась она в ответ, сделав женское джири со скрещенными на груди руками. – Я вернулась, потому что узнала: вы ищете соратников, способных добиваться успеха, и готовы принять женщин. Так что если вы окажете мне честь и выслушаете, то узнаете всю правду.
Ну ты можешь себе представить, какое выражение появилось на наших с Кого лицах. (И я вновь поразился твоему дару предвидения, моя Джиа!)
Поцелуй наших прелестных малышей.
Твой Куни, с восторгом».

Глава 40
Гин Мадзоти

Димуши, много лет назад 
Никто и никогда не называл ее «Гин-тика». Ее мать была проституткой, которая умерла при родах, и девочка так и не узнала имени своего отца. Дом индиго, где она появилась на свет, назывался «Мадзоти».
Гин росла в борделе, а потому была его собственностью. В ее обязанности входило приносить воду и встречать гостей, мыть полы и ночные горшки. Ее часто били: за недостаточную расторопность («Ты думаешь, я буду тебя кормить за то, что ползаешь, как улитка?»), за расторопность избыточную («С чего ты взяла, что можешь отдыхать, если закончила работу?»). Однажды – ей тогда было всего двенадцать – Гин услышала, как хозяйка борделя выставляет на аукцион ее невинность. В ту же ночь девочка выбралась из кладовки, где ее запирали, забрала все деньги, которые нашла в доме, и сбежала.
Когда деньги закончились, Гин оказалась перед выбором: или продавать себя, или начать воровать. Она выбрала второе и вскоре оказалась в воровской шайке, промышлявшей на улицах Димуши.
– В нашем деле у таких девчонок, как ты, множество преимуществ, – сказал ей главарь шайки по кличке Серый Крыс.
Гин ничего не ответила, потому что внимание ее притупилось от сытости. Прошло три дня с тех пор, как она ела в последний раз, а воры до отвала накормили ее кашей.
– Ты хрупкая и не вызываешь опасений, – продолжал Серый Крыс. – Многие люди инстинктивно переходят на другую сторону, когда видят мальчишку-беспризорника, а одинокую девочку, которая просит подать на пропитание, пожалеют и потеряют бдительность. И ты преспокойно сможешь избавить их от кошельков.
Гин подумала: какой у него добрый голос. Возможно, все дело в том, что Серый Крыс оказался первым мужчиной, кто говорил с ней как со взрослой, пусть и ученицей, и смотрел на нее как на человека, а не на кусок плоти.
Конечно, работа оказалась совсем не простой, и Гин пришлось научиться драться, чтобы постоять за себя: иногда пытались украсть у нее, иногда ее ловили, и констебли не знали жалости. В шайке ее научили в полной мере пользоваться своими скромными преимуществами.
Самой большой ее ценностью было то, что от худой девчонки никто не ждал ничего плохого. Впрочем, у нее всегда имелся только один шанс, которым она могла воспользоваться. Гин не могла принимать угрожающие позы, дразниться и хвастаться, как это делали мальчишки. Ей приходилось вести себя так, словно она беспомощна, а потом, улучив момент, неожиданно наносить удар. Она старалась достать глаза, шею или пах – так надежнее. Гин ничего не имела против острых гвоздей, зубов или кинжала. «Или ты, или тебя» – таков закон улицы, других вариантов не было.
Однажды воры ограбили караван, остановившийся на захудалом постоялом дворе. Добыча оказалась неплохой: золото, драгоценные камни и дюжина перепуганных насмерть детей не старше шести лет – мальчиков и девочек.
– Похоже, торговец вез их на продажу, – сказал Серый Крыс, задумчиво глядя на свою добычу. – Должно быть, похитил у родителей в далеких землях.
Детей привезли в его дом, который также служил логовом воровской шайки, накормили и уложили спать, а перед сном Гин в спальне рассказывала им истории до тех пор, пока последний мальчишка не забылся тревожным сном.
– Ты молодец – всех успокоила, – похвалил ее Серый Крыс, перекатывая зубочистку из одного угла рта в другой. – Умеешь обращаться с детишками.
– Я сирота.
Утром Гин разбудили детские крики. Она выскочила из дома и увидела на заднем дворе кошмарную картину: дети катались по земле и выли от боли. У одного мальчика не было правой руки, а плечо стягивала окровавленная повязка; у девочки с марлей на голове на месте глаз зияли кровавые раны; третий ребенок, без ног, пытался ползти по траве, оставляя за собой кровавый след. Другие дети пока не пострадали, но воры крепко держали их у дальней стены. Дети кричали и отчаянно отбивались, но мрачные мужики, окаменев точно статуи, не выпускали несчастных.
Посреди двора стояла деревянная колода, на которой рубили дрова, и к ней была привязана девочка, которая так кричала, что ее голос уже не казался человеческим и больше напоминал вой дикого зверя.
– Пожалуйста, пощадите! Не надо. Нет!
Рядом с колодой стоял Серый Крыс с окровавленным топором в руке и таким спокойным лицом, словно не происходило ничего необычного.
– Обещаю, болеть скоро перестанет. Рук не будет только ниже локтя, зато сердобольные люди с радостью раскошелятся для хорошенькой девочки-калеки.
Гин подбежала к нему:
– Что ты делаешь?
– Разве не видишь? Вношу коррективы. Я буду вывозить их в город каждое утро, а вечером собирать и возвращать сюда. Уроды и калеки – самые лучшие нищие и принесут нам кучу денег.
Гин встала между ним и девочкой:
– Со мной ты так не поступил.
– Я увидел в тебе потенциал. – Серый Крыс прищурился. – Не вынуждай меня пожалеть о своем решении.
– Мы же их спасли!
– И что с того?
– Следует вернуть их родителям.
– Кто знает, откуда они? Работорговцы не ведут записи, а дети слишком малы, чтобы запомнить дорогу. И почему ты так уверена, что сами родители их и не продали, когда поняли, что не смогут прокормить?
– Тогда просто их отпусти!
– Чтобы кто-то другой присвоил мою собственность? А может, предложишь мне кормить и поить их бесплатно? Или я должен перестать воровать и вместо Руфидзо заняться благотворительностью? – Расхохотавшись, Крыс оттолкнул Гин в сторону и взмахнул топором.
Казалось, крик девочки продолжался вечно…
Гин метнулась к палачу и попыталась выцарапать ему глаза. Он взвизгнул, отшвырнул ее, но она снова бросилась на него. Потребовалось два человека, чтобы окончательно ее успокоить. Серый Крыс отвесил ей пощечину, а потом заставил смотреть, как одного за другим разными способами он калечит остальных детей. Закончив свое кровавое дело, он приказал ее выпороть.
В ту ночь, дождавшись, когда все заснут, Гин на цыпочках пробралась в комнату Серого Крыса, залитую бледным лунным светом. Из-за соседней двери доносились стоны искалеченных детей.
Медленно, не издавая ни шороха, она протянула руку к груде одежды, вытащила тонкий кинжал, который предводитель всегда носил с собой, и молниеносным движением вогнала клинок ему в левый глаз. Он было закричал, но Гин снова взмахнула кинжалом и перерезала ему горло. Раздался влажный хрип, бульканье, и крик затих.
Гин бежала до тех пор, пока не рухнула в изнеможении на землю возле доков, на берегу реки Лиру.
Серый Крыс был ее первой жертвой.
Теперь, когда она осталась одна, ее жизнь стала намного труднее: приходилось постоянно скрываться от бывших подельников, которые ее искали. Она пряталась в подвалах домов и в храмах и выбиралась только по ночам или чтобы добыть еды.
Однажды вечером на рынке ее поймала супружеская пара, когда она пыталась срезать у женщины кошелек, но мужчина, благочестивый последователь Руфидзо, решил не передавать девочку констеблям, а сделать доброе дело: взять к себе в дом и постараться перевоспитать.
Однако оказалось, что превратить уличную девчонку-преступницу в достойную гражданку гораздо труднее, чем они думали. Гин не верила супружеской паре и пыталась сбежать. Они приковывали ее и читали священные тексты во время еды, надеясь, что это откроет ее сердце и поможет покаяться, однако в ответ она лишь ругалась и плевала им в лицо. Тогда они избивали Гин, объясняя, что это для ее же блага: ведь зло проникло ей в сердце, а боль поможет открыть его для Руфидзо.
Наконец супруги устали от попыток творить добро. Завязав девочке глаза, они посадили ее в свою карету, отвезли на окраину Димуши и оставили там одну.
Пока Гин жила в их доме, ей брили голову наголо (чтобы избавить от тщеславия, как они это объясняли), одевали в тряпье, чтобы скрыть юную гибкую фигуру (и избавить таким образом от похоти), поэтому девочку часто принимали за мальчика, и она обнаружила, что иногда это очень помогает. Теперь, когда у нее на поясе висел короткий меч, украденный из охотничьего домика, она могла избежать многих неприятностей.
Гин по ночам добывала себе еду – воровала овощи на полях, а днем бродила вдоль берега Лиру, пытаясь поймать рыбу.
Весь день у реки работали прачки: палками колотили по рубашкам и простыням, разложенным на камнях, – а Гин устраивалась выше по течению и ловила рыбу. Хоть что-нибудь поймать удавалось нечасто, поэтому она просто наблюдала за женщинами. Когда прачки устраивались перекусить, девочка бросала на них голодные взгляды и сглатывала слюну.
Однажды одна из них, пожилая женщина, заметив пару голодных глаз, выглядывавших из-за дерева, предложила худому мальчишке в лохмотьях разделить с ней нехитрую трапезу. Гин поблагодарила ее, а на следующий день пришла снова, и прачка опять не поскупилась и накормила ее.
Так продолжалось недели три, и вот как-то Гин опустилась на колени и коснулась лбом земли:
– Бабушка, как только смогу, я отплачу вам за доброту сторицей.
Пожилая женщина сплюнула на землю.
– Ах ты, дитя неразумное! Думаешь, я делюсь с тобой едой из-за того, что рассчитываю на награду? Да жалко мне тебя, вот и все. Тутутика говорит, что живые существа должны выручать друг друга. Окажись на твоем месте бродячая собака или кошка, я бы и ее накормила. – Потом прачка смягчилась. – С тобой я поделилась, чтобы тебе не пришлось воровать. Это смертный грех, на который идут лишь те, кто потерял последнюю надежду, а ты еще слишком молод.
Услышав такие слова, Гин расплакалась – впервые за долгие годы – и отказывалась подняться с колен многие часы, как бы прачка ее ни утешала.
Больше на берег реки Гин не приходила. Вернувшись в порт Димуши, в доках которого постоянно кипела работа, она нанялась в посыльные к самому начальнику и с тех пор не воровала.

Гин высоко ценила свободу, которую давал ей облик мальчика, поэтому всегда крепко перевязывала грудь и коротко стригла волосы. Девочка из-за постоянного напряжения была очень агрессивной и не терпела даже малейших оскорблений. Поскольку слухи о ее умении обращаться с мечом быстро разлетелись по округе, ей уже не приходилось часто драться, но если уж меч все же обнажался, удары ее нередко оказывались смертельными.
Однажды начальник порта и капитан одного из кораблей никак не могли уложить груз в слишком узкий трюм. Гин, которая случайно оказалась рядом, кое-что предложила, после чего все ящики поместились. С тех пор все обращались к ней, когда возникали похожие проблемы. Она обнаружила у себя талант укладывать множество ящиков и мешков в ограниченном пространстве трюма.
«У тебя есть способность видеть общую картину, – однажды заметил начальник порта. – Наверное, ты будешь хорошо играть».
И научил Гин играть в кюпу. Суть игры заключалась в том, что на расчерченном поле расставлялись белые и черные камни, а игроки должны были окружить камни противника своими и завладеть доской. Это была игра расстановок и свободных пространств, здесь требовалось умение видеть перспективу и использовать шансы.
Гин быстро разобралась в правилах, но выиграть у начальника порта ей никак не удавалось.
– Ты хорошо играешь, – сказал он девочке, – однако тебе не хватает терпения. Почему ты стремишься бросить мне вызов каждым ходом, атаковать до того, как обнаружила мои истинные слабости? Почему так отчаянно сражаешься даже из-за крошечного пространства, пренебрегая большим выигрышем и доминированием над всей позицией?
Гин пожала плечами, а начальник продолжил:
– Ты играешь в кюпу так же, как расхаживаешь по доку: с таким видом, будто не можешь позволить себе даже мгновенной слабости, как будто стремишься кому-то что-то доказать.
Гин отвела глаза в сторону и пробормотала:
– Из-за того, что я маленький, все ведут себя так, словно хотят меня оттолкнуть.
– А тебе это ужасно не нравится.
– Я не могу допустить, чтобы меня считали слабым…
В голосе начальника порта появились суровые нотки.
– Ты мечтаешь превосходить взрослых мужчин, но не научился ждать своего часа. Если собираешься бросаться в бой всякий раз, когда тебя заденут, то умрешь, так и не поумнев.
Гин надолго задумалась, потом кивнула, а через две недели начала обыгрывать начальника порта.

Ее победы произвели на него впечатление, и он дал ей почитать пособие по классической кюпе.
– Здесь говорится, что кюпа имитирует войну. Если ты внимательно это прочтешь, то поймешь, как игра связана с военной историей и стратегией сражений.
– Я не умею читать, – смущенно призналась Гин.
– Значит, пришло время учиться. – Голос и лицо начальника порта смягчились. – Моя сестра так и не научилась читать и поэтому не поняла, что ее предал мужчина, за которого вышла замуж, когда он заставил ее подписать документ, лишивший ее права на вдовью часть наследства. Надо уметь читать, чтобы не попасть впросак. Я тебя научу.

Однажды Гин шла по улице, никого не трогала, и вдруг ее остановил незнакомый крупный мужчина:
– Это возмутительно: такой худосочный человечишко разгуливает с мечом. Мне, конечно, говорили, что ты мастер, но что-то я не верю. Предлагаю выбор: либо сразись со мной – и я пущу тебе кровь, как грязному поросенку, либо проползи между моими ногами – и я сохраню тебе жизнь.
Для жителя Гэфики проползти между чьими-то ногами считалось тягчайшим унижением, которое невозможно перенести. Вокруг них сразу же образовалась толпа в предвкушении захватывающего зрелища.
Гин окинула мужчину внимательным взглядом: высокий и широкоплечий, взгляд надменный – явно получает удовольствие, оскорбляя других. На его гладком лице и руках шрамов не было, из чего следовало, что едва ли он провел много времени в темных переулках Димуши, а значит, драться по-настоящему не умел. Она могла его убить еще до того, как он поймет, что происходит, однако тогда ей придется отказаться от той жизни, которую сейчас вела. Придется выбирать: или проглотить оскорбление, или убить, – других вариантов не существовало.
Гин положила меч на землю и на четвереньках проползла у мужчины между ног.
Толпа довольно взревела, мужчина рассмеялся, а Гин покраснела до ушей. В ее сердце поднялась чернота, понуждая схватить меч и вогнать по самую рукоять в живот этому самодовольному типу, однако она сумела побороть мрак.
(«Если собираешься бросаться в бой всякий раз, когда тебя заденут, то умрешь, так и не поумнев».)
Каждую свободную минуту Гин тратила на чтение пособия по кюпе и книг по военной истории и мечтала о невозможном.

А потом началось восстание, и весь мир перевернулся. Доки Димуши наполнились военными кораблями, спекулянтами и контрабандистами, которые вытеснили обычных купцов. Работы становилось все меньше и меньше.
Однажды начальник порта пригласил Гин к себе в контору.
– Я слишком стар для этого хаоса: пора возвращаться домой, в родную деревню. – Он немного помолчал, улыбнулся и протянул Гин небольшой кошель. – Этого хватит, чтобы купить хороший меч и доспехи. Береги себя, дочка.
Гин удивленно взглянула на него: «Дочка!» Она попыталась что-то сказать, но не сумела произнести ни слова.
– Да знал я, знал. Ты превосходно маскировалась, но я вырос в окружении сестер. Надеюсь, когда-нибудь ты будешь жить в мире, где не придется бояться признать себя женщиной.

Гин купила новый меч и кожаные доспехи, а чтобы избежать вербовки на флот, покинула Димуши и присоединилась к одной из бродячих шаек разбойников. Они рыскали по сельской местности, поднимая тот флаг, который им был удобен в данный момент. Когда появлялась имперская армия, разбойники становились лояльным ополчением Ксаны, которое взялось за оружие, чтобы поддержать императора, а когда приходили повстанцы – превращались в отважных воинов Аму или Кокру, готовых сражаться за свободу.
Через некоторое время Гин осознала, что у нее есть организаторские способности. Из-за хрупкого телосложения она не была сильным воином на поле боя, но зато могла все правильно рассчитать, так что ее подельники не раз выходили победителями из разных ситуаций благодаря ее стратегическим талантам.
Однако из-за того, что она не производила впечатления могучего воина, ее победы объясняли удачей, а не умением, и всякий раз ее оттесняли в сторону, когда начиналась борьба за власть.
Гин перемещалась по Хаану, Риме и Фасе, короткое время служила в разных армиях, надеясь, что сможет постепенно подняться к высоким должностям, но офицеры не желали принимать всерьез советы хрупкого молодого человека. Командиры были убеждены, что он не может разбираться в военной стратегии, потому что особо не выделялся на поле боя.
Даже великий маршал Цзинду, чьим великолепным гамбитом на Волчьей Лапе Гин так восхищалась, не дал ей шанса себя показать. Она подкупила охрану, чтобы получить аудиенцию у Маты Цзинду, и предложила маршалу стратегический план, который позволил бы быстро и без серьезных потерь уничтожить оставшиеся очаги сопротивления империи в Гэджире, однако он не счел ее идеи достойными внимания.
Тогда Гин присоединилась к разношерстной армии Куни, которая отправлялась на Дасу. До нее доходили слухи, что господин Гару достойный правитель и собирает вокруг себя достойных людей, единомышленников, но у нее никак не получалось с ним встретиться. Гин не сумела сдержать раздражение и накопившиеся обиды, напилась и в ярости принялась ломать столы в одной из таверн Дайе. Такие нарушения дисциплины жестко карались Таном Каруконо и Мюном Сакри. Гин взяли под арест, чтобы в дальнейшем устроить публичную порку.

В тот день Кого Йелу случайно проходил мимо столба для наказаний.
– Королю Куни нужен великий воин? – крикнул ему молодой человек, которого собирались высечь.
Кого Йелу остановился и посмотрел на привязанного к столбу. Он был в одной рубашке, но по валявшейся рядом форме Кого понял, что юноша всего лишь капрал.
– Ты не похож на великого воина.
– Тот, кто способен мечом убить нескольких врагов, лишь живое оружие. Великий воин убивает тысячи всего лишь с помощью ума.
Кого был так заинтригован, что приказал освободить пленника, которого звали, как выяснилось, Мадзоти.

Набор для игры в кюпу стоял в гостиной Кого Йелу. Камни на доске были расставлены по знаменитой схеме – финальной позиции игры между двумя великими мастерами кюпы: графом Соингом, знаменитым стратегом Аму, который, играя белыми камнями, уступил победу герцогу Фино, прославленному советнику короля Кокру, игравшему черными, – двести лет назад.
– Ты играешь в кюпу? – спросил Кого.
Мадзоти кивнул:
– Я всегда считал, что Соингу не следовало сдаваться: у него еще оставалась надежда на победу.
Кого не был сильным игроком, но хорошо разбирался в истории кюпы и военной стратегии. Заявление Мадзоти показалось ему бессмысленным: большую часть доски контролировали черные камни, а у белых, сбившихся в центре, жизненного пространства оставалось совсем мало.
Любой, даже начинающий игрок знал, что Соинг не мог исправить положение.
– Может, покажешь как? – предложил Кого.
Они сели за стол и начали играть. Кого немедленно бросил черные камни в атаку, а Мадзоти поставил камень далеко от своих основных сил, к углу доски. Кого оценил позицию, но не увидел никакой угрозы: ход показался ему совершенно бессмысленным. Белые камни как будто ретировались: вместо того чтобы вступить в схватку, Мадзоти лишь ухудшал свое положение.
– Ты уверен? – удивился Кого.
Мадзоти спокойно кивнул, сохраняя полную невозмутимость.
Кого начал выстраивать новую колонну своих камней, чтобы отсечь отступление Мадзоти и вынудить вступить в схватку в центре, где у черных было полное преимущество.
Кого уверенно сделал ход, а Мадзоти следующий камень поставил так, что лишь усугубил собственное положение. Такую ошибку не сделал бы даже новичок.
Кого вздохнул, покачал головой и нанес завершающий удар, захватив половину камней Мадзоти, так что там, где прежде находилась целая армия, теперь образовалось свободное пространство – свидетельство роковой ошибки игрока.
Кого приготовился принять поражение соперника: ни одному игроку не оправиться от такой потери, – однако Мадзоти молча поставил еще один камень в угол доски, и теперь два белых камня напоминали одиноких разведчиков, оставшихся без поддержки.
Кого ничего не оставалось, кроме как захватить центр, заполняя освободившееся пространство своими камнями. В ответ соперник поставил третий камень в угол. Три белых камня уже не выглядели такими одинокими, однако его положение все еще казалось безнадежным.
Продолжая занимать пространство в центре, Кого нахмурился, вдруг начав сомневаться. Каким-то непостижимым образом Мадзоти, лишившийся своих белых колонн в центре, вдруг построил гибкую линию, которая мешала Кого проанализировать ситуацию. Всякий раз, когда начинало казаться, что он нашел способ уничтожить армию Мадзоти, капрал умудрялся отыскивать новые возможности. Постепенно маленькая группа камней в углу соединилась с другой, белые становились все сильнее.
Слишком поздно Кого понял, что ему не следовало захватывать центральную часть доски. Армия Мадзоти начала атаковать слабое крыло его формаций, и всякий раз, когда Кого пытался укрепить свою позицию, капрал выявлял ее слабость. Теперь уже черные камни оказались в положении отступающих.
Мадзоти победно стукнул очередным камнем по доске, и Кого оставалось лишь беспомощно наблюдать, как армия белых завершила марш к другому углу, разбив его армию на отдельные группы. Теперь захват всей доски белыми лишь вопрос времени.
Кого отложил камни в сторону и пообещал:
– Господин Гару с тобой обязательно встретится.

Глава 41
Маршал

Десятый месяц первого года Принципата 
Куни Гару предпочел вести себя так, словно ничего особенного не происходит, и снова поклонился:
– Приношу свои извинения, госпожа Гин Мадзоти, и со всем вниманием готов выслушать ваши советы.
Они сидели вокруг низкого столика в позах мипа рари, и Куни сам разливал чай.
Гин тронуло, что король угощает ее собственноручно. Несмотря на то что она женщина, он обращался с ней как с великим стратегом, коим она себя представила. Похоже, она нашла наконец повелителя, которому могла бы служить, и служить достойно, но сначала решила устроить ему еще одну проверку.
– Господин Гару, – обратилась Гин к королю в той манере, которую, как ей было известно, используют и его соратники, – на какую должность вы меня назначите?
– Это зависит от количества солдат, которыми ты сможешь командовать.
– Если дадите мне дюжину, я заставлю их сражаться так, как если бы их было пять дюжин. Если в моем распоряжении окажется сотня, они станут биться как тысяча, ну а с тысячей я за пять дней покорю Руи.
Куни Гару колебался. Между высокомерием и гением слишком тонкая грань, а у него начало складываться впечатление, что эта женщина не вполне адекватна, но Кого Йелу никогда не ошибался, а Куни привык прислушиваться к советам тех, кому доверял.
– То есть чем больше, тем лучше?
Гин кивнула.
– В таком случае мне придется назначить тебя маршалом Дасу.
Гин охнула: женщина-маршал – о таком не то что мечтать, но даже в волшебных сказках не прочтешь. Да, господин Гару в корне отличается от других королей.
– Буду откровенна: ваши позиции слабы. Гегемон держит в заложниках вашу семью; у вас всего три тысячи воинов, в то время как Цзинду располагает пятидесятитысячной армией и может призвать под свои знамена еще столько же из других королевств Тиро. У вас отважные соратники, готовые сражаться, но ни один из них не способен осуществить ваши мечты. Большинство из них посчитают, что у вас нет ни единого шанса.
Куни Гару кивнул:
– И тем не менее ты уверена, что сумеешь справиться с Матой Цзинду…
– У меня нет возможности одолеть его в чистом поле или в единоборстве, мне не дано повторить его отчаянный полет над Дзуди, однако Мата Цзинду импульсивен и эмоционален, поэтому всегда делает ставку на грубую силу и отвагу, не принимая во внимание разумную тактику. Он не знаком с искусством извлечения могущества из людских сердец: политикой. Он готов лить слезы, когда гибнет замечательный скакун, но не желает видеть, как ослабляет свое влияние в народе, когда забирает продовольствие у крестьян.
Он создал новые королевства Тиро случайным образом, одарив своими милостями недостойных и обойдя тех, кто заслужил награду. Мата Цзинду подобен арбалетной стреле в конце полета: кажущаяся сила маскирует неизбежность падения.

Куни и Мадзоти провели в доме Кого трое суток: ели из одной тарелки, с увлечением обсуждая стратегию, спали на брошенных рядом матрасах, а потом катались по Дайе, чтобы подышать свежим воздухом, причем управлял экипажем сам Куни.
Во дворце был издан эдикт о назначении маршала Дасу; в армии циркулировали самые разные слухи о том, кого именно назначат. И люди начали делать ставки: Мюн Сакри или Тан Каруконо, – оба имели немало сторонников.
И вот наконец в один погожий день всей армии Дасу было приказано выстроиться на окраине Дайе перед помостом, над которым развевалось знамя с синим китом на фоне красного моря. Король Куни вместе со своими министрами и воинами вознес молитву Киджи, покровителю острова, а потом попросил подняться на помост нового маршала Дасу.
Солдаты тянули шею, вставали на цыпочки, стараясь разглядеть нового главнокомандующего, но тут же принимались переглядываться, не веря своим глазам: это что, шутка? Неужели такое возможно?
На помосте в ярко-красном платье стояла женщина, не слишком красивая – с обритой наголо головой, худенькая, – которую король представил как маршала Гин Мадзоти. Вот так: теперь командовать армией будет баба.
Король Куни трижды поклонился, как и положено по древнему обычаю, и проговорил в соответствии с правилами церемонии:
– Я доверяю армию Дасу тебе, Гин Мадзоти. С этого момента все твои приказы, касающиеся дел армии, надлежит исполнять каждому солдату, командиру, министру и самому королю.
Он снял с пояса меч и протянул Гин:
– Я не слишком хорошо владею клинком, но этот меч – подарок моего доброго друга. Однажды я убил им огромного белого змея; именно этот меч стал первым оружием, перед которым испытал страх император Эриши. Пусть этот клинок будет таким же удачливым в твоих руках, каким был в моих.
Гин с поклоном джири приняла оружие.
Солдаты, ошеломленные, наблюдавшие за церемонией в гробовом молчании, больше не могли сдерживаться, но голос Гин Мадзоти сумел перекрыть поднявшийся шум:
– Солдаты Дасу! Мир будет изумлен не меньше вас, когда увидит меня. А мы воспользуемся его смятением и нанесем сокрушительный удар.

Киндо Марана поперхнулся чаем, когда ему сообщили, что новым маршалом Дасу стала женщина.
– И что дальше? Теперь солдаты Дасу перед битвой будут брать уроки вышивания и макияжа? – Он попытался было сделать новый глоток, но едва не задохнулся от хохота, так что пришлось поставить чашку на стол.
Марана не мог понять, как глупцу Куни Гару удалось добраться до Пана и взять в плен императора Эриши, и объяснял его удачу везением. Однако это не может продолжаться вечно: он обречен на своем крошечном островке.

Тан Каруконо и Мюн Сакри сидели за столом и кипели от ярости.
– Господа, – начала встречу Гин, – я не настолько глупа, чтобы не понимать ваше возмущение по поводу выбора короля.
Тан и Мюн до беседы встретились с королем наедине и потребовали объяснений.
– Мы были всегда твоими верными соратниками, всюду следовали за тобой, а что сделала она? Ничего!
Однако Куни совершенно спокойно возразил:
– Не имеет значения, в каком королевстве Тиро нашелся талантливый человек, благородного происхождения он или нет; более того, не важно, мужскую одежду он носит или женское платье.
Тан обнаружил, что ему неловко не только обращаться к новому маршалу в соответствии с правилами, но и просто на нее смотреть: даже сидя, они с Мюном были выше ее. Хоть она и выглядела как женщина, но в то же время была мало на нее похожа: бритая наголо голова, покрытое шрамами лицо, мускулистые руки с мозолями на пальцах не вязались с шелковым платьем, тихим голосом и… грудью.
А еще смущала ее манера смотреть в упор, а не опускать скромно глаза.
– Женщина слабее мужчин физически, – продолжала Гин, – из чего следует, что ей приходится применять другую тактику, чтобы одолеть более сильного противника. Ее задача – обратить силу врага против него самого, вывести его из равновесия, заставить нервничать, а значит, совершать ошибки. Ей нет нужды испытывать угрызения совести за нарушение правил ведения военных действий, придуманных мужчинами.
Ее рассуждения казались совершенно разумными, и Мюн и Тан неохотно кивнули.
– Дасу намного слабее других королевств Тиро, не говоря уже о Кокру, которым командует сам Мата Цзинду. Однако ваш король мечтает не только о победе, но и – чем черт не шутит – об императорском троне. И мне представляется, что такой женщине, как я, будет легче принимать жесткие решения, которые позволят Дасу избавиться от слабости. Я не могу вдохновить солдат личной отвагой и героическими подвигами, поэтому мне необходима ваша поддержка, без которой мои планы так и останутся планами.
Мюн и Тан, прихлебывая чай маленькими глотками, вдруг обнаружили, что гнев их начал постепенно отступать.
– Исторические книги полны примеров, когда молодые командиры добивались авторитета у своих солдат при помощи страха и наказаний. Они заставляли подчиненных выполнять дурацкие распоряжения, а потом секли непокорных, отправляли тех на эшафот, кто осмеливался бунтовать. Однако я женщина, поэтому, если последую их примеру, меня назовут трусливой подлой гарпией, мегерой, которой необходима твердая мужская рука, и вместо уважения мне будут выказывать возмущение. Так устроен мир.
Так что, господа, повторяю: чтобы завоевать сердца солдат, мне необходима ваша помощь.

По совету Мюна и Тана маршал Мадзоти немедленно отменила строевую подготовку, заявив:
– Умение шагать на парадах бесполезно на поле брани!
Солдаты поддержали ее радостными криками и с этого момента занимались лишь боевыми упражнениями. Армию Дасу разделили на несколько отрядов, различных по количеству входивших в них воинов, и стали устраивать между ними тренировочные сражения по заранее подготовленным сценариям: высадка на побережье, защита или штурм крепости, засады в горах и лесу. Во время маневров клинки мечей и наконечники копий обматывали плотной тканью, чтобы ненароком не нанести друг другу серьезное увечье, но в остальном солдаты и офицеры старались, чтобы учения были максимально приближены к реальным боевым задачам.
Новый маршал сумела объяснить офицерам, что в их обязанности входит не только доводить приказы до подчиненных по цепочке, но и уметь импровизировать, когда ситуация во время сражения меняется. Каждый командир, от главнокомандующего до скромного капрала, есть голова живого организма, потому должен использовать любые преимущества, чтобы выжить. Если для этого необходимо применить нестандартную тактику, нарушающую писаные и неписаные законы войны, значит ее следует использовать.
– На войне у всех у нас одна цель – победить!
Мадзоти давала уроки кюпы и старалась, чтобы игру полюбили в армии. И не важно, улучшала игра стратегическое мышление или нет, все благодаря ей поняли: отваги и силы недостаточно – необходимо тактическое мышление на всех уровнях.
Учения из-за максимальной приближенности к реалиям тяжело давались солдатам: у всех оставались синяки, некоторые ломали руки-ноги, когда попадали в ловушки, поставленные условным противником. Приходилось порой прибегать к хитрости или обману: например, переодеваться в гражданское платье и неожиданно атаковать «врага».
По большей части солдаты не жаловались: их награждали за умение быстро реагировать и храбрость во время учений, они получали премии или плату в зависимости от того, насколько успешно принимали участие в учениях, а офицеры продвигались по службе с учетом их тактических успехов.
Однако даже самые жесткие учения не могли заменить реального сражения. Чтобы лучше обучить своих солдат, Мадзоти посылала небольшие отряды в рейд против пиратов, обосновавшихся на самых северных островах. Участие в подобных стычках давало воинам опыт, который невозможно получить никакими тренировками, да и добыча оставалась у солдат, что тоже было немаловажно.
Она не просто учила офицеров, а учила их учить рядовых солдат. Армия Дасу должна была очень сильно вырасти, если змея собиралась проглотить слона, и ей следовало ввести новые принципы тренировок новобранцев.
Предметом внимания Мадзоти были не только учения: маршал взяла за правило проводить встречи с обычными солдатами и выслушивать их жалобы. Такие беседы, предложенные Таном и Мюном, были основаны на опыте господина Гару и премьер-министра Йелу: они проводили подобные встречи в те времена, когда управляли гражданами Дзуди, а потом Дасу. Мадзоти заботилась, чтобы солдат лучше кормили, попросила Куни увеличить пенсии семьям погибших или раненных в сражениях. После того как один солдат пожаловался, что у него нет обуви, подходящей для маршей по пересеченной местности, Мадзоти потратила месяцы на изучение различных видов сапог, используемых в других королевствах Тиро – ведь ее армия состояла из дезертиров со всего Дара, – и выбрала лучшее для Дасу.

Многие ветераны восстания прибыли на Дасу из-за того, что другие королевства Тиро их изгнали: покалеченные во время войны, для большинства командиров они стали бесполезны, – но, думая о Муру и других, Куни принимал их в свою армию и был даже готов за них бороться, если бы Мадзоти стала возражать. При всем своем нежелании подрывать авторитет маршала в военных вопросах в данном случае он пошел бы на принцип.
К удивлению Куни, Мадзоти просто кивнула, когда он завел разговор о таких солдатах, но все же бросил пробный шар:
– Значит, тебя не тревожит, если у какого-то солдата не хватает руки или ноги?
– У каждого из нас был опыт, благодаря которому мы изменились, – ответила Мадзоти, и больше они не возвращалась к этой теме.
Мастера и изобретатели, которых Кого находил на Дасу по ее просьбе, разрабатывали приспособления на ремнях, заменявшие руки или ноги. Упругость механических рук из бамбука, обернутых тканью, обеспечивали бычьи сухожилия, и в результате солдаты получали возможность вполне эффективно держать копье.
Те, кто потерял ногу, частично восстанавливали способность двигаться, обзаведясь деревянными протезами с пружинами, которые автоматически приспосабливались к различной местности. Эти устройства стоили дорого, и их приходилось делать на заказ для каждого искалеченного солдата, но Мадзоти считала, что деньги потрачены не зря, ведь они позволяли использовать в сражениях закаленных в боях ветеранов. В свою очередь, ветераны восхищались маршалом и были готовы отдать жизнь во славу Дасу.

Госпожа Рисана пришла посмотреть на нового маршала, хотя Гин и не поняла, что означал этот визит. Все знали, что новая жена Куни стала одним из его доверенных советников, к ней король обращался в тех случаях, когда получал противоречивые предложения, но Гин лишь видела, как супруги иногда танцевали после обеда, и ни разу не слышала, чтобы Рисана проявляла интерес к войне.
Гин ненавидела пустую болтовню и облегченно вздохнула, когда жена Куни не стала тратить время и сразу заговорила о цели своего визита:
– Маршал, я считаю, что вы должны использовать женщин Дасу.
Множество женщин прибыли на Дасу в поисках удачи на службе у Куни, и среди них были настоящие умелицы: травницы, танцовщицы, ткачихи, портнихи, актрисы. Некоторые приезжали на остров с мужьями, другие – поодиночке; одни не хотели выходить замуж, другие лишились семей во время восстания.
Гин немного смутилась:
– Вы правы – военные всегда привлекали женщин.
Гин Мадзоти подумала о тех, без кого не обходилась ни одна армия: о прачках, поварихах, мавританках… однако Рисана покачала головой:
– Я совсем другое имела в виду.
Гин холодно посмотрела на нее:
– Мало у какой женщины хватит силы натянуть стандартный лук, не говоря уж о том, чтобы сражаться с мечом в руке, который весит пять фунтов. Какая от них польза?
Вместо ответа Рисана направилась в угол комнаты, где у стены стоял бамбуковый флагшток. Положив один его конец на подоконник, а другой – на письменный стол, она грациозно запрыгнула на шест – так птица легко опускается на ветку – и сделала пируэт, приподнявшись на цыпочках, причем гибкий бамбуковый шест при этом почти не прогнулся.
– Легкость может стать преимуществом, – сказала Рисана. – В особенности если хочешь подняться в воздух.
Казалось, туман рассеялся перед взором Гин. Она представила стройные фигурки и легкие тела на боевых воздушных змеях, которые смогут подняться выше, и шары, способные держаться в воздухе дольше, летать дальше и нести на борту больше оружия… и склонила голову перед Рисаной в поклоне джири.
– Вы открыли мне глаза на достоинства женщин, которые остаются без внимания во всех королевствах Тиро. Не могу себе простить, что сама не догадалась.
Рисана легко соскочила с бамбукового шеста и поклонилась в ответ:
– Даже блестящим умам необходим точильный камень, чтобы обострить восприятие.
– Однако не все женщины подходят для подобных целей. Думаю, у вас есть и другие предложения, – улыбнулась Гин.
– Женщины Дасу обладают самыми разными достоинствами. Армия ведь не только сражается – многое происходит и между сражениями.
Гин, помолчав, кивнула:
– Дасу повезло заполучить такую королеву.

Сначала в военно-воздушные силы Дасу призвали хрупких и проворных женщин для обучения полетам на воздушных змеях и шарах, а потом маршал Мадзоти приступила к вербовке женщин для службы во вспомогательных войсках.
Из травниц и портних получались превосходные сиделки и полевые хирурги – лекарственные растения позволяли притупить боль, а ловкие пальцы портних прекрасно зашивали раны. Ткачихи внесли изменения в военную форму; актрисы и танцовщицы придумывали новые песни и боевые гимны, которые поднимали мораль и распространяли по другим королевствам представления о мире короля Куни. Кроме того, женские руки помогали чинить и чистить доспехи, изготавливать новые луки и стрелы и выполнять огромное количество другой работы, необходимой для армии.
Кроме того, вспомогательные женские войска принимали участие и давали советы при выполнении работ, порученных мужчинам: травницы советовали поварам, как сделать пищу более здоровой и предотвратить болезни; портнихи и ткачихи объединяли усилия с оружейными мастерами, чтобы улучшить доспехи, обувь и одежду.
Потом Гин пришло в голову, что вспомогательные женские части должны владеть базовыми навыками ведения боевых действий, чтобы могли защищаться или в случае необходимости прийти на помощь – как последний резерв. Пусть по-прежнему противник считает, что женщины не способны сражаться: это дает армии Дасу дополнительное преимущество.

Медленно, но верно шутки по поводу маршала Мадзоти стали доброжелательными, а не издевательскими. Теперь, когда офицеры ей салютовали, в их глазах она видела настоящее уважение.

Глава 42
Расцвет Одуванчика

Дасу, шестой месяц второго года Принципата 
Прошел год с тех пор, как Куни переселился на Дасу, и Кого наконец увидел плоды своих стараний привлечь в королевство талантливых людей – как мужчин, так и женщин. На всех островах Дара ходили слухи, что на Дасу те, кто готов трудиться, могут рассчитывать на гуманные налоги и справедливые законы, а к неординарным и творческим личностям, в том числе женщинам, относятся исключительно с уважением.
На остров приезжало много народу: изобретатели, могучие воины, маги, заявлявшие, что обладают уникальными знаниями, травники с оригинальными рецептами и актеры с новыми пьесами. Кого всех принимал и просеивал, точно золотой песок, стараясь отыскать в толпе шарлатанов драгоценные вкрапления.
– Я знаю, как превратить свинец в золото, – заявил седой алхимик с бородой, свисавшей до самой земли. – Но мне нужно много денег, чтобы построить лабораторию.
Кого кивнул и вежливо предложил алхимику остаться на Дасу и собрать необходимые ему деньги из частных источников.
Следующий посетитель.
– Смесь сильных трав, которая размягчает камни до такой степени, что они рассыпаются от малейшего прикосновения, – объяснила пожилая женщина из Фасы. – Я уже много лет устраиваю с ее помощью магические представления.
– Вы пробовали обращаться с вашим предложением к рудокопам? – спросил Кого.
Женщина кивнула:
– Хозяева шахт сказали, что им это неинтересно, потому что они легко могут найти достаточное количество рабочих, готовых, не жалея сил, размахивать киркой и молотом.
– Не говоря уже о порохе для фейерверков, – добавил Кого.
– Но для производства пороха требуется селитра, а ее запас ограничен. Кроме того, порох – опасная вещь. Я уверена в огромном потенциале моего предложения, если его правильно разработать.
Кого не очень понял, какой потенциал она имела в виду, но по крайней мере то, что она предлагала, не показалось ему совсем уж бесполезным.
– Для нас будет честью, если вы согласитесь остаться с нами в качестве гостьи короля.
– Я изобрел метод получения энергии из высоких температур, возникающих при извержении вулканов, – доложил мужчина среднего возраста с одной рукой. – У меня есть модель, которая извлекает из земли тепло. Его достаточно, чтобы вскипятить чайник, а с помощью возникающего при этом пара можно крутить колесо.
Кого не совсем понял, какая может быть польза от такого изобретения, но оно показалось ему интересным, и он вежливо пригласил мужчину поселиться в Дайе и построить экспериментальную модель.
– Трактат, посвященный отношению богов к людям, а также тому, как создать правильную модель государства, взяв за образец реки и ветры, – объявил молодой ученый с горящими от возбуждения глазами. – Но мне потребуется полное и абсолютное внимание короля.
Кого развернул манускрипт и посмотрел на него мгновенно остекленевшими глазами. Выступающие логограммы были невероятно сложными и раскрашенными в разные цвета, а буквы зиндари липли друг к другу, точно мухи, слетевшиеся на мед. Аккуратно сложив манускрипт и предложив ученому бесплатный обед, он осторожно заметил:
– Король Куни в некотором смысле занят более мелкими проблемами, но подозреваю, что гегемону ваша работа понравится, так что могу написать рекомендательное письмо.
В общем, в Дайе у всех было полно дел.

Луан Цзиа появился на Дасу измученный и удрученный и попросил Кого в ответ на приветствие:
– Мне нужно кое-что обсудить с королем, но пока не говори ему, что я здесь.
– Все сложилось очень удачно. Ни Куни, ни госпожи Рисаны сейчас здесь нет: отправились на встречу со старейшинами деревень, расположенных на восточной оконечности острова.
– Как я вижу, король по-прежнему вникает в детали управления королевством. Жаль, что остальные правители Тиро не так прилежны.
– Но вы же с королем старые друзья, а встречаться сразу почему-то не хотите, – удивился Кого.
– Ты прав, мы действительно старые друзья, только сейчас я приехал не как друг.
– Понятно. Вы решили, что, возможно, захотите ему служить, – наконец догадался Кого.
– И лучший способ узнать, чего стоит хозяин, – сначала познакомиться с его окружением.
– В таком случае для начала я представлю вас маршалу.

Луан окинул внимательным взглядом Гин Мадзоти: гладко обритая голова, шрамы на лице под стать его собственным, тонкие, но сильные руки… Чистое простое платье отлично сидит на стройной мускулистой фигуре. Гин ему напомнила рысь, с той лишь разницей, что умела жестко контролировать свою силу и ярость. Луану она понравилась.
– Да, я женщина, – констатировала Гин, когда молчание затянулось (Луан продолжал на нее смотреть, не в силах оторвать глаз). – Вы удивлены?
– Прошу меня простить. До меня, конечно, доходили слухи, но определить, что правда, а что выдумка, не всегда просто. Впрочем, я так давно знаком с королем Куни, что меня уже трудно чем-либо удивить. Когда я предложил ему переплыть пролив Аму на крубенах, он принялся убеждать меня, что это вовсе не безумие.
В знак приветствия они сжали локти друг другу, и сквозь тонкую ткань рукавов оба почувствовали тепло рук. Гин понравилось, что он вложил в свой жест силу, а значит, в его отношении к ней не было снисходительности.
В последующие несколько дней Гин продемонстрировала Луану тренировки солдат на плацу, и зрелище произвело на него сильное впечатление: до сих пор ни в одной армии Дара ему не доводилось видеть ничего подобного.
В свою очередь Луан Цзиа показал Гин свои чертежи новых осадных машин, в которых некоторые детали были уменьшены в размерах, чтобы облегчить транспортировку и сборку, и девушка тут же указала на недостатки: пусть Луан и умен, но нарисовать машину на бумаге это одно, а вот построить ее и сделать полезной на поле боя – совсем другое.
Луан даже не стал скрывать, что огорчен.
– Ну полно, – проворчала Гин, – идеи-то в основе своей неплохи. Возможно, я сумею помочь вам претворить их в жизнь.
Затем Кого Йелу решил показать Луану некоторые особенно интересные изобретения, которые оставил, чтобы их оценил Куни. Луан явно попал в свою стихию и, забыв обо всем на свете, принялся обсуждать с Кого их достоинства.
Вечерами они втроем засиживались допоздна, разговаривали, выпивали и пели в маленьком домике, игравшем роль дворца в Дайе. Их смех и голоса звучали в унисон, как у людей, которые восхищаются и уважают друг друга, точно у искусных мастеров из их родных, далеких королевств. Факелы отбрасывали мерцающие тени на затянутое бумагой окно маленького домика, и порой казалось, будто они превратились в трех духов и, словно танцующие столбы, поддерживают крышу дворца.

– Господин Гару, как вы думаете, что через тысячу лет люди будут помнить про императора Мапидэрэ?
Этот вопрос, заданный кем-то другим, стал бы приглашением произнести обычные проклятия в адрес тирана, но спросил Луан Цзиа, поэтому Куни признался:
– Я множество раз задавал себе тот же вопрос и всегда отвечал по-разному. Проще просто назвать его тираном, о котором ничего хорошего и не скажешь, но это будет неправдой. Я был обычным мальчишкой из провинции, однако мне посчастливилось увидеть некоторые чудеса всех королевств Тиро благодаря тому, что император Мапидэрэ насильно переселял людей с места на место по всем островам Дара.
Мы часто говорим о тысячах погибших в войнах, которые вел Мапидэрэ, и редко о жизнях, которые он, возможно, спас, когда прекратил бесконечные мелкие войны между королевствами Тиро. Мы часто говорим о тех, кого заставляли работать на строительстве Мавзолея, и редко о тех, кто умер бы от голода или болезней, если бы не прокладывал дороги и не возводил хранилища. Только богам известно, какие деяния повлияют на мнение о нас по прошествии веков. Очень трудно предсказать, каким будет наследие каждого человека, особенно когда страсти еще кипят. К тому же порицать гораздо проще, чем хвалить.
Луан кивнул. Они сидели рядом возле большого костра на берегу, а перед ними раскинулся безграничный темный океан. На чистом небе мигали, точно глаза богов, звезды.
– Всегда трудно оценить человека, который столько сделал, чтобы изменить мир. – Луан затянулся трубкой, стараясь собраться с мыслями. – Вы правы в том, что годы имеют обыкновение менять восприятие людей. Когда первые поселенцы ано, спасшиеся с затонувшего Западного континента, прибыли на острова Дара, на них жили дикари вроде тех, что населяют Тан-Адю. Для них наши отцы, основатели новых королевств, были убийцами и тиранами, которым нет прощения. Однако сейчас мы ходим по покоренным ими землям, устраиваем их праздники, и мало кто задумывается о том, что на всех нас лежит кровавый долг.
Император Мапидэрэ оправдывал свои войны обещаниями объединить враждующие королевства Тиро и перековать мечи на орала. И он действительно после Унификации попытался конфисковать все оружие, чтобы переплавить его и создать восемь статуй богов и поставить их на центральной площади Пана. В конце концов он отказался от своей идеи: ее было слишком сложно претворить в жизнь – хотя многие считали, что его целью являлось лишить народы возможности оказывать его империи сопротивление при помощи силы.
Однако обещания императора не были обычным враньем, направленным на то, чтобы завоевать сердца народов. Многие ученые Ксаны и других королевств Тиро поддерживали его план установления мира путем завоевания и объединения. Кровавые бесконечные войны между королевствами Тиро, становившиеся все более жестокими благодаря изобретению нового оружия и увеличению армий, пугали многих, и в результате появилось мнение, что одна война, которая положит конец всем прочим, предпочтительнее бесконечной вражды.
Если бы Мапидэрэ проявил терпение и потратил больше времени на укрепление своей империи, вместо того чтобы преследовать мираж бессмертия, если бы сосредоточил усилия на справедливом правлении и создании жизнеспособных институтов власти, вместо того чтобы посвятить всего себя грандиозным инженерным проектам, возможно, его империя просуществовала бы больше двух поколений. Будь это так, через сто лет люди, помнившие прежние королевства Тиро, умерли бы, а новые поколения знали бы только, что Ксана, объединив разрозненные королевства, принесла им мир. Воспоминания о смерти и страданиях живут не дольше трех поколений, и люди вспоминали бы Мапидэрэ с любовью, называя мудрецом и законодателем, подарившим им мир.
Куни Гару подбросил веток в огонь.
– Ты еретик, Луан. Мало кто даже думать о таком осмеливается.
– Иногда я спрашиваю себя, не сошел ли с ума. Всю свою жизнь я мечтал отомстить Мапидэрэ, восстановить независимые королевства Тиро, разрушить то, что он построил, но, когда наконец наступил миг победы, вдруг осознал, что скорблю о нем, потому что столько времени потратил на изучение его характера и дел, что стал понимать его лучше, чем министры и даже дети. Да, я приложил руку к падению Ксаны, но Мапидэрэ в каком-то смысле сумел разрушить мои убеждения.
После того как вы отправились на Дасу, я вернулся в Хаан, чтобы помочь королю Косуги восстановить его. Я работал, не жалея сил в надежде вернуть Хаану былую силу, но, куда бы я ни смотрел, повсюду видел возрождение старой вражды и прежних конфликтов. Захватив Хаан, император Мапидэрэ лишил власти старую аристократию, а на ее место поставил новую элиту – купцов и чиновников, которые начали там процветать. Король Косуги изгнал новую элиту и вернул старых аристократов. Те, что продемонстрировали политическую хитрость, получили самые разные блага, в то время как остальные лишились всего, однако для большинства – рыбаков, крестьян, проституток, нищих и портовых грузчиков – жизнь не изменилась: чиновники остались такими же коррумпированными, сборщики налогов не стали добрее, мужчин все так же забирали на принудительные работы, а в воздухе витал дух войны.
Я слышал в Хаане детскую песенку:

Когда Хаан терпит поражение, народ страдает.
Когда Хаан поднимается, народ страдает.
Когда Хаан беден, народ беден.
Когда Хаан богат, народ беден.
Когда Хаан силен, народ умирает.
Когда Хаан слаб, народ умирает.

– Аристократы и короли, что бы ни говорили о своих представлениях о прекрасном, всегда относятся к простому народу как к камням на доске для игры в кюпу, – сказал Куни.
В его словах не прозвучало даже намека на иронию. В глубине души он продолжал считать себя простолюдином, человеком, которому нечего прибавить к своему имени и который когда-то был вынужден просить друзей пустить его переночевать.
Луан посмотрел на него, и его глаза засияли в отблесках пламени костра.
– Король Косуги не видел ничего плохого в том, чтобы собрать армию и захватить территории, прежде принадлежавшие Хаану, у Северной Гэфики, объявить новый набор на принудительные работы, чтобы восстановить дворец в Гинпене, а также увеличить налоги и устроить грандиозную коронацию.
Я побывал на развалинах своего родового дома и обратился с молитвой к покойному отцу. И хотя думал, что выполнил обещание, которое дал в день его смерти, на сердце у меня было неспокойно.
Когда на небе появилась луна, ее свет упал на древние строчки из классического ано, вырезанные над одной из дверей: «Вся жизнь – это эксперимент».
– Подходящие слова для ученого из Хаана, – заметил Куни.
– Подходящие слова для любого жителя Дара, будь то мужчина или женщина, – улыбнулся Луан. – В тот момент я понял, что был слеп. Я считал, что мой долг – восстановить Хаан, но Хаан – это не король Косуги, сожженный дотла дворец, развалины прославленных поместий или погибшие аристократы и их семьи, мечтающие о славе, а всего лишь части эксперимента, посвященного образу жизни народа Хаана, его истинная сущность. Когда эксперимент проваливается, человек должен быть готов выйти на новую дорогу, научиться делать все по-другому.
Я больше не мог следовать прежнему пути, тому, что больше не вел к благополучию народа Хаана, и поэтому приехал к тебе.
Для Маты Цзинду сила – это единственный закон, а военная слава – высший идеал. Мир, который он создал, является зеркальным отражением его сознания. Когда король Туфи умер «при загадочных обстоятельствах» по дороге в Экофи, говорят, что его последними словами были: «Мне следовало остаться пастухом». Предполагалось, что восстание сделает мир справедливее, однако ничего не изменилось.
Куни посмотрел на Луана, и сердце быстрее забилось в груди.
– Ты считаешь, что мы и есть те самые слова, написанные богами, и в мире всегда будут бедные и богатые, могущественные и слабые, аристократы и простолюдины? Неужели ты думаешь, что все наши мечты обречены на поражение?
Луан встал и медленно направился к океану. Темные очертания его фигуры мерцали в свете пляшущего пламени, и голос мешался с ревом огня.
– Я отказываюсь верить в безнадежность перемен, потому что видел, как простой одуванчик, терпеливо и упорно, со временем разрушает самый твердый камень мостовой. Господин Гару, вы готовы претворить в жизнь мечту императора Мапидэрэ, но без тех ошибок, что он совершил? Сможете ли вы объединить острова Дара в единое королевство, подарить им длительный мир и тем самым облегчить жизнь простым людям?
Из ночной тени неслышно появилась госпожа Рисана и, приблизившись к костру, тихо села рядом с Куни, положив руку ему на плечо. Ее пальцы мерцали в свете костра, и Куни вновь ощутил, что у него прояснилось в голове и он готов произнести вслух слова тяжелой правды и признать, что неидеален, что не бог.
– Не знаю, что тебе ответить. Я постоянно убеждал себя, что люблю простой народ, но как можно говорить о любви, если даже не растишь своих детей? Я всегда верил, что обладаю состраданием, но разве у меня есть право рассуждать о сострадании при таком количестве убитых и преданных мною людей?
Я не утверждаю, что хороший, – просто всегда старался поступать правильно. Хочется верить, что меня будут вспоминать с любовью, но я прекрасно знаю, что деяния человека получают самую разную оценку на протяжении его жизни и предугадать, какой она будет, невозможно. Неизвестно, смогу ли претворить твои мечты в реальность, потому что этот вопрос следует задать нашим потомкам через тысячу лет.
Луан рассмеялся:
– Господин Гару, именно по этой причине я готов вам служить. Не боги или древние мудрецы указывают нам правильный путь, мы должны найти его сами, путем экспериментов. Твои сомнения в собственных силах и возможностях станут постоянно вынуждать тебя задавать вопросы, ты никогда не будешь думать, что знаешь все ответы. Муравей, оседлавший зонтик одуванчика, опустится на землю вместе с его семенем. Дела талантливых людей оцениваются наследием тех, кто им служил.
– Геюдею ко лотерэ ма, перуфэнрихуа нэло. Вся жизнь – это эксперимент, – сказал Куни. – Мы все ласточки, летающие в шторм, и, если хотим благополучно приземлиться, нам потребуются удача и умение – в равных долях.
В наступившей тишине Рисана запела старую классическую песню ано:

 – Четыре Безмятежных Моря широки, как длинны годы.
Дикий гусь летает над прудом, оставляя у себя за спиной голос ветра.
Человек проходит по миру, оставляя за собой имя.

Глава 43
Первый удар

Руи, седьмой месяц третьего года Принципата 
Уже больше года донесения воздушных разведчиков оставались одинаковыми. Гин Мадзоти продолжала устраивать на Дасу странные военные игры, вместо того чтобы обучать и тренировать солдат, а Кого расширял рыбный промысел, строил новые дороги, мосты и прочие бесполезные объекты, не имевшие никакого военного значения.
У Киндо Мараны сложилось впечатление, что Куни Гару вполне доволен жизнью на острове и ведет себя как садовник на своем участке, а не как амбициозный военачальник, стратег.
Наконец в одном из последних донесений появилось сообщение о том, что Гин Мадзоти, судя по всему, что-то задумала. На южном побережье Дасу, на берегу канала, прямо напротив Руи, разведчики заметили около двухсот солдат, которые строили корабли. Дело у них продвигалось медленно, поскольку им не хватало рабочих рук и опытных судостроителей. Марана усилил воздушное наблюдение за этой частью побережья. Мадзоти без конца подгоняла рабочих, а тех, кто проявлял недостаточную расторопность, даже пороли.
Один из солдат дезертировал с Дасу на украденной крошечной рыбачьей лодке, и Киндо Марана лично его допросил.
– Гин Мадзоти жестокая, бессердечная, – жаловался Маране солдат, которого звали Лувен. – Мы должны были построить двадцать транспортных кораблей за три месяца. Когда я сказал, что это невозможно, она приказала привязать меня за большие пальцы рук и выпороть.
В подтверждение своих слов Лувен поднял рубашку, и Марана скривился от жуткого вида шрамов на спине.
Размышляя о Гин Мадзоти, он качал головой: она представлялась ему обычной женщиной с дурацкими фантазиями и полным отсутствием понимания масштаба происходящего. Неужели она думает, что построить тяжелый транспортный корабль – то же самое, что поставить на участке сарай? Двести человек за три месяца не сумеют довести до ума даже два таких корабля, не говоря уже о двадцати. Куни Гару поступил глупо, доверив свою армию женщине, которая, похоже, способна лишь вымещать злобу на безответных солдатах, и ей не дано составить разумный план, используя логику.
Марана приказал как следует накормить Лувена, а потом отвести к лекарю.

Была полночь, жители крошечной деревушки Фада на северном берегу Руи спали, когда раздался взрыв. Разбуженные грохотом, они выскочили из домов и буквально остолбенели при виде открывшейся их глазам картины. В земле появился громадный кратер, и из него быстро выбирались солдаты в полном боевом облачении да еще с мечами в руках.

Киндо Марану разбудил кастелян, воздух уже наполняли сигналы тревоги.
– Господин, армия Дасу окружила Крифи!
Марана никак не мог уловить суть: откуда у Мадзоти столько кораблей? Но даже если ей удалось их построить, как они сумели беспрепятственно пересечь канал Дасу, который патрулирует его эскадра?
Быстро одевшись, он поднялся на городскую стену, чтобы все увидеть своими глазами.
– Киндо Марана! – раздался снизу, из круга света, отбрасываемого факелом, голос Гин Мадзоти. – Сдавайся! Мы захватили твою воздушную базу на горе Киджи, а все остальные гарнизоны на Руи сложили оружие, так что ты остался один.
Шестью месяцами ранее 
Пока воздушные корабли Мараны бороздили небо над Дасу, а флот патрулировал канал, под ними – точнее, под морским дном – напряженно трудились люди.
Про мечту императора Мапидэрэ построить Великие туннели давно забыли, но как свидетельство начала работ на всех островах остались громадные ямы. За прошедшие годы погода, эрозия почвы и вода превратили большинство из них в глубокие колодцы – безмолвное напоминание об ушедшем времени.
Вход в заброшенные туннели, ведущие с Дасу на Руи, находился в нескольких милях от импровизированной верфи, где двести человек устроили представление, чтобы привлечь внимание воздушных разведчиков Мараны.
Тем временем над заброшенной шахтой поставили большой склад для хранения зерна, к которому постоянно подъезжали и от которого отъезжали большие фургоны, очевидно собиравшие продовольствие со всего острова. Разведчики Мараны обратили внимание на активность в этой части Дасу, но решили, что Куни Гару приказал запастись продовольствием, чтобы защитить население от последствий неурожайного года.
С воздушных кораблей, конечно, не было видно, что фургоны, которые приезжали на склад, были заметно легче тех, что отъезжали, потому что никакие продукты и товары не привозили, а вывозили землю, камни и глину со дна моря.
Луан Цзиа просмотрел диковинные изобретения и проекты, отложенные Кого Йелу для дальнейшего рассмотрения, и кое-что его заинтересовало: например, способ дробления камней. Кашицей из воды и стеблей определенных растений, которые собирала и обрабатывала пожилая травница из Фасы, поливали поверхность камня. Через некоторое время, когда состав проникнет в трещины и сколы, использовали другой раствор, который при смешивании с пастой образовывал особые кристаллы. Так, точно льдинки зимой, в трещинах начинали расти миллионы крошечных кристалликов, обретая силу, которая разрывала гранит и сланец, превращая твердые камни в мягкие комья.
Вторым изобретением, которое заинтересовало среди множества других Цзиа, был способ размывания почвы с помощью мощной струи воды, которую извлекали из герметично закрытого резервуара путем нагнетания воздуха при помощи ручных мехов.
Комбинация этих двух изобретений позволила проложить подводные туннели с невероятной скоростью, но самое главное – работы эти не требовали использования пороха, что было безопасно и не привлекало внимание кораблей-разведчиков.
Армия Дасу шесть месяцев тайно трудилась на строительстве туннелей, претворяя в жизнь мечту императора Мапидэрэ соединить острова Дасу и Руи под морскими водами.
Руи, седьмой месяц третьего года Принципата 
«Верфь на берегу была всего лишь приманкой, – с горечью осознал Киндо Марана. – Меня провели, как ребенка».
Всегда отличавшийся осторожностью, он слишком сосредоточился на внешних факторах, на том, что можно увидеть, измерить и записать в книги донесений разведчиков, летавших над Дасу, и потому стал жертвой обмана, не сумел раскусить замысел Мадзоти.
Он представил, как армия Дасу появляется прямо из морской пучины: бесконечный, изливающийся на поверхность поток, наподобие вулканической лавы. Точно такой же трюк он и сам использовал на Волчьей Лапе и благодаря ему сумел победить нерешительного генерала Рому. Судя по всему, Мадзоти не считала зазорным брать на вооружение удачные находки своих врагов.
Это поражение казалось Маране недостойным, как если бы кто-то сумел найти лазейку в законе о налогах.
От размышлений его оторвал подошедший Лувен, дезертир с Дасу.
– Нас обоих провели, – сказал ему Киндо со вздохом. – Ты был всего лишь пешкой в ее игре. Она выпорола тебя не потому, что ты плохо работал, а чтобы скрыть свои истинные планы.
Увидев лишь ухмылку в ответ, Марана наконец сообразил, что произошло, но было поздно: одним уверенным движением Лувен отрубил ему голову и тут же спрыгнул со стены, подняв на острие меча свой трофей.
Солдаты, стоявшие внизу, были к этому готовы и поймали Лувена на кусок брезента, привязанный к четырем шестам. На стенах Крифи разразился настоящий хаос: командиры в панике никак не могли решить – сдаться сразу или попытаться выторговать более выгодные условия.
Маршал Мадзоти тем временем подошла к солдату, соскочившему с растянутого куска брезента:
– Добро пожаловать домой, Даф, и благодарю за службу.
Даф усмехнулся:
– Никогда не знаешь, как повернется жизнь. Во времена мятежа мы с братом поклялись, что никто и никогда больше не будет нас сечь.
– Мы с господином Гару не забудем эту жертву, – добавила Мадзоти, пожав юноше руку. – Надеюсь, твои раны скоро заживут.

Весть о том, что армия Дасу захватила Руи, промчалась по островам Дара, точно цунами. Мадзоти стала вторым военачальником, которому удалось одержать верх над Киндо Мараной. Другие королевства Тиро, уже мечтавшие о войне, начали сражаться друг с другом, понимая, что гегемон сосредоточит все свое внимание на победе Дасу и ему будет не до их стремления завоевать новые территории.
Цзинду не стал тратить время и отправлять к Куни Гару гонца с требованием объяснить свое поведение, а мгновенно приказал королю Хаана Косуги и королю Северной Гэфики Тэке Кимо усилить бдительность и отправить свои корабли на помощь остаткам флота Мараны, чтобы взять в осаду острова Дасу и Руи. Да и какие тут могли быть объяснения? Гару, которого он когда-то считал братом, восстал против гегемона и тем самым еще раз доказал, что он предатель до мозга костей.
У Дасу по-прежнему не было флота, о котором стоило бы говорить всерьез. Руи также находился гораздо дальше от Большого острова, чем Дасу от Руи, поэтому трюк Мадзоти с туннелями во второй раз использовать было невозможно. Как в свое время сам Мата оказался в ловушке на острове Волчья Лапа, так теперь он запрет Куни на Руи. Иными словами, предатель по-прежнему останется в тюрьме, пусть и более просторной.
Если сам Куни Мате был неинтересен, то его семью стоило навестить.

Мира бесцельно бродила по улицам Сарузы, потом заглянула на рынок и прошла вдоль прилавков – у нее было достаточно денег, чтобы купить все, что могла бы пожелать, но ей ничего не приглянулось, и она просто тянула время, чтобы не возвращаться во дворец. По крайней мере здесь, на улицах, в правильно подобранном платье, она становилась незаметной и могла притвориться одной из многих хорошо одетых леди, а не…
А не… кем?
Мира сердилась на себя, на Мату, на придворных и фрейлин и на бесчисленных слуг, окружавших гегемона. С тех пор как они вернулись из Пана в Сарузу, ее положение стало еще более двусмысленным. Кто она здесь? Она продолжала присматривать за приготовлением еды для Маты и наводила порядок в его спальне, но министры и гонцы называли ее «госпожа Мира». Мата так и не предложил ей разделить с ним постель, однако все, казалось, не сомневались, что это давно произошло и она регулярно там бывает.
«Наверное, следует попросить отпустить меня домой», – подумала Мира, но так и не попросила. Теперь, когда повидала мир, когда привыкла к обществу королей, герцогов и генералов, она не была уверена, что сможет вынести холодные взгляды односельчан, которые все равно станут говорить про нее «чужестранка».
Да, во время прогулок по улицам города ее сопровождала охрана: люди Маты шли на приличном расстоянии, стараясь не упускать ее из виду, – но Мира знала: это не значит, что она пленница. Гегемон говорил, что всегда будет заботиться о ней, и сдержит свое обещание, где бы она ни находилась. Охрана шла следом, чтобы в случае чего защитить, поскольку, вне всякого сомнения, враги попытаются причинить Мате вред через нее.
«Правда ли, что он именно так относится ко мне?»
Мира не знала, что чувствовала к Мате, и, если честно, не была уверена, что вообще его понимает, даже после того, как провела рядом столько времени. Он вел себя безупречно вежливо: каждый день спрашивал, все ли у нее в порядке, и старался удовлетворить любое ее желание.
Однажды она обмолвилась, что скучает по своему старому дому, и через несколько дней обнаружила свою старую хижину – ту самую, в которой жила с родителями и Мадо на острове Винес, – во дворе, прямо перед своей комнатой: каждый камень фундамента, каждая дранка, каждый слой земли на стенах занимали свое место, только крышу заново покрыли соломой. Внутри стояла та же старая мебель, которую она помнила; горшки с вмятинами на боках, щербатые чашки и миски, тарелки занимали те же места, что и в тот день, когда она отправилась искать Мадо.
В другой раз Мира между делом призналась, что обожает пение птиц, и на следующий день проснулась от великолепного птичьего хора, а выйдя во двор, увидела на ветвях деревьев сотни клеток с птицами, собранными со всех уголков островов Дара. Дюжины слуг суетились вокруг, направляя их трели, создавая поразительные звуковые гармонии.
– Когда же будет объявлен знаменательный день? – хихикали фрейлины, сидя за вышивкой в гостиной Миры. – Не забудьте про нас, когда официально займете высокое положение!
Мира не пыталась делать вид, что не понимает, о чем речь.
– Гегемон добр ко мне в благодарность за службу моего брата, поэтому попрошу вас не позорить ни его, ни меня сплетнями о том, чего нет.
– Значит, все дело в вас, да? Вы хотите, чтобы он пообещал сделать вас первой супругой?
Мира положила пяльцы.
– Давайте прекратим эти разговоры. Я не плету никаких интриг и не пытаюсь искать для себя какую-то выгоду, как вы, судя по всему, думаете. Мне кажется, что вы видите дым там, где нет даже огня.
– Вам следует воспользоваться представившейся возможностью. Гегемон вас любит! Это видят все.
«А как насчет меня?»
Мира вышла из дворца в отвратительном настроении: такое впечатление, что все вокруг знают, что ей следует делать, и норовят сказать об этом, – и решила немного пройтись, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок.
Иногда ей казалось, что она видит Мату глазами Мадо: великим воином, сумевшим занять столь высокое положение благодаря своим достоинствам, – а порой представлялось, что он всего лишь одинокий мужчина, без друзей, пусть ему и нет равных. Временами у нее так болело за него сердце, что, если бы позвал, она, наверное, согласилась бы к нему прийти.
Но тут же она вспоминала тело брата, завернутое в саван, а еще – что Мата даже не знал его имени.
Иногда ей снилось, что Мадо жив: «Сестра, сделал ли генерал Мата Цзинду мир справедливее и лучше?»
Мира пыталась уйти от ответа, хотела скрыть, что в мире продолжаются войны, что Мата не только не сделал чью-то жизнь хоть немного лучше, но даже не знает, кто он такой.
Но разумеется, ей все равно приходилось рассказывать ему все, и, когда лицо Мадо каменело от разочарования, она просыпалась, а сердце ее наполняла такая боль и печаль, что она едва могла дышать.
– Госпожа Мира, уделите мне минутку, пожалуйста.
Обернувшись, она увидела нищего в ослепительно-белом плаще, и он сказал, улыбнувшись:
– Давненько мы не виделись.
– Что вы здесь делаете? – в испуге отшатнулась Мира.
– У меня кое-что есть для вас.
– Мне ничего не нужно.
– Стражи Маты наблюдают за нами издалека. Стоит мне сделать хоть шаг, они посчитают, что я представляю опасность, и, возможно, у нас больше не будет шанса увидеться. Пожалуйста, ради Мадо, подойдите поближе, – едва слышно проговорил странный нищий.
Упоминание имени брата смягчило сердце Миры, и, сделав шаг навстречу, она взяла из его руки маленький сверток.
– Что это?
– Рог крубена: Мата однажды чуть не погиб от него – но, надеюсь, тебе будет сопутствовать успех там, где потерпела неудачу первая его владелица.
Мира чудом не уронила сверток на землю.
– Уходите!
– Мата слишком опытный воин, чтобы его можно было убить на поле боя, – сказал нищий. – А потому он должен умереть от удара клинка, которого не будет ожидать. Я прошу тебя подумать об этом не потому, что в его бессмысленных войнах тысячи людей расстались с жизнью, и не потому, что погибнут еще многие тысячи, если его не остановить. Я прошу тебя подумать лишь о твоем брате, а еще о том, того ли Мату, которого он знал, теперь видишь ты.
– Как вы можете позорить память моего брата, устраивая заговоры против человека, за которого он отдал жизнь?
Нищий невесело рассмеялся:
– Госпожа Мира, этот ответ дает мне надежду, потому что ты не начала перечислять выдающиеся качества гегемона, прежде чем отказать, а обратилась к памяти брата. Твое сердце, несмотря на то что думают другие, ему не принадлежит.
– Если вы немедленно не оставите меня, я позову на помощь.
Нищий сделал шаг назад.
– Тише, позволь старику сказать тебе еще несколько слов. Я всегда считал твоего брата очень храбрым человеком. Он боялся, но шел в бой. Он рисковал жизнью, не рассчитывая обрести славу или получить высокий титул, чтобы тот перешел к его потомкам. Он думал, что сражается за лучший мир, но совсем не такой, в котором один тиран сменил другого. Подумай о своих снах – о да, я знаю про твои сны, хотя ты никому о них не рассказывала. Подумай, что нанесет его чести более серьезный урон: то, что Мата умрет, или то, что он будет со всеми удобствами восседать на троне, стоящем на костях твоего брата и таких же, как он, простых солдат.
Постарайся увидеть его таким, каков он на самом деле, Мира. Большего я не прошу.
Нищий повернулся и скрылся в толпе, оставив девушку стоять в одиночестве со свертком в руке. Даже не разворачивая ткань, она чувствовала грубую рукоять и острое, похожее на шип лезвие.
«Одни хотят, чтобы он на мне женился, другие – чтобы я его убила. Они все думают, что могут меня использовать. Моя единственная ценность в их глазах заключается в близости к нему.
Но я даже не знаю, кто он такой. Как же понять, чего я хочу?»

Мата привел стражников к дому Джиа, который находился неподалеку от Сарузы, решив отомстить за мятежное выступление и предательство беспринципного Куни, чье стремление к власти было таким сильным, что он не подумал о безопасности своей семьи. Значит, за его грехи заплатят Джиа и дети.
Но в дверях его отряд встретила женщина средних лет и категорически отказалась впустить стражников в дом. Показав им заколку в виде лепестков хризантемы, украшенную самоцветами – символ клана Цзинду, – она заявила, что должна поговорить с самим Матой. Поскольку заколка была явно старой и очень ценной, стражники не решились оттолкнуть ее и ворваться в дом, а послали донесение гегемону.
Когда Мата наконец прибыл, женщина спросила:
– Ты узнаешь меня, мой мальчик?
Мата Цзинду пристально всмотрелся в морщинистое лицо и тут увидел несомненное сходство с Фином и с… собой.
– Да, ты прав: я твоя тетя, Сото Цзинду.
Мата вскрикнул от радости и раскрыл объятия. После смерти Фина его постоянно мучили сны, в которых дядя отчитывал племянника за то, что не сумел продемонстрировать истинную верность своему клану. Он остался последним из Цзинду, один на всем белом свете, и его переполняло чувство вины. Мата решил, что неожиданное появление тети – это знак богов, второй шанс восстановить честь своей семьи, однако она его оттолкнула.
– Достаточно смертей, Мата, их было слишком много. Ты стал жертвой оскорбленной гордости. Всю жизнь ты придерживался определенных идеалов верности, чести и справедливости, а когда мир оказался не черно-белым, каким тебе хотелось его видеть, решил его переделать.
В некотором смысле ты похож на императора Мапидэрэ. Вы оба, обнаружив, что одна тропинка в саду не такая ровная и гладкая, какой вы ее себе представляли, объявили, что весь сад нужно выложить каменными плитами.
Мата Цзинду испытал невероятное потрясение.
– Как можно сравнивать меня с ним? Неужели ты забыла историю нашей семьи?
Сото быстро покачала головой:
– Это ты неверно понимаешь историю. Из-за того, что несколько десятков лет назад Гота Тоньети похоронил заживо двадцать тысяч солдат Кокру, которыми командовал твой дед, ты решил, что должен утопить двадцать тысяч воинов Ксаны, еще не появившихся на свет, когда случилось то чудовищное событие…
– Я должен был умилостивить рассерженного бога…
– Оправдание! Неужели ты думаешь, что твой дед никогда не убивал ни в чем не повинных людей? Неужели веришь, что его отец сражался только в благородных войнах? Неужели ты хочешь, чтобы за твою ярость через двадцать лет заплатили мальчишки Кокру? Кровь всегда требует новой крови…
– Радость от нашей встречи омрачают твои резкие слова, тетя! Как тебе удалось остаться в живых?
– Когда дедушка Дадзу умер, я закрыла двери нашего загородного дома и подожгла его, собираясь последовать за ним в мир иной, но у богов были на меня другие планы, и я выжила, потеряв сознание и оказавшись в крошечном пространстве между упавшими каменными балками и колоннами. Все эти годы мне приходилось прятаться, жить, не привлекая к себе внимания и стараясь хотя бы немного искупить грехи мужчин клана Цзинду.
Я стала служить этой семье из-за сострадания, которым наделены господин и госпожа Гару: хотелось посмотреть, способны ли большие люди выйти на другую дорогу.
Когда-то ты называл Куни братом, а теперь собираешься убить его жену и детей. Амбиции свели тебя с ума. Остановись, Мата, не нужно больше смертей.
– Куни Гару убивал не меньше моего, – упрямо заявил Мата Цзинду, и в голосе его боль мешалась с яростью. – Я сделал что мог, чтобы восстановить в мире порядок и прославить имя Цзинду. Куни – мышь, которая ворует крошки с моего стола. Он не достоин, чтобы его защищали. Поедем со мной во дворец, тетя, и ты снова будешь жить, ни в чем не зная нужды.
Однако Сото покачала головой:
– Если ты, чтобы отомстить, причинишь вред женщине и детям, никакая отвага и никакие заслуги не смоют это кровавое пятно. Я не позволю тебе запачкать имя Цзинду. Так что имей в виду: чтобы расправиться с ними, тебе придется сначала убить меня.
И Сото медленно закрыла перед племянником дверь. Он мог бы легко, голыми руками, выбить ее, но долго стоял перед ней не шевелясь, вспоминая свое детство с Фином и его истории о героическом прошлом их клана. Мата подумал о принцессе Кикоми и смерти своего дяди, вспомнил счастливые времена, когда они с Куни устраивали вечеринки с его друзьями, а еще о Мире и Мадо…
Наконец он повернулся и посмотрел на темное море и противоположный берег, где за волнами прятались острова Туноа, вздохнул и пошел прочь, уводя за собой стражников.

– Госпожа Сото, вы не выпьете с хозяйкой чашечку чая? – спросил дворецкий Ото Крин.
Как только она открыла свое имя, Джиа, разумеется, больше не позволяла всем остальным обращаться с ней как со служанкой. Сото пыталась не обращать на это внимания и продолжала работать по дому, но слуги вели себя с ней как с дамой, и ей пришлось признать свое поражение. Теперь она жила в доме Гару в качестве гостьи и компаньонки Джиа.
Сото последовала за дворецким. Дети спали, и она радовалась возможности посидеть в саду, окутанном запахом цветущих слив и жужжанием трудолюбивых пчел. Ото принес чайный сервиз, опустился на колени, поставил поднос на столик и, мягко прикоснувшись к плечу Джиа, что-то прошептал ей на ухо. Она на мгновение накрыла его руку своей, а он встал, улыбнулся ей и с почтением отступил назад, оставив их вдвоем.
– Сото, Мата ответил на вашу просьбу позволить мне навестить моих родителей и свекра?
– Пока нет. Сейчас все его время занято войнами между королевствами Тиро.
– Впрочем, мы обе знаем, что он, скорее всего, откажет. Ему выгодно держать нас с детьми в качестве заложников: мы для него что-то вроде козырной карты.
Сото сделала глоток чая.
– Это так, хотя нам стоило бы попробовать исполнить ваш план. Вы становитесь такой же коварной, как Куни.
Джиа рассмеялась:
– От вас ничего не скроешь. Я действительно решила, что смогу связаться с некоторыми прежними сторонниками Куни, если мне удастся попасть в Дзуди.
– Ваши шансы получить разрешение были бы выше, если бы кто-то из ваших родителей или отец Куни объявил о болезни или даже смерти какого-нибудь члена семьи, – Мата уважает старые традиции и, возможно, позволил бы вам поехать туда, чтобы исполнить долг. Если в будущем вы хотите добиться успеха в дворцовой политике, вам нужно лучше обдумывать свои планы.
Джиа покраснела. У Сото был острый ум и такой же острый язык, но все равно в ней чувствовалась родственная душа. Джиа отказалась от жизни дочери богатого купца и вышла замуж за человека, как тогда казалось, без будущего, а Сото лишилась своего наследственного титула и стала служанкой в чужом доме. Обеим пришлось привыкать к жизненным трудностям. Джиа понимала, что Сото ее критикует из лучших побуждений: она ведь жена политика, а значит, ей следует привыкнуть к обязательствам, которые такая роль на нее накладывает, – приятным и не очень.
Сото спасла им с детьми жизнь, и Джиа была ей благодарна, но еще у Сото имелось множество секретов, и сегодня она решила их выведать.
– Вам не хочется иногда, чтобы победу одержал Мата, а не Куни? В конце концов, вы же с ним родственники.
– Я не знаю, госпожа Джиа, как кто-то может тут победить. Как бы ни разворачивались события, пострадает огромное количество людей. Но я действительно думаю, что Куни обращался бы с этим миром мягче, чем Мата.
– И все? Вы не хотите получить какую-нибудь выгоду для себя?
Сото поставила чашку на стол.
– Я не понимаю, госпожа Джиа.
– Вы ведь открылись Куни, перед тем как он уехал.
Сото с изумлением посмотрела на Джиа.
– Куни – игрок, но в нем нет безрассудства. Он никогда не подверг бы опасности меня и детей и не стал вторгаться на Руи, если бы не нашел способа нас защитить. Получается, что он, скорее всего, знал, кто вы такая, прежде чем отправился воевать. Вы заключили с ним какую-то сделку? Мата считает, что женщин нельзя пускать в политику, но Куни гораздо гибче в этих вопросах.
Сото фыркнула:
– Вот теперь я вижу, что пыталась давать советы тому, у кого и без того острый ум. Вы правы, я поделилась с Куни своим секретом, чтобы он чувствовал себя спокойно, когда придет время действовать.
– А мне ничего не сказали, потому что не были уверены, что я смогу продолжать и дальше вести себя как заложница. Если бы я стала держаться слишком смело или уверенно с гегемоном, он заподозрил бы, что я его больше не боюсь, и Куни лишился бы поддержки, которую ему давала уверенность Маты, что я нахожусь полностью в его власти.
Сото кивнула:
– Прошу меня простить за обман, госпожа Джиа. Я рассчитывала на то, что вы обладаете силой, только не была уверена, что вы уже готовы ею распоряжаться. Но хочу вас заверить, что не намерена становиться кукловодом, который дергает Куни за веревочки. Что касается Маты, то ему я сказала правду: убийствам следует положить конец, и мне представляется, что Куни сможет добиться этого скорее.
– Как удалось Куни завоевать ваше сердце?
– Это сделали для него вы, а во время своего визита Куни окончательно убедил меня в том, что достоин моей преданности.
– И вы не заподозрили, что мы всего лишь изображаем то, чего нет на самом деле? Аристократы умеют ловко притворяться, совсем как в сказках, которые мы рассказываем детям.
Сото задумалась над ее словами.
– Если это маска, значит очень хорошая. Понять, что на самом деле у кого-то на сердце, невозможно. Вы с мужем прекрасные актеры, но ваше представление предназначалось для слуг, для тех, у кого нет власти, для простых людей, занимающих низкое положение, однако порой между ролью и ее исполнителем нет различия.
Джиа внимательно посмотрела на нее:
– Больше никаких секретов, госпожа Сото. Я хочу, чтобы во дворце у меня был хотя бы один настоящий друг. Вы сами сказали, что мне многому нужно научиться в том, что касается политики, и в дальнейшем будет еще больше.
Сото кивнула. Они с Джиа продолжали пить чай и разговаривать о разных не слишком важных вещах.

Глава 44
Крубен в Глубоком море

Саруза, первый месяц четвертого года Принципата 
Выбросив все, что добавляло лишний вес: доспехи, оружие, запас провизии и воды, даже матрасы из жилых кают для команды, – маршал Мадзоти превратила несколько воздушных кораблей, захваченных на горе Киджи, в легкие скоростные суда и, верная их общей с Рисаной идее, составила команды для них только из женщин. Не имевшие себе равных в скорости и маневренности, они без проблем уходили от кораблей гегемона и летали над всеми островами Дара; их тяжелые преследователи были медленнее и не могли долго находиться в воздухе.
Пролетая над городами, корабли Дасу сбрасывали листовки, в которых перечислялись грехи Маты Цзинду: массовая резня в Диму, убийство пленных на Волчьей Лапе, почти полное уничтожение сдавшегося и мирного Пана, нарушение обещания справедливых наград лидерам восстания, убийство короля Туфи…
Уверенный тон, красочный язык, яркие иллюстрации – сначала, когда Кого Йелу показал листовки Куни, они вызвали у него беспокойство.
– Факты в обвинениях, вполне возможно, правдивы, но почему мы должны сообщать их так, будто это сплетни, которые шепотом пересказывают в чайных домах?
– Сир, это единственный способ пробудить интерес простого народа, – ответил Кого.
– Я знаю, но мне кажется, что это… немного слишком. Мы тоже совершали поступки, которыми не можем гордиться, и, кто знает, возможно, в будущем сделаем что-нибудь не очень правильное. Если будем вот так нападать на Мату, люди подумают, что мы лицемеры.
– Лицемерие беспокоит только тех, кто в чем-то виноват, – заявил Кого.
Ему не удалось убедить Куни, но тот всегда был готов прислушиваться к советам, поэтому неохотно кивнул.

Торулу Перинг, у которого практически не было опыта сражений с воздушными кораблями, придумал план.
Когда один из кораблей Дасу направился к Сарузе, Перинг приказал кораблям Кокру, находившимся возле столицы, устроить им ловушку. Они поднялись в воздух в последний момент и направились на восток, чтобы перехватить противника, что позволило им воспользоваться тем, что в этот момент вставало солнце и на время ослепило пилота из Дасу. А когда он осознал, какая опасность ему угрожает, корабли Кокру оказались слишком близко и приготовились к сражению, в котором более легкий, с небольшой командой корабль Дасу ждало неминуемое поражение.
Но дело было зимой, и в тот момент, когда корабли собрались выпустить первый залп горящих стрел, разразился сильный ураган и пошел ледяной дождь. Довольно скоро на корпусах образовалась наледь, они стали тяжелее, и дополнительный вес начал тянуть их к земле. Кораблю Дасу ничего не оставалось, кроме как приземлиться, хотя он оставался в целости и сохранности.
Однако Луан Цзиа, который во время своих путешествий прекрасно изучил погодные условия на разных островах Дара, был к этому готов. Он посоветовал Гин снабдить экипаж пиками с длинными ручками, и члены команды, высунувшись из гондолы, сбили ими лед с корпуса корабля. В следующее мгновение он, нисколько не пострадав, снова поднялся в воздух да еще успел сбросить на столицу Кокру огромное количество памфлетов.
– Рапа, моя вторая половина, неужели ты действительно собираешься выступить против сына Кокру? 
– Куни тоже сын Кокру, и Туфи им был, и еще многие другие, которые погибли. Ты выбрала себе фаворита; я тоже. 
– Я не думала, что наступит день, когда одна богиня-сестра пойдет против другой. 
– Мне очень жаль, Кана, но наши сердца такие же разные, и их наполняют сильные чувства, совсем как у смертных. 

Мата Цзинду читал памфлет, и с каждой новой строчкой его гнев разгорался все сильнее.
«Ложь, здесь все ложь!»
Он убивал только трусов, предателей и врагов и всегда вел себя великодушно и щедро со своими истинными друзьями.
Куни Гару, предатель, несмотря на свои грязные приемы и банду разбойников, красовался перед толпами невежественных простолюдинов, в то время как собственная тетка Маты считала племянника тираном. Все-таки в мире нет справедливости.
Неожиданно он почувствовал, что задыхается в своей комнате, и вышел во двор глотнуть свежего воздуха.
В тени сладкой оливы сидела Мира и что-то вышивала. Гроздья бледно-желтых цветов свисали с веток вечнозеленого дерева у нее над головой, и их окутывал сильный и удивительно стойкий сладковатый аромат. Мата подошел ближе посмотреть, чем она занята.
Оказалось, что Мира вышивает мелкими стежками и только черными нитками его портрет, – получалось что-то вроде картины, написанной чернилами.
Мира не слишком точно изобразила его фигуру и лицо: тело представляло собой длинный вытянутый ромб, голова – овал с двумя треугольниками вместо глаз, – однако при помощи неровных линий и геометрических фигур сумела показать Мату в полете: он будто мчался на воздушном змее, размахивая мечом. Эта картина, с мягкими изгибами и переплетением света и тени, была не слишком близка к реальности, но каким-то образом побеждала ее, словно показывала скелет мира, прячущийся под плотью. Мата Цзинду на ее картине являл собой воплощение духа и силы, а потому гнев его мгновенно улетучился.
– Очень красиво.
– Я сделала несколько, – сказала Мира, – но ни одна не кажется мне правильной: никак не могу до конца понять вашу суть, чтобы передать.
Мата Цзинду сел рядом и почувствовал, как ее спокойствие, подобное дуновению прохладного ветерка, передается ему и напряжение отступает. Мира никогда не говорила с ним о государственных делах, не пыталась убедить отдать предпочтение какой-то определенной фракции. Если она чего-то и хотела, это было всегда просто: дом, цветок, который она как-то раз видела, пение птиц по утрам.
Хотел бы он так же легко получать удовольствие от жизни.
– И каково это? Я имею в виду, как тебе удается вышивать картины? Мне кажется, такая работа требует терпения и огромной усидчивости: один стежок за другим… да еще настолько маленькие.
– Мне кажется, это не слишком отличается от того, что делаете вы, – ответила девушка, не отрываясь от работы.
Мата Цзинду рассмеялся:
– Я гегемон всех островов Дара. Стоит мне топнуть ногой, как тысячи людей начинают дрожать от страха. Проводить параллель между моими делами и твоими пустыми женскими занятиями все равно что сравнивать крубена в море с муравьем у меня под ногами.
Будто в подтверждение своих слов он растоптал муравья, превратив в крошечное пятно на дорожке. Мира посмотрела на то, что осталось от насекомого, потом подняла глаза на Мату, и ему показалось, что внутри у нее что-то изменилось, сдвинулось, заняв новое положение. Когда она заговорила, ее голос прозвучал совсем иначе:
– Когда ведете армию на поле боя, вы тоже создаете картину, с той лишь разницей, что я использую иглу, а вы – меч; я делаю стежки, вы – трупы; у меня получается фигура на полотне, вы же творите новый порядок власти в мире. Да, вы работаете на огромном полотне, но я не думаю, что удовлетворение, которое мы оба получаем от своих занятий, так уж отличается одно от другого.
Мата не нашелся что ответить, ее слова привели его в ярость, хотя он и не знал почему. Проще всего было бы отмахнуться от них, заявив, что ее женский ум не в состоянии по достоинству оценить его грандиозный замысел, но ему почему-то хотелось заставить ее понять. Ведь он всегда мог доставить ей удовольствие, разве нет?
– Глупо сравнивать твои чувства с моими. Я влияю на жизнь каждого жителя островов, в то время как ты существуешь лишь в узком женском круге и видишь впереди всего на несколько футов.
– Вы правы, – согласилась Мира. – Однако в глазах богов мы с вами не слишком отличаемся от муравьев. Утешением мне служит то, что мои удовольствия не приносят смерть и страдания, а когда я умру, никто не вздохнет с облегчением и не станет прыгать от радости. Кроме того, я не забуду ни одного имени или лица, которое имеет для меня значение.
Мата вскочил с места и поднял было руку, но понял, что, если вложит в удар всю свою силу, эта женщина умрет на месте. Он уже множество раз испытывал нечто подобное на поле боя, когда готовился нанести смертельный удар при помощи На-ароэнны или Кровавой Пасти, и всегда видел в глазах своих жертв страх, отчаяние, недоверие или желание бросить вызов, но Мира смотрела на него совершенно спокойно: он не заметил даже намека на страх.
– Я хочу понять вас, Мата, но, думаю, вы и сами себя не понимаете.
Побережье Луто, третий месяц четвертого года Принципата 
Королевства Тиро, старые и новые, разваливались одно за другим, точно ими управляли безалаберные дети, и аристократы оказывались в мире, переполненном свежеиспеченными правителями.
Короли сидели на своих тронах, с каждым днем все больше опасаясь за собственное благополучие. В конце концов, Мата Цзинду ведь прогнал короля Туфи и забрал себе его владения, потому что его поддерживала большая армия. Пример Маты казался весьма заманчивым генералам других королевств Тиро и пугал королей.
Мата ничего не делал, чтобы остановить эту тенденцию, и в нескольких королевствах амбициозные генералы устроили перевороты и заняли места своих прежних господ. Иногда смена власти проходила без кровопролития.

Корабли Кокру кружили около островов Руи и Дасу, закрыв все подступы к ним, точно плавучая деревянная стена. Несколько кораблей Дасу спряталось в гаванях, опасаясь выходить в открытое море. Куни Гару не предпринимал никаких попыток построить собственный флот, чтобы бросить вызов гегемону. Вторжение с воздуха было невозможно, потому что воздушные корабли не обладали необходимыми возможностями.
Когда, после того как Дасу засыпал все острова Дара памфлетами, наступило затишье, поползли слухи, что, возможно, король Куни просто хотел получить более просторную тюрьму, где больше места для жизни. Постепенно дисциплина на кораблях Кокру стала не такой жесткой, матросы во время бесконечного патрулирования играли в карты или рыбачили, чтобы немного разнообразить свой надоевший рацион. Иногда они видели большие стаи крубенов, которые проплывали под кораблями на морских маршрутах между Руи и Большим островом. Считалось, что заметить крубена – хорошая примета. Матросы радовались своему везению и часто повторяли, что, возможно, это знак расположения богов к Мате Цзинду и они скоро вернутся в свои удобные теплые дома.

На пустынном участке побережья Луто глубокой ночью появилась стая крубенов: один, два, три… десять; они промчались, разрезая волны, и выбрались на берег дожидаться, когда начнется прилив, чтобы снова вернуться в море. Звук, с которым их тела скользили по песку, был скорее металлическим, а не таким, какой издает живая плоть: больше похожим на звон оружия, упавшего на каменный пол.
Неожиданно крубены зевнули, широко раскрыв пасть… шире, еще шире, и вот уже верхняя часть их голов сдвинулась назад настолько, что уперлась в спину, а потом из брюха покрытых чешуей китов начали выбираться сотни людей. Солдаты в форме армии Дасу, прятавшиеся внутри механических крубенов, провели внутри подводных кораблей несколько дней и теперь с жадностью вдыхали солоноватый морской воздух.
Затем они растворились в ночной тьме, чтобы присоединиться к своим товарищам, которые построили временные казармы в пещерах вдоль побережья. Пустые корабли закрыли «рты» и стали ждать прилива, чтобы снова опуститься под воду, направиться на Руи и забрать новую партию пассажиров.
Если бы кто-то посмотрел на флаги, которые несли солдаты, то заметил бы небольшие изменения: тело кита на красном фоне покрывала сине-черная чешуя, а лоб украшал огромный рог. Теперь символом Дасу стал крубен, восстающий из моря крови.

Механические крубены – подводные корабли – были изобретением Луана Цзиа и Гин Мадзоти, которые оба ими невероятно гордились. Когда они пытались придумать способ миновать флот Маты, закрывавший все проходы, чтобы высадить свою армию на Большом острове, Гин в шутку пожалела, что Куни не может снова призвать крубенов, как в той легендарной экспедиции, когда они сместили императора Эриши.
И тут в глазах Луана вспыхнул радостный огонь.
– Нам не нужно призывать крубенов, мы сами их сделаем.
Он потянулся к Гин и взял ее за руки, и она не стала их убирать, наслаждаясь теплом прикосновения любовника.
Чтобы построить лодку, которая могла бы опуститься под воду, требовалось использовать принципы, позволявшие воздушным кораблям держаться в воздухе, учитывая при этом более плотную среду. Луан с радостью бросился решать трудную задачу.
Корабли строили тайно, в морских пещерах на Руи, подальше от разведывательных воздушных кораблей и шпионов Цзинду. Из пластин тонкого прочного железа, из которого выковывали мечи, сделали кольца и поместили их на планки из прочного дерева – так бондарь укрепляет бочки металлическими обручами. Затем неподвижные части соединили вместе короткими цепями, чтобы тело крубена было подвижным и могло менять положение, как живое существо. Потом его обернули акульими и китовыми шкурами, чтобы оно стало водонепроницаемым, а впереди установили заостренный бушприт из железного дерева, изображавший рог крубена.
Резервуары, расположенные на дне лодок и обеспечивавшие плавучесть, позволяли механическому крубену подниматься или опускаться в зависимости от того, чем были заполнены: водой или воздухом, который нагнетали в них мехи. Внутри хватало места для команды, солдат и товаров. Глаза, сделанные из толстых кристаллов, позволяли людям видеть, что происходит снаружи. Другие окошки, поменьше, шли вдоль бортов, чтобы обеспечить светом темные внутренние помещения.
Корабли должны были походить на настоящих крубенов сверху – именно оттуда следовало ждать самой серьезной опасности. Женщины из вспомогательных отрядов армии Дасу использовали косметику, чтобы нарисовать на бледной коже чешую, и сделали это так тщательно и искусно, что никакой наблюдатель с воздушного или морского корабля не смог бы даже заподозрить, что она не настоящая.
Когда был готов план создания кораблей, осталось решить три проблемы.
Первая состояла в том, что вода, в отличие от воздуха, оказывала сильное давление; и как бы они ни старались сделать корабли водонепроницаемыми, те все равно сильно протекали и разваливались, если опускались на слишком большую глубину. Однако эта проблема не была фатальной, потому что задача механических крубенов лишь проплыть под судами противника и не попасться на глаза воздушным разведчикам Маты Цзинду. Большую часть времени они находились практически у поверхности воды и уходили в глубину только по необходимости.
Вторая проблема – дыхание находившихся внутри людей. Гин, которая великолепно плавала и ныряла, выяснила, что некоторые молодые жители Дасу, чтобы насладиться прекрасным зрелищем кораллов и морских звезд в мелких лагунах, опускали голову под воду, зажав в зубах соломинку, так что другой ее конец выступал над поверхностью.
Взяв за основу этот опыт и поведение настоящих крубенов, она изобрела дыхательные трубки. Один конец такой трубки оставался внутри корабля, другой, прикрепленный к плавучему бую, можно было выставить над поверхностью. Затем из трубок выкачивали воду, заполняли их воздухом, и вырывавшиеся из них струи почти не отличались от тех, что выдували крубены.
Труднее всего оказалось заставить механического крубена двигаться вперед. Сначала Луан решил, что управлять хвостом, точно гигантским веслом, будут находящиеся внутри люди, чтобы плавник шевелился, как у настоящего крубена, но эта работа отнимала слишком много сил и не годилась для долгого путешествия от Руи к Большому острову.
И тут Луан вспомнил одного из эксцентричных изобретателей Кого, представившего машину, которая могла вращать колеса при помощи пара от горячего вулкана и резервуара с водой, и слегка усовершенствовал принципы ее работы. Кроме того, во время своих путешествий по островам он узнал, что по дну океана между Руи и Большим островом тянется гряда подводных вулканов, чьи вершины находятся практически у поверхности воды так, что камни вокруг них раскаляются докрасна. Луан и Гин натренировали команды механических крубенов зависать над этими местами, при помощи механических рук доставать раскаленные камни и опускать в специальные баки под днищами лодок. От горячих камней вода в них закипала, и пар, проходивший через серию труб, приводил в действие поршни, шестеренки и рычаги, соединенные с хвостовым и грудными плавниками. Инженеры, находившиеся внутри механических крубенов, собирали достаточное количество раскаленных камней, чтобы добраться до следующего вулкана. Таким способом, поднимаясь, чтобы сделать вдох, и опускаясь за горячими камнями, флот подводных кораблей плыл по океану, точно стая живых крубенов. И, придерживаясь маршрута, вдоль которого располагались подводные вулканы, они могли путешествовать несколько дней. Так, пусть и медленно, механический флот тайно перевозил армию Дасу на Большой остров.

Когда последний отряд благополучно высадился на побережье Луто, Мадзоти отдала приказ.
Наблюдатели в «вороньих гнездах» на кораблях Северной Гэфики, Хаана и покоренного Руи увидели, как внизу, под ними, снова проплывает стая крубенов. Матросы перегнулись через ограждение, чтобы получше разглядеть удивительных китов, но огромные существа, оказавшись под кораблями, замедлили движение и начали подниматься на поверхность.
Послышались лихорадочные приказы капитанов сменить курс, чтобы убрать корабли с их пути, но поздно: под громкий треск дерева и вопли удивленных матросов Кокру механические крубены всплыли на поверхность, разбивая гигантскими рогами днища кораблей и ломая кили. Потерявшие управление корабли сталкивались, весла цеплялись друг за друга, а крубены продолжали методично наносить им смертоносные удары.
Флот, несший дозор вокруг Руи, был уничтожен за несколько часов, и теперь море усеивали обломки, за которые цеплялись оказавшиеся в воде люди.
Так Дасу установил контроль над морем, не поднимаясь на поверхность.

Гинпен пал без единой жертвы. Король Косуги, увидев огромную армию с копьями и стрелами наготове у стен города, сдался, и маршал Мадзоти позволила ему остаться в заново отстроенном дворце в качестве гостя Дасу.
Когда Гин объявила, что ее армия не причинит вреда населению покоренных территорий, жители Хаана поначалу отнеслись скептически к ее словам, но постепенно начали успокаиваться, поскольку солдаты вели себя в соответствии с ее обещанием.
– Итак, ты нашел себе нового господина, – с горечью заметил король Косуги, когда увидел Луана Цзиа.
– Я по-прежнему служу народу Хаана, – поклонившись, ответил тот.
Флаги Дасу, украшенные изображением крубена, трепетали на ветру, сообщая всем, что король Куни вернулся на Большой остров.

Облака бегут по небу

Глава 45
Дасу и Кокру

Волчья Лапа и Большой остров, шестой месяц четвертого года Принципата 
Мата Цзинду не вернулся бы на Волчью Лапу по своей воле, но старый трус, король Дало из Гана, не оставил ему выбора.
Как только Мата отправил его обратно на остров, Дало погрузился в глубокую депрессию: целыми днями смотрел пьесы о былом великолепии древнего Гана и рыдал от унижения, которому его подверг гегемон.
Через некоторое время Мокри Дзати, один из его генералов, начал испытывать беспокойство. Пример Маты придал ему смелости, и он заставил короля Дало отказаться от престола и отдать ему печать Гана. Дало особенно не сопротивлялся: заявил, что статус короля не соответствует его темпераменту, и ушел на покой, чтобы спокойно заняться своими прудами с золотыми рыбками.
Король Мокри решил под шумок, пока гегемон занят решением проблем с Куни Гару, подготовить против него восстание. Мокри Дзати и сам превосходно владел мечом, но во время сражения на Волчьей Лапе серьезно заболел, был прикован к постели и не видел подвигов Маты на поле брани, поэтому считал, что истории о доблести гегемона сильно преувеличены и победы его – следствие коррупции военачальников империи, а не стратегического таланта самого Маты.
Чтобы вдохновить народ, Мокри заявил, что вернет территории на Большом острове, отобранные Матой у Гана, а затем захватил острова Огэ, которыми управлял король Хиу, бывший полководец из Гана, перешедший на сторону Маты в конце сражения на Волчьей Лапе, за что и получил несколько маленьких островов. Хиу быстро сдался: численность населения всего его королевства была меньше, чем в городе Тоадза, – но Мокри отпраздновал эту победу так, словно одержал верх над самим гегемоном, и в течение десяти дней по улицам Тоадзы маршировали его солдаты.
– Мокри – глупец, и не стоит брать его в расчет, – сказал Торулу Перинг Мате. – Ваша главная проблема – Куни Гару. Отправляйтесь на запад, гегемон, и раздавите его, пока он не настроил против вас остальные королевства Тиро.
Мату раздражало постоянное вмешательство Торулу Перинга. Да, конечно, Куни высадился на Большом острове, но ему удалось захватить лишь крошечную часть Хаана. Три новых королевства Гэфики возглавляли его ставленники, и Мата считал, что они с легкостью остановят трусливого Куни и его сопливого маршала, в то время как Мокри, будучи воином, представлялся ему куда более опасным противником.
Чтобы сохранить целостность своего мира, Мате пришлось препоясаться мечом – другого выхода не оставалось – и снова сесть в седло, поскольку он не мог доверить столь важное дело никому, а с Куни можно разобраться и позднее, после того как будет наведен порядок на востоке.

Правители королевств Дара поняли, что наступил момент, когда придется выбирать, на чью сторону встать – Маты Цзинду из Кокру, величайшего воина всех времен, или Куни Гару с Дасу, обладателя неистощимого запаса удачи.
Король Северной Гэфики Тэка Кимо сражался бок о бок с Матой с того дня, как убил Хуно Криму, и никто не сомневался, что он один из самых верных сторонников гегемона. Но прежде чем стать королем и генералом, влиться в ряды повстанцев, Тэка разбойничал на Туноа, добывал себе средства к существованию с помощью кинжала. Тэку даже приговорили к каторге за то, что искалечил человека, и на его лице все еще оставалась устрашающая татуировка, сделанная тюремщиками, как было принято при Мапидэрэ, чтобы все знали, кто перед ними и что совершил. Как и Мата, это был крупный и сильный мужчина, превосходный воин, хотя, в отличие от гегемона, никогда не считал, что служит высшим идеалам.
Тэка гораздо лучше разбирался в законах темных переулков и ночных улиц, чем в хитроумных политических танцах политиков и дворцовых интригах, и считал, что жизнь аристократа ничем не отличается от жизни мелкого уличного преступника. Куни Гару и Мата Цзинду напоминали главарей двух соперничающих банд, сражавшихся за контроль над городскими рынками и деньги, которые платят за защиту богатые купцы, в то время как сам он был мелкой сошкой, оказавшейся меж двух огней.
«Надо не ошибиться в выборе – иначе проиграешь».

Тэка тайно прибыл в Гинпен, чтобы переговорить с Куни Гару, в скромном одеянии и без охраны. Они встретились на старом, мало кому известном постоялом дворе.
Прибыв в назначенное место, Тэка обнаружил, что Куни резвится в постели с двумя проститутками, но посчитал это вполне естественным: по его представлениям, предводитель крупной банды именно так и должен вести себя.
Куни тут же выпроводил женщин, но выглядел рассеянным.
– Я считаю, что Мата Цзинду остался в прошлом, а ты, великий король Куни, – наше будущее, – заговорил Тэка, но Куни зевнул, встал и молча вышел из комнаты.
Тэка не знал, что означает такой прием: вместо того чтобы обсудить возможность союза, Куни повел себя так, словно ему ни до чего нет дела.
Вскоре появился Кого Йелу и пригласил Тэку на обед, состоявший из самых простых холодных закусок – что нашлось на постоялом дворе, – к которым подали неструганные палочки для еды. С каждой проходившей минутой Тэка чувствовал себя все более неуверенно.
Вероятно, Куни Гару отнесся к нему так из-за того, что они с маршалом Мадзоти уже составили план покорения Северной Гэфики и более сильный главарь нашел способ забрать территорию без ведома Тэки. Теперь он понял, что может лишиться не только своих земель и трона – совсем как несчастный Косуги, – но, что не исключено, и жизни.
Холодность Куни была своего рода предупреждением, последним лучиком надежды, и тогда Тэка решил попросить премьер-министра Йелу замолвить за него словечко. Тэка уже не просил о союзе равных, а мечтал лишь о том, чтобы, отдав Северную Гэфику, сражаться за Дасу в обмен на обещание новых владений по окончании войны.
Кого кивнул и пообещал сделать все, что в его силах, а когда Тэка ушел, вместе с Куни они хлопнули в ладоши и рассмеялись.
– Он заглотил не только наживку, но и крючок, леску и грузило! – воскликнул Куни.
– Сир, вы превосходный актер! – заметил Кого.
– Никогда не сомневайся в разбойниках из Дзуди.
Именно Кого придумал устроить Тэке такую встречу, а Куни добавил несколько превосходных деталей к его плану, чтобы воспользоваться тем, что знал о жизни Тэки. Иногда одержать победу можно и без армии.
– Мне будет очень тебя не хватать! – Куни сжал руки Кого, словно они все еще находились в Дзуди, где часто работали вместе допоздна, обсуждая проблемы управления городом, которые наводили скуку на всех остальных.
Кого Йелу прибыл в Гинпен, чтобы помочь установить новую административную власть при помощи документов из имперских архивов, но теперь должен был вернуться в Дайе, чтобы управлять Дасу и Руи, где шла работа по снабжению армии, воюющей на Большом острове.
– Это большая честь для меня, – ответил Кого, тронутый до глубины души словами короля. – Знай: у Маты есть только меч и дубинка, а у тебя – сердца твоих людей.

После того как генералы взяли под контроль Северную Гэфику, Мадзоти приказала Тэке Кимо – новоиспеченному герцогу Арулуги – напасть на короля Аму Понадому, отправленного на прекрасный остров плавучих городов. Понадому панически боялся гегемона и отказался разговаривать с посланниками Куни.
Мадзоти решила, что Тэка будет особенно стараться, сражаясь за будущие владения; ей же требовалось заняться оставшимися районами Большого острова.
Центральная и Южная Гэфика рухнули под натиском сил маршала Мадзоти, как подточенные термитами деревья под ударами тяжелого топора. Оба короля, Нода Ми и Дору Солофи, не уделяли внимания собственным армиям, рассчитывая, что Тэка примет на себя главный удар Мадзоти, и теперь им ничего не оставалось, кроме как бежать через реку Лиру в Кокру.
Во время бегства они сжигали все корабли, которые попадались на северном побережье, в надежде, что река, широкая, но недостаточно глубокая для механических крубенов, задержит силы Дасу. Все корабли, ходившие по реке Лиру, по их приказу вернулись в города и порты на южном побережье, под охрану гарнизонов. Несколько боевых кораблей Ми и Солофи отправили в Диму, чтобы контролировать Лиру, а большая часть их флота – точнее, то, что от него осталось после атаки механических крубенов, – должна была патрулировать западное побережье Кокру. Они снабдили свои суда глубоководными сетями, рассчитывая таким способом помешать Мадзоти доставить свои войска на механических крубенах.
Мадзоти остановилась в Димуши, где обнаружила, что боевые воздушные змеи и шары патрулируют Лиру, не давая силам Дасу ее форсировать. Маршал Мадзоти попыталась построить плоты из кусков дерева: дверей, балок брошенных храмов, колес экипажей и даже сломанной мебели, – однако разведывательные полеты вражеских воздушных кораблей позволяли Ноде Ми и Дору Солофи заранее получать предупреждения о происходящем, и они отдавали приказы о бомбардировке, как только замечали груды дерева. Те несколько легких плотов, которые людям Мадзоти все же удалось незаметно построить, оказались слишком хрупкими, чтобы пережить напор волн Лиру, и развалились на части еще до того, как добрались до середины реки.
Гин Мадзоти приказала своим воздушным кораблям атаковать противника. Хотя воздушные корабли Дасу с командами из женщин были быстрыми и маневренными, пилоты Кокру имели больше боевого опыта. Бои в небе над рекой вызывали огромный интерес воюющих сторон, но никому не удалось одержать решающую победу.
Ми и Солофи наконец облегченно вздохнули. Если маршал Мадзоти не сумеет переправить свою армию через Лиру, главного сражения не будет еще очень долго.

Мокри сражался с отчаянной яростью: укрепившись на Волчьей Лапе, он заставил Мату дорого заплатить за каждый клочок завоеванной земли. Мата получал удовольствие от схваток с достойным противником, но сообщения из дома вызывали у него тревогу.
Неизменно бесчестный Куни возобновил дружбу со своим старым приятелем – разбойником Пумой Йему, и Мата подозревал, что здесь свою роль сыграла Джиа. Пума Йему снова получил титул маркиза Порина и возглавил своих конокрадов, которые называли себя «Всадниками ветра с Дасу». Начались бесконечные атаки на караваны с зерном и продовольствием для армии Маты. Он презирал подобную тактику, но ничего не мог с этим поделать до тех пор, пока мятеж Мокри не будет подавлен. Он удвоил усилия, и кровь вновь полилась рекой.

Мата вошел во дворец в Тоадзе, который отбил у Мокри, чтобы сделать своим временным штабом. Придворные перешептывались, но никто не осмеливался подойти к гегемону, и, нахмурившись, Мата спросил:
– В чем дело?
Один из придворных робко поднял руку и указал в сторону женских покоев дворца.
В ярости он направился в женские покои, решив, что, видимо, одна из жен Мокри устроила скандал – возможно, пыталась его оклеветать. Захватив дворец, он даже не входил на женскую половину, но, как уже не раз убеждался, проявление доброты часто ведет к неприятностям.
Едва завидев приближающегося гегемона, служанки указывали ему путь, а сами разбегались, словно испуганные кролики, так что Мате приходилось самому открывать двери.
Наконец он пинком распахнул очередную дверь и остановился на пороге.
У стены сидела Мира и вышивала.
Прошло несколько месяцев с тех пор, как они в последний раз разговаривали. Придворные дамы не знали, что делать, потому что не понимали, утратила Мира благоволение гегемона или нет. Отправившись в поход на Волчью Лапу, Мата оставил Миру в Сарузе.
Она посмотрела на его удивленное лицо, и на ее губах появилась улыбка.
– Я вижу, они решили ничего вам не говорить, чтобы вы сами все увидели. О, придворные! Они не знали, захотите вы со мной встречаться или нет, так что нашли мудрое решение.
Ее жизнерадостный голос успокоил Мату. Мира вела себя так, словно между ними ничего не произошло.
– Не стойте там: вы загораживаете мне свет. Присядьте, пожалуйста. Я приехала кое-что вам рассказать.
«В ней что-то изменилось, – сообразил Мата. – Она пришла к какому-то решению». И выпалил:
– Ты меня оставляешь?
Как только слова слетели с губ, Мате показалось, что вопрос глупее некуда: какое это имеет для него значение? Он мог выбрать любую из огромного количества женщин, моложе и красивее Миры, однако нравиться хотел именно ей, хотел, чтобы она сама пришла в его постель, попросила прощения за свою дерзость и невежество, признала, какой он великий правитель, какой глубокий след оставит в истории мира.
По правде говоря, с того самого дня, как Мира сказала, что думает о его прославленных победах, он видел себя только ее глазами: излишне жестоким, грубым и незначительным.
– Нет, вовсе нет.
Мата с облегчением опустился на подушку рядом с ней.
– Во-первых, я хочу поговорить о моем брате.
Мата ждал.
– Мне снились кошмары, в которых он спрашивал, удалось ли вам осуществить свои мечты.
Лицо Маты дрогнуло.
– Но в последнее время кошмары прекратились. Тогда я подумала, что его душе не хватает энергии, и попросила купца, отправившегося в Пан, воскурить благовония и принести жертвы на могиле Мадо. Он вернулся и рассказал мне, что плита на его могиле самая большая на всем кладбище и что вы приказали солдатам гарнизона класть на нее свежие хризантемы каждый день. Более того, вы велели поступать так со всеми могилами восьми сотен солдат, которые последовали за вами с Туноа и погибли в сражениях. Это щедрый поступок.
Мата промолчал, и Мира отложила пяльцы.
– Во-вторых, я хочу показать вам это. – Она встала, подошла к маленькому походному сундучку, стоявшему в углу, и вернулась с предметом, завернутым в ткань.
– Что это?
Мира молча передала ему сверток, и Мата, развернув его, обнаружил костяной кинжал, однажды он уже видел такой рядом с мертвым телом дяди. Туфи с прискорбием сообщил ему, что кинжал принадлежал принцессе Кикоми, любовнице Киндо Мараны и убийце Фина.
– Ваши враги хотят использовать меня, чтобы добраться до вас.
Мата смотрел на нее и не понимал, что чувствует. Неужели предательство будет сопровождать его всю жизнь?
– Однако мне надоело быть инструментом в чужих руках, – продолжила Мира. – Я хочу жить так, как мне нравится.
Мата бросил кинжал на пол, резко развернулся и вышел из комнаты.

Мира вернулась к вышиванию.
Теперь ее стиль стал более абстрактным, полным энергии и намеков, а не отображением реальности. Несколько резких стежков, дающих лишь представление об очертаниях, показывали Мату на фоне случайных линий и хаотических цветных пятен; тщательно созданный мир распадался на глазах. Она вышивала звездные вспышки, исходившие от него: в равной степени вращающиеся мечи и цветущие хризантемы. Мате казалось, что он увядает в ее руках, превращаясь из реальности в легенду.
Он вставлял в изящные рамки каждый из вышитых ею платков и дарил тем, кто доставлял ему удовольствие или совершал достойный поступок. Его командиры и советники соперничали между собой за то, чтобы получить вышивку Миры, символ уважения гегемона. Казалось, Миру все это забавляло, однако вовсе не интересовала дальнейшая судьба ее работы.
Однажды Мата вернулся в конце очередного дня сражений, утомленный, пропахший кровью и смертью, и, не потрудившись вымыться, сразу направился в покои Миры.
Сохраняя неизменное спокойствие, она спросила, не хочет ли он остаться и с ней пообедать.
– Моя служанка согреет воды для ванны, а я приготовлю на пару карпа, которого купила сегодня на рынке. Вы ведь давно не пробовали блюд Туноа?
В предложении Миры остаться не было покорности или соблазна. Она не попросила его рассказать о подвигах на поле сражения, не выразила восхищение доблестью или силой, а, как всегда, перечислила самые простые вещи, которые они могли разделить.
Мата понял, что она ведет себя с ним как с другом, а вовсе не как с гегемоном островов Дара, подошел к ней, притянул к себе и коснулся губ. Мата чувствовал, как трепещет ее сердце: словно птица, попавшая в силки. Мира уронила руки, державшие иглу и пяльцы с вышивкой, и через мгновение ответила на поцелуй.
Он отстранился и посмотрел ей в глаза. Мира не отвела взгляда, и Мата вдруг понял, что, кроме Куни Гару, никто больше не выдерживал взгляд его сдвоенных зрачков.
– Теперь я тебя поняла, – проговорила Мира. – Теперь я знаю, почему никогда не смогу вышить твой портрет так, чтобы ты был на себя похож.
– Скажи мне.
– Ты напуган. Тебя беспокоят легенды, которые сопровождают твой нелегкий путь, и твоя тень, живущая в сознании других людей. Все вокруг боятся тебя, и ты начал верить, что так и должно быть. Все вокруг льстят, и ты начал верить, что всем так и следует поступать. Все вокруг тебя предают, и ты начал верить, что заслуживаешь предательства. Ты стал жестоким не из-за того, что хочешь таковым быть: просто думаешь, что люди ждут именно такого поведения, совершаешь свои поступки потому, что веришь: идеальный Мата Цзинду желает их совершить.
Мата покачал головой:
– То, что ты говоришь, не имеет смысла.
– Ты хочешь видеть мир вполне определенным и разочарован, что он совсем другой. Но ты сам часть этого мира и боишься, что твоя смертная плоть не сможет соответствовать твоим мечтам о себе. И тогда ты придумал для себя новый облик, который, как тебе кажется, упрощает тебе жизнь, облик жестокого, жаждущего крови, смерти и мести человека, чья гордость оскорблена, а честь запятнана. Ты стер самого себя, заменив настоящего человека словами из старых и мертвых книг.
Мата снова ее поцеловал.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Ты вовсе не плохой. Тебе не нужно бояться. В тебе есть и страсть, и сострадание, но ты запер свои чувства, считая их признаком слабости, делавшей тебя похожим на других, недостойных людей. Зачем ты так поступаешь? А что, если ты не оставишь следа в истории? Что, если все твои труды исчезнут после смерти?
Раньше я не знала, правильно ли тебя любить, когда весь мир так тебя боится, но тысячи голосов твердили мне, что это правильно. Мадо был прав: среди всего, что имеет значение, только вера сердца является мерой всего. Однако наши смертные сердца слишком малы и вмещают в себя совсем немного. Какую радость я могу испытать, если услышу, что тысячи людей прославились, в то время как мое сердце скорбит из-за смерти брата? Какое имеет значение, если десять тысяч человек считают тираном того, к кому я неравнодушна, если я вижу иначе? Наша жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться о чьих-либо суждениях, не говоря уже об истории.
Тебе кажется, что мое вышивание – пустое занятие, однако все деяния людей пусты перед лицом времени. Нам обоим не следует бояться.
Она поцеловала его в ответ и притянула к себе, и Мата вдруг обнаружил, что перестал бояться.

Мужской голос, жесткий, как обсидиан, и резкий, точно удар меча по щиту:
– Брат мой, это было умно – повторить трюк Киндо Мараны, но у тебя получилось ничуть не лучше. Шип крубена больше не выпьет крови Цзинду. 
В ответ прозвучал другой мужской голос, полный ярости шторма:
– На смертных, как всегда, нельзя положиться. 
Женский голос, скрежещущий, резкий, искаженный, подобный воздуху, мерцающему над раскаленной лавой:
– Прекрати говорить чушь, Киджи. Тебе следовало объединиться со мной и Фитовэо против настоящего врага. Неужели ты действительно хочешь, чтобы победил этот обманщик, вор из Безупречного города? 
Пусть падут оба их дома. 

Гин Мадзоти смотрела на широкую Лиру, и ее раздражение росло с каждым днем.
Она понимала, что строительство военного флота займет слишком много времени, в то время как ей требовалось найти способ быстро пересечь реку.
По Лиру разнесся слух, что маршал щедро одарит владельцев кораблей из Кокру, если они восстанут против гегемона и переплывут на северный берег реки. Несколько отважных купцов решили рискнуть, но их торговые суда не были готовы к атаке воздушных кораблей. Горящие обломки, мертвые тела, товары, которые находились в трюмах, теперь плавали на поверхности реки – наглядное предупреждение тем, кто осмелится предать гегемона.
Мадзоти оставила главную часть своих сил у Димуши, напротив армии Кокру, находившейся по другую сторону широкого устья Лиру, а сама отправилась вверх по течению реки, в Койеку, маленький городок, жители которого славились своими гончарными изделиями: горшками, вазами и прочей домашней утварью. Это была посуда самой разной формы и объема: в одной можно было сварить акулу, в другой – заварить чай.
Мадзоти надела парик и нарядилась, чтобы походить на богатую даму из Пана, прибывшую в городок ради развлечения: посмотреть достопримечательности и выбрать подходящую обстановку для нового дома, который заменит старый, сожженный гегемоном Цзинду, когда тот захватил город. Она бродила по рынкам и с удовольствием рассматривала глиняную посуду, а Дафиро, переодетый слугой, с недоумением наблюдал за ее действиями: прежде маршал Мадзоти не выказывала интереса к домашней утвари.
В Койеку стали прибывать торговые караваны, и купцы с удовольствием покупали большие горшки, кувшины и амфоры. В мастерских работа прямо-таки кипела из-за столь резкого увеличения спроса. Город всегда рассчитывал на речную торговлю, но теперь, когда Кокру закрыл границы и запретил торговым судам плавать по реке, количество покупателей резко сократилось, а потому караваны с севера встречали с радостью.
Но вот в одну из безлунных ночей купцы из разных караванов, их слуги и охранники, возчики и посыльные собрались на побережье Лиру возле Койеки и, распаковав купленную кухонную утварь, принялись доставать из повозок… воинскую амуницию.
Надела доспехи и маршал Мадзоти. На лице у нее сияла улыбка – ее план удался.
– Господа, я всегда говорила, что следует использовать любой шанс, который предоставляет судьба. Сегодня мы это сделали снова. Ми и Солофи думают, что теперь они в безопасности, потому что уничтожили все корабли после своего отчаянного бегства через Лиру, но нам они не нужны. Пусть остаются в неведении и думают, что смогут помешать нам построить плоты: мы купили плоты у них под самым носом.
По ее приказу солдаты закупорили кувшины, амфоры и горшки, связали их между собой прочной веревкой, а чтобы увеличить плавучесть импровизированных плотов, прикрепили к ним наполненные воздухом мехи от вина.
Воздушный разведывательный корабль Кокру летел над тускло освещенной луной Лиру, и наблюдатели, наклонившись вниз, пытались разглядеть корабли, лодки или плоты противника, однако увидели лишь покачивавшийся на волнах мусор – какие-то кувшины и горшки. Очевидно, очередной торговец-хапуга пытался сбежать на север, но воздушные защитники Кокру моментально разобрались с предателем. Жаль, хороший товар теперь пропадет.
Воздушный корабль полетел дальше, а солдаты Дасу продолжили в темноте свой путь на противоположный берег под прикрытием плывущих горшков и кувшинов, дружно работая ногами. Не обошлось, конечно, без жертв: несколько подобных плотов развалилось и люди утонули, однако большая часть из трехсот воинов, выбранных Мадзоти, сумела благополучно перебраться на южный берег Лиру.
Высадившись в Кокру, солдаты разбились на небольшие отряды и направились по берегу на запад. С легкостью разбив гарнизоны в дюжине прибрежных городков, они захватили корабли и отплыли на северный берег.
Такую массовую переправу не могли остановить даже воздушные корабли Кокру.

После того как Мате наконец удалось окружить войско Мокри Дзати, Мокри вызвал его на поединок. Они бились от восхода до заката, но никому не удавалось получить преимущество. Пот ручьями стекал по их телам, дыхание с хрипом вырывалось из груди, однако На-ароэнна продолжал рассекать воздух, словно плавник атакующей акулы, а щит Мокри встречал его со стойкостью непреклонного моря; Кровавая Пасть обрушивалась, как карающий кулак Фитовэо, а клинок парировал удар, точно герой Илутан, отбивающий атаки волка. Наконец, когда солнце село и на небе начали зажигаться звезды, Мокри отступил и развел руки в стороны.
– Гегемон! – Его тяжелое дыхание было подобно шуму древних кузнечных мехов, пересохший язык едва ворочался во рту, ему пришлось даже опереться на меч, чтобы сохранить равновесие. – Ты когда-нибудь сражался с такими воинами, как я?
– Никогда, – признался Мата, который действительно еще ни разу в жизни не чувствовал такой усталости – даже во время знаменитого сражения на Волчьей Лапе, – однако его сердце наполняла небывалая радость. – Ты самый искусный противник из всех, с кем мне довелось биться. Сдавайся. Ты достойно сражался, и я оставлю тебя во главе Гана, если принесешь мне клятву верности.
– Я одновременно и рад, и сожалею, что мы встретились при таких обстоятельствах, – улыбнулся Мокри, поднял меч и щит и вновь пошел в атаку.
Две огромные тени в холодном свете звезд продолжали свой поединок, а солдаты завороженно наблюдали за схваткой своих повелителей. По мере того как их движения становились медленнее – воины устали, – поединок стал больше напоминать танец, который могли видеть лишь немногие смертные.
Наконец, когда снова взошло солнце, удар Кровавой Пасти сломал щит Мокри, Мата сделал выпад и вонзил На-ароэнну противнику в грудь, после чего убрал меч в ножны и пошатнулся. Рато Миро, личный телохранитель, бросился вперед, чтобы поддержать гегемона, однако Мата оттолкнул его в сторону и поднял меч Мокри. Он выглядел старым и побитым, без каких бы то ни было украшений, лезвие затупилось, а рукоять все еще хранила следы пота Мокри и оставалась теплой: оружие, достойное короля.
Гегемон повернулся к Рато:
– Ты достоин меча получше, а это оружие должно продолжать жить.
Рато осторожно принял меч, ошеломленный оказанной ему честью.
– Как ты его назовешь? – спросил Мата.
– Простота.
– Простота?
– С тех самых пор как я начал следовать за вами, моя жизнь стала ясной и простой, как песни матери, которые я слушал, будучи ребенком. Мои самые счастливые воспоминания о том времени и об этом.
Мата рассмеялся:
– Хорошее имя! Теперь такая простота встречается редко.

По возвращении в Тоадзу гегемон приказал похоронить Мокри с королевскими почестями. Семью погибшего он не тронул и даже не стал отбирать ни у кого титулы, однако теперь им предстояло жить в Сарузе. Те, кто до самого конца сражался за Мокри, были помилованы, а солдатам и командирам, которые согласились принести ему клятву верности, Мата сохранил звания.
Люди Маты пребывали в недоумении, поскольку ожидали, что предателей жестоко накажут, поэтому гегемону пришлось объясниться:
– Вы не понимаете, почему я так поступил?
Его вопрос был встречен гробовым молчанием, и лишь Мира осмелилась нарушить наступившую тишину:
– Мокри сражался против тебя честно, не прибегая к обману, и верил только в свою силу, надеясь, что сумеет тебя одолеть. В его поражении нет позора. Он герой и проиграл не по своей вине – такова была воля богов.
Мата надеялся, что наступит день, когда все будут понимать его так же хорошо, как Мира.

Армия Дасу переплыла Лиру на захваченных кораблях противника и вошла в Диму, не встретив сопротивления, – город опустел.
Солдаты Ми и Солофи еще не забыли унизительного поражения в Гэфике и обратились в бегство, как только узнали, что армия маршала Мадзоти форсировала Лиру. Конечно, она всего лишь женщина, но теперь все знали, на что способна Гин Мадзоти. Какой смысл с ней сражаться? Лучше сдаться или, что еще надежнее, сбежать, найти способ вернуться в Гэфику и снова заняться фермерством. Говорили, что Куни Гару хорошо управляет своими землями и позволяет неплохо жить арендаторам, не обременяя их непосильными налогами.
Нода Ми и Дору Солофи собирались покончить с собой, когда Мадзоти вошла в город, но были захвачены в плен. В соответствии с пожеланием Куни она обращалась с ними хорошо.
Маршал Мадзоти продолжила свой марш на юг от реки Лиру. Армия Дасу подошла к Дзуди, на границу равнин Порин. Глава местного гарнизона капитан Доса всегда испытывал благодарность к Куни, сохранившему ему жизнь, поэтому вместе со старейшинами широко открыл ворота и поднял знамя, которое было позаимствовано у поваров, имевших официальную лицензию, – оставалось только вручную раскрасить чешую и пририсовать киту рог, чтобы превратить его в крубена.

Несколько верных Мате людей сбежали из Дзуди и доставили известие о победах Дасу на Волчью Лапу. Гегемон еще долго сидел на троне, после того как ему об этом рассказали. Никто не осмеливался заговорить, тихо горели факелы, и тени танцевали на его окаменевшем лице.
«Торулу Перинг прав: я должен покончить с Куни Гару раз и навсегда».

Глава 46
Контратака Маты

Дзуди, восьмой месяц четвертого года Принципата 
Когда Куни вернулся домой, отец встретил его со слезами, наконец осознав, что пришло время встать на сторону сына, продолжавшего сражаться с существующей властью, а горожане даже не пытались скрыть свою радость.
Кроме того, пришла еще одна хорошая новость: Пума Йему сумел освободить Джиа с детьми, – и теперь семье предстояло воссоединиться в родном городе.
Куни ждал их у городских ворот с утра до самого вечера, пока на горизонте наконец не появились факелы людей Пумы Йему, сопровождавших карету Джиа.
Тото-тика и Рата-тика забыли отца и отшатнулись, когда Куни протянул к ним руки: маленькая девочка схватила за руку мать, а мальчик вцепился в тунику Ото Крина.
– Кто это, дядя Ото? – спросил Тото-тика, прежде чем Сото успела его остановить, а Ото – смущенно отступить назад.
– О, должно быть, ты па… па, – догадалась Рата-тика, споткнувшись на незнакомом слове.
– Не беспокойтесь, дети очень быстро к вам привыкнут, – попыталась сгладить ситуацию Сото.
Гримаса боли исчезла с лица Куни, и он низко ей поклонился:
– Семья Гару в долгу перед вами.
Сото ответила глубоким джири.
Потом Куни повернулся к Джиа и заключил жену в объятия, и, пока супруги не могли оторваться друг от друга, люди на городских воротах радостно хлопали в ладоши, свистели и смеялись.
Покрывая поцелуями ее лицо, Куни прошептал:
– Мне так жаль, что тебе столько пришлось перенести. Поверь: я все понимаю. Каждое утро я жевал горькие растения, чтобы почувствовать хотя бы часть твоих страданий, когда тебе приходилось одной, без защиты, в окружении врагов, растить двоих детей.
Джиа, до этого мгновения державшая себя в руках, не выдержала: несколько раз с силой ударив в грудь, притянула мужа к себе и принялась жадно целовать, обливаясь слезами, и не понять: то ли от горя, то ли от радости…
Куни вытащил из кармана маленький увядший букетик одуванчиков и, протянув жене, печально произнес:
– Утром были свежими…
– Скоро вырастут новые, – успокоила его Джиа. – Жизнь циклична, как приливы.
– Мне так хочется, чтобы мы всегда чувствовали себя такими же дорогими друг другу, как сейчас.
– Тогда нужно наслаждаться моментом – кто знает, что принесет завтрашний день?
Куни кивнул, и по его щекам тоже потекли слезы.
Толпа продолжала радостно приветствовать супругов, когда они шли, держась за руки, по улицам, залитым лунным светом.

Празднование воссоединения семьи Гару продолжалось в доме мэра и было столь же радостным, сколь и неловким. Как бы хорошо ни понимали друг друга Куни и Джиа, они прекрасно знали, что эмоции и страсть текут по руслам, которые невозможно предсказать.
Куни познакомил Джиа и детей с Рисаной, которая была уже на последних месяцах беременности. Сото и Ото Крин увели детей поиграть, предоставив супругам возможность поговорить, но у Куни вдруг закончились слова.
Зато Мюн Сакри без передышки говорил о тактическом гении маршала Мадзоти, и Джиа в нужных местах вежливо восклицала: «Неужели?.. Правда?.. Что вы говорите…» Почувствовав, что Рин Кода дергает его за край туники под столом, Мюн замолчал, и в комнате воцарилась тишина.
– Маршал Мадзоти считает, что пора планировать вторжение в Риму, – заговорил тогда Каруконо. – Мюн, Рин и я должны… отправиться к ней на помощь.
Все трое встали и вышли, аккуратно закрыв за собой двери, и Куни остался наедине со своим двумя женами.
– Уважаемая старшая сестра, – заговорила первой Рисана, – от всего сердца приветствую тебя.
– А я тебя благодарю, младшая сестра, – сказала в ответ Джиа, – за то, что все это время заботилась о нашем муже. В своих письмах он не забыл упомянуть, что ты не только умна, но еще и красива.
И женщины улыбнулись друг другу.

«Я ничего не вижу».
Рисана расхаживала по отведенной ей спальне и терялась в догадках. Сердце Джиа оставалось для нее сплошным куском обсидиана. Женщина не могла определить, понравилась ли она первой жене Куни; не понимала, какие чувства та к ней испытывает; ей показалось, что в словах Джиа проскользнули оскорбительные интонации.
Рисана не знала, что делать. Были, конечно, и другие люди, чьи сердца оставались для нее закрытыми, но они лишь скользили мимо. Никогда прежде ей не доводилось жить с теми, чьи страхи и желания оставались для нее тайной.
«Ты никогда не научишься лавировать в темноте, как остальные».
Джиа – такая обаятельная, такая царственная – знала Куни до того, как он стал королем, умела управлять прислугой и привыкла к достатку. А кто такая Рисана? Женщина, которая всю жизнь кого-то развлекала, зарабатывала тем, что создавала иллюзии для посетителей чайных.
«Доставлять удовольствие и вести».
Теперь эти слова звучали для нее как анекдот.
А потом она заглянула в собственное сердце и заставила себя сохранять спокойствие, решив, что не станет бояться и искать чудовищ там, где их нет.
Разве она не владела искусством принимать себя такой, какая есть? Она примет свою ограниченность и постарается подружиться с Джиа. Рядом с Куни должна находиться именно такая женщина – сильная, способная защитить таких, как Рисана и ее мать, слабых и мечтающих о мире. Она сумела многое сделать и найти место для себя, так что может стать хорошим союзником.
Что ж, придется брести сквозь туман и надеяться, что перед ней внезапно не вырастет глухая стена.

– Расскажи мне о своей госпоже, – попросила Джиа Рону, служанку Рисаны, подловив четырнадцатилетнюю девушку в кухне, где та готовила закуски.
– Она очень добра.
– А как ведет себя с королем? Чем они занимаются вместе?
Девушка покраснела.
– Нет-нет, я не прошу тебя сплетничать, глупая девочка! Меня интересует, о чем они разговаривают.
– Госпожа Джиа, я знаю очень немного: когда они оказываются вместе, меня обычно отсылают.
«Ну, в одном можно не сомневаться: Рисана умеет пробудить преданность в своих слугах». Только и Джиа не из простушек – у нее оставались в запасе другие ловушки.
– Я слышала, что король Куни никогда не смеется в присутствии госпожи Рисаны.
– Это неправда! – возмутилась девушка. – Я слышала, как король играл на кокосовой лютне, а госпожа пела. У нее красивый голос. Если песня веселая, она смеется, и король Куни еще громче, а бывает, что песня грустная, и тогда она плачет, то есть они вместе плачут.
– А правда ли, что госпожа Рисана не очень хорошо танцует?
– О нет, вовсе нет. Она надевает платье с очень длинными рукавами и распускает волосы, а потом кружится и наклоняется, подпрыгивает в воздух, и спина ее при этом изгибается, как лук. Рукава и волосы плывут в воздухе, оставляя изящные дуги, словно три радуги на небе, или три реки, или три шелковые ленты на ветру…
Джиа отпустила девушку.

Она лежала без сна и ворочалась с боку на бок. Рядом крепко спал Куни и, как всегда, храпел. Джиа успела забыть об этой его привычке – Ото Крин спал беззвучно.
Она представила мужа и Рисану вместе, и, вопреки всему, ее охватила ярость. Когда они поженились, у них с Куни сразу возникло полное понимание: шутили и радовались вместе, – однако Джиа никогда не пела и не помнила, чтобы они когда-то плакали, как, по рассказам служанки, они делали с Рисаной. Она не танцевала и никогда бы не могла так хорошо танцевать, как Рисана. Внезапно Джиа ощутила присутствие призрака исчезнувшей юности. Рыжеволосая девушка, когда-то вдохновившая будущего короля одуванчиком, исчезла.
Перед ее мысленным взором пронеслись видения: Рисана теряет нерожденного ребенка; Рисана больше не может забеременеть; Рисана лишается благоволения короля. Джиа знала, как сделать эти видения реальностью: когда изучала рецепты лекарственных трав, чтобы забеременеть, ей довелось столкнуться с растениями, приводящими к прямо противоположному эффекту. Как часто бывает в природе, субстанции, дающие обратные результаты, нередко оказываются связанными между собой, и лишь тонкая грань разделяет яд и лекарство.
Джиа содрогнулась от отвращения к себе. Ей очень хотелось бы надеяться, что это лишь мгновенная слабость, и она дала себе слово: какое бы отчаяние ее ни охватило, никогда не позволять себе переходить эту грань, чтобы не отдать себя на волю волн, не потерять собственную душу.
Она встала, подошла к туалетному столику и вытащила стопку писем, которые в течение всех этих лет ей писал Куни. Не включая светильник, Джиа начала их перебирать, и пальцы скользили по гладкой поверхности бумаги, вспоминали изгибы невидимых букв. При всей своей занятости Куни всегда находил время, чтобы ей написать.
Джиа вытерла слезы. Она мать его старшего сына, наследника престола. Она всегда будет оставаться его первой любовью, женщиной, согласившейся разделить с ним все невзгоды, когда он был обычным бездельником и только она верила, что ему суждено величие. Она не могла всерьез винить Куни за то, что взял себе вторую жену: ведь сама ему это предложила, чтобы закрепить его успехи, – жертва, о которой жалеть не должна.
Возможно, Сото права: глупо делать из любви фетиш, не соглашаясь с тем, что любовь подобна еде и каждое блюдо имеет свой собственный вкус. А в сердце наверняка найдется место для нескольких таких блюд.
Однако она должна попросить Куни дать имя их сыну, ведь Тото-тика уже исполнилось четыре года, а это возраст разума. Пришло время закрепить свое положение и приготовиться к дворцовым интригам, которые обязательно начнутся.

– Как насчет Тиму? – спросил Куни.
– «Добрый правитель»? – перевела Джиа с классического ано.
Она задумалась. Имя царственное и правильное, в нем содержится аллюзия на поэму Кона Фиджи:

Добрый правитель правит незаметно.

Однако она рассчитывала на нечто более определенное, что говорило бы о лукавом отце и энергичной матери. Она собралась возразить, но в последний момент вспомнила вторую строку поэмы:

Он чтит своих подданных, как собственную мать.

Джиа улыбнулась: Куни нашел наилучший способ выразить свои чувства – и сказала:
– Превосходный выбор! С этого момента Тото-тика будут называть «принц Тиму».
– Может, нам следует дать имя и нашей дочери? – с улыбкой предложил Куни. – Она хоть еще и маленькая, но, мне кажется, девочка весьма разумная и даже умнее брата. Как, к примеру, Тэра, Прогоняющая Скорбь? И хотя мы знаем, что ее жизнь, как и наша, может быть полной радости и горя, подъемов и падений, возможно, ей удастся прогнать скорбь и заставить всех смеяться, как всегда пытались делать ее родители.
– Конечно, – согласилась Джиа. – «Принцесса Тэра» – это здорово, так тому и быть.
И в ее сердце воцарились радость и спокойствие.

Мата вернулся на Большой остров и узнал, что его королевство на грани распада. Пума Йему сделал невозможной безопасную доставку зерна в любую точку Кокру. Куни обосновался в Дзуди, и поползли слухи, что он готов в любой момент атаковать Сарузу. Истории о победах маршала Мадзоти пугали людей Маты, которые верили, что она способна вызывать солдат с небес.
Мата не впал в отчаяние, а, наоборот, воспринял новости с радостью. С тех самых пор, как империя прекратила свое существование, жизнь стала скучной, потеряла вкус. Мокри был достойным противником, но не умел мыслить большими категориями, а Куни Гару оказался врагом, который требует к себе самого пристального внимания.
Чем безнадежнее становилась ситуация, тем спокойнее себя чувствовал Мата, не сомневаясь, что победит Куни, как побеждал всех своих врагов: при помощи силы и чести, – и для этой цели призвал пять тысяч лучших всадников и реквизировал пятнадцать тысяч лошадей.

Отправившись на север, чтобы разобраться с Римой, большую часть армии Дасу маршал Мадзоти оставила в Дзуди. Пятьдесят тысяч солдат и десятки тысяч лошадей – слишком много для города и лагеря, разбитого на равнинах Порин. Ее армия была даже больше, чем объединенные силы Танно Намена и Киндо Мараны на Волчьей Лапе. Кого Йелу, как всегда педантичный и внимательный, обеспечивал бесперебойную доставку продовольствия.
В полдень разведывательные воздушные корабли возвратились в Дзуди с известием, что Мата Цзинду с пятью тысячами воинов скачет в сторону Дзуди и скоро будет у ворот города, в то время как большая часть армии гегемона, возвращавшегося с Волчьей Лапы, все еще высаживалась в Нокиде, на северном побережье полуострова Итанти. Мата и пять тысяч солдат скакали без остановки три дня и в результате потеряли многих лошадей.
Солдаты Куни выстроились ровными рядами перед воротами Дзуди, и, наблюдая за ними с городских стен, он отметил, что их не пугает перспектива сражения с легендарным гегемоном.
Пехота выстроилась в фаланги, первые ряды которых заняли копейщики, – именно они должны были выбить всадников из седел. За ними встали лучники, приготовившись направить свои стрелы во врага еще до того, как он сможет приблизиться. А фланги прикрывала кавалерия, готовая обойти войско Маты Цзинду, отрезав ему таким образом путь к отступлению.
Армия Куни превосходила численностью войско Маты в десять раз.
– Ты выступишь перед солдатами? – спросил Тан Каруконо.
Куни покачал головой и отвернулся от аккуратных рядов солдат, стоявших перед стенами.
– Тебя что-то тревожит, господин Гару? Ты считаешь, что мы недостаточно хорошо подготовились?
Куни промолчал, и, чуть поколебавшись, Каруконо заметил:
– Однако выглядишь ты… прошу меня простить, печальным.
– Я думаю о другом времени, – проговорил наконец Куни. – Возможно, оно было лучше нынешнего.
И больше он ничего не стал говорить, потому что знал: сегодня могучий гегемон падет.

И вот появились клубы дыма, и послышался грохот тысяч копыт – армия гегемона приближалась. Пять тысяч всадников, верных кодексу Маты Цзинду, не отклонились от своего курса и направились прямо в центр оборонительных порядков армии Куни Гару, где находились основные силы пехоты.
Лучники выпустили первые стрелы, копейщики начали метать дротики, как только всадники оказались на расстоянии выстрела, и небо потемнело от множества стрел, на несколько мгновений закрывших солнце. Многие из них попадали в цель, и кто-то из всадников рухнул на землю, где и остался лежать, но другие под градом пробивавших доспехи стрел продолжали скакать вперед, быстро приближаясь к первым рядам пехоты. Земля дрожала.
Закованные в доспехи всадники, опустив забрала шлемов, бросились в атаку молча: никто не издал боевого клича – упрямо понеслись вперед, не обращая внимания на смертельный лес длинных копий, выставленных пехотинцами. Древки копий были надежно уперты в землю, наконечники наклонены вперед, готовые проткнуть насквозь лошадей и всадников.
Точно волна, разбивающаяся о затянутое туманом каменистое побережье Фасы, всадники Цзинду ударили по фалангам Гару. Воздух наполнился предсмертным ржанием лошадей, когда в грудь им вонзались неумолимые копья.
Всадники падали на землю, однако следующая волна наступающей кавалерии продолжала мчаться вперед, усиливая давление. Они перепрыгивали через погибших или направляли лошадей прямо по их телам, чтобы смести стену из копий. Центральная часть оборонительных порядков армии Куни Гару медленно отступала, копейщики бросали длинные копья и обнажали короткие мечи, чтобы вместе с пехотой вступить в рукопашную схватку с врагом.
Между тем пехота Куни Гару начала с флангов окружать всадников Маты Цзинду – так мягкое тесто обволакивает начинку, – а кавалерия обошла сзади и замкнула кольцо, лишив пути к отступлению.
Гегемон столкнулся с армией, которая превосходила численностью его отряд в десять раз, так что доблесть и отвага спасти его уже не могли. Даже если бы каждый его солдат превратился в берсеркера и сражался за троих, они все равно все полегли бы на этом поле брани. Солдаты Куни радостно кричали, предвкушая близкую победу, но те, кто находился вплотную к окруженным всадникам Кокру, поняли: что-то пошло не так. Всадники не пытались сопротивляться: один удар – и всадник падал с лошади, даже не подняв меча, в то время как десятки клинков вонзались в его тело.
Заметив, что на клинках не остается крови, они очень скоро поняли, в чем причина: вовсе не с солдатами Кокру они сражались, а с куклами, сделанными из соломы, – и смешали ряды.
И в этот момент огромная тень заслонила солнце. Подняв головы, все увидели эскадру из пятидесяти воздушных кораблей с цветами Кокру. Корабли зависли над Дзуди, и оттуда начали выскакивать солдаты, над каждым из которых поднимался большой шелковый шар.
Двумя часами ранее 
Для Маты мир превратился в смутную смесь света и звука. Он скакал без передышки два дня и две ночи по равнинам Кокру, но не чувствовал усталости. Все вокруг лишь отвлекало, а ему требовалось видеть узкую дорогу перед собой, чувствовать, как вздымается под ним плоть Рефироа, и двигаться в гармонии со своим могучим скакуном. Он твердил себе, что доберется до Дзуди и одержит победу или погибнет в сражении. Остальное не имело значения. Его жизнь была предельно проста.
Заметив вдруг впереди препятствие, Мата натянул поводья и впервые за два дня придержал своего огромного черного скакуна. Один из круживших в воздухе воздушных кораблей приземлился на дорогу, и появившийся через мгновение Торулу Перинг объяснил:
– Без доступа к горе Киджи мы не имеем возможности пополнить запасы подъемного газа, поэтому долго держать в воздухе флот не сможем, или придется пожертвовать частью кораблей, чтобы остальные могли продолжить полет.
Мата кивнул:
– Сегодня я намерен одержать в Дзуди победу.
– Соотношение сил не в вашу пользу, но есть способ их уравнять.
Мата выслушал план, предложенный советником, и рассмеялся: ему понравилась и дерзость замысла, и простота. В отличие от грязных трюков Куни план Перинга показался ему честным, мужественным и доблестным, способным принести славу солдатам Кокру.

Мата спрыгнул с воздушного корабля, пролетел сотни футов за несколько секунд и за это короткое время успел подумать, что сейчас он подобен орлу, мчащемуся в сторону беспомощной жертвы.
Когда у него за спиной взвился и с громким хлопком раскрылся изобретенный Перингом шар, тело Маты дернулось и спуск замедлился.
«Теперь я стал мингеном».
Он посмотрел вверх, на ярко-белый круг шелка, наполненный воздухом, потом опустил глаза и увидел крошечные домики Дзуди, ровные улицы и людей, с недоумением глядевших в небо.
Мата рассмеялся. Пока защитников Дзуди отвлекают соломенные чучела, он принесет в город смерть с воздуха, как уже сделал однажды. Впрочем, с тех пор прошло много времени – и тогда они с Куни воевали на одной стороне.
Лошади, улицы и лица становились ближе, и Мата обнажил На-ароэнну, почувствовав, как жажда битвы закипела в крови. Из груди его вырвался боевой клич – явное свидетельство, что на сей раз никаких сомнений не будет.

Внезапная атака Маты Цзинду с воздуха увенчалась полным успехом. Солдаты Кокру быстро расправились с небольшими гарнизонами внутри города и захватили стены. Ворота оставались закрытыми, поэтому пятидесятитысячная армия беспомощно топталась снаружи, пока воины Маты поджигали город и искали Куни, и лишь нескольким дюжинам удалось проникнуть в Дзуди, воспользовавшись боевыми змеями. Среди них были Мюн Сакри и Тан Каруконо, которые не могли оставить своего господина. С тем же успехом можно было бы тушить пожар при помощи чашек с водой, и вскоре армия Дасу прекратила сопротивление.
Капитан Доса, Мюн Сакри, Рин Кода и Тан Каруконо принесли в дом мэра, где находился Куни с семьей, плохие новости.
– Сир, Дзуди захвачен врагом! Люди Маты очень скоро будут здесь. У нас есть один воздушный корабль, который на всякий случай оставила маршал Мадзоти. Он готов взлететь прямо со двора. Вы должны немедленно подняться на борт.
– Я буду защищать улицы столько, сколько смогу, – пообещал Доса и отправился к своим солдатам.
Куни хотел забрать всех, однако корабль был небольшим и слуг пришлось оставить. На борт вместе с ним поднялись лишь отец Джиа, дети, Рисана, Сото, Ото, Мюн, Рин и Тан, но и с таким грузом корабль не мог взлететь.
– Нас слишком много, – сказал Мюн.
– Мата все это время не трогал меня – думаю, ничего не изменится и теперь. Но если уж мне суждено умереть, пусть это случится дома. – С этими словами Фэсо Гару сошел на землю, несмотря на протесты Куни.
– Наверное, мы забыли проверить уровень подъемного газа, – предположил Тан, в то время как с улицы уже доносился звон мечей и крики.
Тогда с корабля сошли Рин и Мюн, а когда не помогло и это, на землю ступила Сото, заверив остальных:
– Мата не причинит мне вреда. Не беспокойтесь.
Джиа и Ото обменялись взглядами, улыбнувшись, юноша молча спрыгнул на землю. Джиа закрыла глаза, сердце отчаянно колотилось в груди.
Они оба знали, что такой день обязательно наступит. Да, сердце способно любить многих, но в этом мире женщине приходится делать выбор, которого мужчина мог избежать. Не в силах сдержать слезы, Джиа отвернулась.
Корабль слегка приподнялся, но снова опустился на землю, и женщины, переглянувшись, поняли, что пришел их черед. Рисана повернулась к Куни, поцеловала и попыталась подойти к борту корабля, однако огромный живот ей помешал.
– Нет-нет, – возразила Джиа. – Ты отправишься вместе с Куни и детьми, а я останусь. Мне уже приходилось иметь дело с Матой, так что все будет в порядке.
Лицо Куни исказилось от тревоги и боли.
– Нет, это неправильно: вы обе должны остаться на борту. Выйду я и сам поговорю с Матой.
Все возмущенно начали протестовать, но голос Мюна прозвучал громче других:
– Господин Гару, вы должны улететь, чтобы спасти нас или отомстить, иначе во всем этом не будет никакого смысла.
Посмотрев на Джиа, потом на Рисану, Куни неожиданно присел на корточки рядом с детьми:
– Тиму и Тэра, вы ведь храбрые, правда?
Он назвал детей их взрослыми именами, что делал крайне редко, и это сразу насторожило присутствующих. Когда же он подхватил детей на руки и понес к сходням воздушного корабля, все поняли, что задумал их повелитель.
– Ты сошел с ума! – закричала Джиа. – Как тебе такое в голову-то могло прийти?
– Мата не причинит вреда детям, – возразил Куни. – А вот тебя оставить снова я не могу: второй такой, как ты, больше нет. Детей же мы сможем родить и других.
– Джиа права: это безумие. – Рин Кода встал у сходней и подтолкнул детей обратно.
Куни повернулся к Сото и указал взглядом на детей, но она молча с каменным лицом стояла и не двигалась с места.
– Достаточно глупостей! – твердо сказала Джиа и, хладнокровно отпихнув Куни от сходней, поцеловала детей и повернулась к Рисане: – Младшая сестра, пожалуйста, позаботься о них.
Когда Джиа решительно спустилась на землю, Тиму и Тэра закричали, и Рисане пришлось их удерживать, пока Куни, по лицу которого тоже текли слезы, закрывал дверцу воздушного корабля.
Теперь, всего с четырьмя пассажирами на борту, корабль медленно поднялся в небо. Рин Кода предусмотрительно затянул корпус черной тканью, чтобы преследователи не заметили его на фоне темного неба. Корабль быстро набирал высоту, пока не превратился в едва заметную точку на фоне звезд, а потом повернул на север, в сторону безопасных просторов Гэфики.
На секунду Джиа пожалела о своем решении выглядеть такой уверенной и способной о себе позаботиться, что Куни ей поверил.
Они стояли чуть в стороне от остальных, и Сото, со значением посмотрев на нее, тихо сказала:
– Вы с Куни устроили замечательное представление.
Джиа едва не задохнулась от возмущения:
– Не понимаю, о чем ты.
Сото закатила глаза:
– Куни продемонстрировал свою любовь к вам обеим, заявив о своей готовности расстаться с детьми, чтобы сохранить тебя. Таким образом он пытался заработать твое уважение, потому что лишь немногие мужья готовы предпочесть жен наследникам. К тому же это будет замечательная история для народов Дара.
Джиа печально улыбнулась:
– Куни всегда был умным.
– Но не таким, как ты. Оставшись здесь, со мной, и отправив детей вместе с Рисаной, ты сделала так, что теперь оба у тебя в долгу. Она будет считать, что ты спасла ей жизнь, а Куни обречен на вечное чувство вины за твою жертву. Ты обеспечила себе отличный фундамент для будущих дворцовых интриг. Настанет день – и твои вложения вернутся к тебе стократно.
– Тебя послушать, так мы оба вели себя как холодные расчетливые особи, а не любящие люди, – обиделась Джиа.
Сото рассмеялась, да так заразительно, что и сама Джиа через некоторое время присоединилась к ней. Ведь действительно она не знала, почему поступила именно так, хотя и понимала, что в ее поступке присутствовала корысть: желание получить преимущество в борьбе с Рисаной за политическое влияние. Порой очень трудно отличить маску от истинного «я» – не говоря уже о том, что истинное «я» есть лишь серия масок.
«Любовь – сложная штука», – признала Джиа.
– Мне жаль дурочку Рисану, – заметила между тем Сото. – Она не знает, с кем связалась.
Их короткое веселье прервали крики и звон мечей, доносившиеся с улицы. Ворота дома мэра распахнулись, и в проем упало окровавленное тело капитана Досы, пронзенное несколькими стрелами.
Мата захватил город.

Глава 47
Противостояние у реки Лиру

Диму и Димуши, девятый месяц четвертого года Принципата 
Удивительная победа Маты Цзинду в Дзуди вскоре стала легендой во всем Дара.
«Каждый его солдат сражался, будто обладал силой двух дюжин, поэтому гегемону и удалось одержать победу над десятикратно превосходившей его численностью армией противника».
«Мата Цзинду – это олицетворение Фитовэо. Стоит ему взмахнуть рукой, как воины падают прямо с неба и тут же вступают за него в бой».
«Возможно, Куни Гару и удалось крубена укротить, зато Мата Цзинду ест жаркое из крубена на обед».
Каких только слухов не ходило…

После того как благополучно добрался до Димуши, Куни сразу же призвал маршала Мадзоти на совет по поводу дальнейших действий.
– Для начала мне необходимо воссоздать армию – ты ведь все потерял.
Куни Гару поморщился, но маршал Мадзоти никогда не пыталась подсластить пилюлю.
– Полагаю, многие солдаты сумели сбежать из-под стен Дзуди и добраться до Гэфики, но и дезертиров наверняка немало. Потребуется некоторое время, чтобы восстановить моральный дух воинов после перенесенного унижения. К тому же госпожа Джиа в плену. «Благородные разбойники» маркиза Йему продолжают отравлять жизнь гегемону в Кокру, так что он не может атаковать Гэфику, пока не обеспечит безопасность своих линий снабжения.
– А каково положение в других королевствах Тиро?
– Многие склоняются на сторону Маты, однако герцог Тэка Кимо, по-прежнему тебе верный, сумел покорить Арулуги, и теперь его судьба зависит от наших успехов. Он попросил разрешения атаковать остров Полумесяца и Экофи, что будет не слишком сложно, так как их население невелико.
– Пусть поступает так, как считает нужным.
– А тебя не тревожит, что он слишком усилит свое влияние и объявит о независимости, как Мокри на Волчьей Лапе?
– Слабость Маты состоит в том, что он не верит людям. В результате все соратники рано или поздно его предают. Я не собираюсь повторять эти ошибки.
Мадзоти задумчиво кивнула.

Кокру и Дасу вновь противостояли друг другу, расположившись на разных берегах реки Лиру.
Мата привел с собой в Диму пленников, захваченных в Дзуди, и в обмен на Ми и Солофи Мата согласился выдать Мюна Сакри, Рина Коду и Тана Каруконо, однако семью Куни оставил у себя, несмотря на все его просьбы отпустить.
Решив в полной мере использовать психологическое преимущество, Мата на большой лодке-плоскодонке – с низкой осадкой и не представлявшей никакой опасности – выплыл на середину реки и предложил Куни провести переговоры.
Куни приплыл на такой же лодке. Оба сели в позе мипа рари – каждый на своей лодке, – глядя друг на друга через узкую полоску разделявшей их воды.
– Брат, – выплюнул, как ругательство, Мата, – я рассчитывал увидеть тебя в Дзуди, но ты постыдился предстать передо мной.
– Брат, – вздохнул Куни, – мне бы хотелось остаться друзьями. Мы могли бы избежать кровопролития, если бы ты не был полон ненависти и ярости за то, что я первым добрался до Пана, и вместе восстановить Дара из руин империи.
Оба некоторое время молча размышляли, потом Мата заметил:
– Однако дальнейшее развитие событий показало, что я был прав: теперь ты выступил против меня.
Куни покачал головой:
– Я сражаюсь не с тобой, а с той идеей, которую ты олицетворяешь. Да, я намерен претворить в жизнь мечту императора Мапидэрэ, но на этот раз правильно. Ты хочешь, чтобы мир оставался разделенным на королевства, которые постоянно воевали бы друг с другом и приносили никчемную военную славу аристократии, а я хочу покончить с кровопролитием и дать возможность простым людям мирно жить и трудиться. Мата, не стой на моем пути: отрекись от престола и передай мне печать управления миром.
– Ты так же тщеславен, как я, однако прячешь свои желания за красивой ложью. Если ты действительно веришь в то, о чем говоришь, почему бы нам не устранить наши разногласия с помощью поединка? Ни один человек не погибнет из-за наших распрей: только ты и я, с мечами в руках! И тот, кто одержит победу, станет властелином мира и переделает его по своему желанию.
Куни рассмеялся:
– Ты слишком хорошо меня знаешь: я никогда на это не соглашусь, поскольку не в силах противостоять тебе в поединке, – но войны не выигрываются одной лишь силой.
Мата подал знак своим людям, и тотчас из трюма лодки принесли большую разделочную доску, а следом за ней – огромный котел, в котором поместилась бы целая акула.
Куни с недоумением смотрел на эти приготовления, но, когда на палубе развели костер и поставили на него котел с водой, сердце его сжалось.
Через некоторое время на палубу принесли кухонный тесак, больше похожий на гигантский топор: поднять его можно было только двумя руками, – и Куни, не в силах на это смотреть, вскочил, собираясь просить Мату остановиться, но слова у него застряли в горле от увиденного.
Люди Маты тащили на палубу связанного, как свинья, обнаженного мужчину. Куни узнал отца: рот ему заткнули кляпом, в глазах застыл панический страх.
Фэсо положили на разделочную доску, мясник взял обеими руками тяжеленный тесак и поднял над головой пленника, как палач в ожидании приказа.
– Куни, сдавайся, иначе я сварю твоего отца у тебя на глазах и съем.
Кровь прилила к голове Куни, он едва не потерял сознание, однако в следующее мгновение вцепился в поручень лодки, лицо его окаменело. Он не знал, способен ли Мата выполнить свою угрозу, но вдруг вспомнил, как увлекался азартными играми, когда болтался на улицах города, только сейчас на карту было поставлено много, много большее…
– Если сдашься, я позволю тебе остаться на Дасу и Руи, а все твои люди будут помилованы, несмотря на предательство.
«Ложь! Больше всего на свете Мата ненавидит предательство, поэтому никогда не простит ни меня, ни моих людей. Если соглашусь сдаться, мы все умрем».
Куни сел, расслабил ноги, приняв позу такридо, и рассмеялся:
– Давай, Мата. Свари его. Свари нашего отца.
Цзинду прищурился:
– Что?
– Когда-то ты называл меня братом, так что мой отец является и твоим отцом. Если ты хочешь сварить сегодня нашего отца, я не стану мешать. Только оставь кусочек и для меня: с удовольствием попробую столь необычное блюдо.
– Что ты за сын?
Куни полностью сосредоточил свое внимание на мышцах лица, языка и горла. «Играй!»
– Неужели ты думаешь, что в борьбе за великую цель меня остановит смерть одного человека? Я захватил Руи, когда Джиа находилась в твоих руках; я был готов оставить своих детей в Дзуди, так что не стоит меня недооценивать: я не менее безжалостен, чем ты, по моему приказу убили очень многих. А теперь поспеши, и покончим с этим. Убей его.
Взгляд Маты был печальным: эта экзекуция устраивалась как испытание, и реакция Куни подтвердила, что не доверял он этому человеку вполне обоснованно. Куни Гару оказался абсолютно холодным и расчетливым, начисто лишенным морали.
«Как мог он поверить, что я способен убить и съесть его отца? Он всех судит по себе, что ли?»
Мата уже не сомневался, что Куни способен перейти любые границы: тщеславие окончательно его поглотило. Подумать только, а он называл Куни Гару братом!
«Невозможно заглянуть в человеческое сердце».
Последние надежды Маты исчезли, а Куни наклонился вперед, нетерпеливо глядя ему в глаза, и повторил:
– Ну давай, свари его! Свари поскорее, чтобы у меня хватило сил и злости однажды отправить в котел тебя.
Мата покачал головой, в твердой уверенности продемонстрировать сегодня свое моральное превосходство над Куни и посрамить его отсутствием сыновней благодарности – пусть все знают, что у Куни Гару совсем не осталось стыда. Впрочем, у него с самого начала отсутствовало такое понятие, как честь.
Мата приказал погасить костер и унести Фэсо Гару.
– Рано или поздно люди показывают свое истинное лицо. Ты бессердечный, Куни, и народ Дара увидит тебя без маски.
Лодка развернулась и медленно направилась в Диму, а Куни, дождавшись, когда она скроется из виду, без сил повалился на палубу. Его одежда насквозь пропиталась потом, а ощущение было, что у него вырвали сердце.

Хоть Куни и удалось обмануть Мату, из этого еще не следовало, что подобный прием не сработает с другими. Рин Кода тут же предложил использовать идею Маты:
– Несколько королевств Тиро заключили с тобой союз, и будет неплохо заручиться гарантиями. Кроме того, если у нас окажутся принцы и принцессы, мы получим дополнительные способы сбора разведывательных сведений.
– О Рин, – с горькой улыбкой на лице ответил Куни, – теперь я начинаю сомневаться, стоило ли делать тебя главой моей шпионской сети. Ты слишком долго имел дело с людьми, способными на самые жуткие вещи.
– Главное – добраться до цели, и не важно, какой будет дорога, светлой или темной, – ответил Рин.
Куни разослал гонцов своим союзникам с посланием, в котором говорилось, что он обеспокоен безопасностью их семей, поэтому предлагает им перебраться в Димуши, под защиту армии Дасу.
«А когда ваши семьи окажутся в безопасности, вы сможете продолжать сражаться с гегемоном, ничего не опасаясь».
Короли Тиро с большой неохотой отправили заложников к Куни.
Третий месяц пятого года Принципата 
На берегах Лиру установилось неофициальное перемирие. Живущие вдоль реки люди пытались продолжать свое существование в условиях, когда война могла возобновиться в любой момент. Торговые корабли и рыбачьи лодки осторожно плавали вверх-вниз по течению. Зоны контроля и безопасного прохода для гражданских судов приходилось регулярно уточнять. Время от времени Куни и Мата посылали своих представителей, чтобы обсудить эти вопросы.
Однажды в гавань Димуши прибыл очередной посланец, где его приветствовал Луан Цзиа.
– Добро пожаловать! Вы привезли нам сообщение от господина Перинга? Как он поживает?
Посланец, которого звали Луинг, смутился:
– Послание от господина Перинга?
– Ну да, конечно. – Луан Цзиа посмотрел на него и заговорщически подмигнул, бросив небрежный взгляд на двух стражников, которые его сопровождали. – Здесь слишком много ушей. Могу я узнать, как здоровье гегемона?
Луинг несколько раз мысленно повторил слова Луана и подумал: «Что он имел в виду, когда упомянул Перинга? И почему так рад меня видеть?»
Луан привел Луинга в лучшую таверну Димуши, где заказал роскошный ужин из тридцати блюд. Ели они палочками из слоновой кости, инкрустированной золотом. Служанка принесла курящиеся благовония, и зал наполнился ароматным дымом.
– На Дасу теперь модно так есть, с дымком, – объяснил Луан. – Он очищает небо и позволяет в полной мере оценить вкус приправ.
Трапеза продолжалась несколько часов. У Луинга кружилась голова, его начало клонить в сон, а через некоторое время и охранники уже едва держались на ногах.
– Они слишком много выпили, – рассмеялся Луан и, позвав слуг, приказал отвести охранников наверх, чтобы отдохнули в отдельной спальне.
– Теперь, когда мы остались вдвоем, ты можешь спокойно передать мне послание господина Перинга, – сказал Луан Цзиа.
– Но у меня нет никакого послания, – недоуменно ответил Луинг. – Я здесь по приказу гегемона, чтобы обсудить права на рыбную ловлю выше по течению от Кидимы.
– Значит, тебя не посылал Торулу Перинг? – изумился Луан.
– Нет.
Луан вздохнул, покачал головой и, закатив глаза, заставил себя улыбнуться:
– Я и сам не понимаю, о чем говорю: наверное, слишком много выпил. Забудь. Должно быть, дело в травяном настое, который я пил для облегчения болей в желудке, – вот все и перепутал. Пожалуйста, извини… мне нужно… выйти.
И Луан поспешно покинул обеденный зал.
И хотя благовонный дым продолжал принимать фантастические, меняющиеся формы: пульсирующие кольца, растущие купола, прозрачные летающие пузыри, – воздух в комнате казался прозрачным, и Луинг почувствовал, что в голове у него прояснилось. Он принялся размышлять о событиях сегодняшнего дня и пришел к смелому заключению, подобному чудовищу, вдруг появившемуся из тумана, однако ему требовались дополнительные доказательства.
Слуги показали Луингу его комнату на постоялом дворе, и он спросил, когда сможет поговорить с представителями короля Куни относительно вопроса, который прибыл обсудить, но ему ответили, что ничего об этом не знают.
На следующий день к Луингу пришел мелкий чиновник по имени Дако Нир. Вел он себя холодно и грубо, и переговоры закончились полной неудачей. Когда настало время ужина, Дако протянул Луингу несколько медных монет и предложил купить еду у уличного торговца.
– Не думаю, что нам удастся договориться до чего-то еще, не так ли? К тому же я буду сегодня занят до конца дня, так что не смогу проводить вас до пирса. Надеюсь, ваше путешествие обратно будет безопасным.

Луан Цзиа, госпожа Рисана и самозваный Дако Нир наблюдали из окна склада за маленькой лодкой посла гегемона, которая отплыла от причала.
– Ваше искусство поразительно, – сказал Луан Рисане. – Вчера он увидел именно то, что мы хотели ему показать.
Рисана поклонилась:
– Вы очень добры. Это обычный дешевый трюк. – Она повернулась к Рину Коде и улыбнулась. – Но ты сегодня был на высоте. Какое холодное выражение лица! Я могла бы поклясться, что слышу, как позвякивают льдинки в его чашке с чаем.
– У меня хорошая практика. Когда я нацепляю на лицо такое выражение, мне платят больше – как за возможность поговорить с королем.
Луан покачал головой, и все трое рассмеялись.

Луинг был несколько обескуражен таким обращением. Вчера Луан, ближайший советник Куни Гару, вел себя с ним, точно с почетным гостем, потому что считал посланцем Торулу Перинга, а сегодня этот чиновник говорил холодно и неприветливо, и произошло это после того, как люди Куни убедились, что он представляет гегемона, а не Торулу Перинга. Факты говорили сами за себя.

– Гегемон, неужели вы не понимаете, что это еще один трюк Куни Гару?
Мата холодно посмотрел на дрожащего Торулу Перинга, в очередной раз убеждаясь, что доверия он не достоин.
Этот человек не воин, а советник, и его, естественно, тянуло к Куни Гару, который привык постоянно обманывать. Торулу Перинг не мог оценить благородство и отвагу, доступные только тем, кто сам сражался на поле брани. И хотя Перинг иногда предлагал хорошие идеи, в целом был слишком назойлив и зачастую просто мешал. Гегемон вполне допускал, что Торулу Перинг тайно объединился с Куни Гару, а теперь готовит заговор против своего повелителя.
– Луан Цзиа ждал от тебя сообщения. Ты собирался передать ему план расположения моих войск перед сражением? Или предлагал подкупить офицеров? А может, хотел преподнести мою голову Куни на блюде?
Торулу Перинг дрожал, но вовсе не от страха – от гнева. Все эти годы он верно служил Мате Цзинду, пытался сделать его сражения более осмысленными и разгадать коварные трюки Куни Гару, однако гегемон поддался на примитивный обман, который сумел бы разглядеть даже пятилетний ребенок.
– Если вы мне не доверяете, – ответил Перинг, – то примите мою отставку. Я вернусь домой, в свое родовое поместье возле Сарузы, и буду сажать ямс, как прежде. Служить тому, кто не способен отличить друга от врага, мне не пристало.
– Я принимаю твою отставку. Возвращайся домой, старик.

Торулу шагал по дороге, кипел от печали и гнева, понимая, что потерпел поражение, но в голове у него царил хаос, а сердце наполняло смятение. Ему не удалось научить Мату Цзинду ценить пользу стратегии, не сумел он и объяснить ему, как опасен Куни Гару, превосходный манипулятор, не смог стать достойным советником и за свою верную службу получил лишь насмешливое «старик».
Впрочем, Торулу и в самом деле был уже немолод, да и не привык к далеким одиноким прогулкам пешком, так как обычно путешествовал в удобном экипаже в сопровождении помощников. У бывшего советника болел живот, от жары кружилась голова, но его переполнял такой гнев, что он упрямо не желал останавливаться, чтобы отдохнуть и выпить воды, и продолжал шагать по дороге.
Вдруг раздались крики:
– Спасайтесь, бегите! Там разбойники.
Мимо пробежали мужчины и женщины, но Торулу их даже не услышал, пытаясь понять, что сделал не так.
«Глупец Мата, я ведь мог привести тебя к победе!»
«Всадники ветра» неслись прямо на него, и один из них небрежно, словно нехотя, взмахнул клинком. Перинг мгновенно перестал себя жалеть, перестал думать, перестал дышать: голова его покатилась по дороге.

Луан и Куни подняли кубки, чтобы поздравить друг друга, – их замысел удался.
– Теперь у Маты не осталось надежных советников.
Куни выпил, охваченный сожалением: Торулу Перинг был одаренным стратегом, который в критический момент спас восстание, и заслужил большего. Вспоминая реки крови, которые приходилось проливать ради достижения победы, он спрашивал себя, всегда ли цель оправдывает средства, и очень хотел бы услышать от богов ясный ответ на свой вопрос.
– Таких ответов не существует, – сказал Луан Цзиа.
Куни осознал, что, застыв с кубком в руке, говорит сам с собой, невесело рассмеялся и осушил кубок.
– Знать будущее – значит не иметь выбора и верить словам, написанным на бумаге кем-то другим, – продолжил Луан. – Нам ничего не остается, кроме как делать то, что считаем нужным, в надежде, что получится.
– Я знаю, – вздохнул Куни. – Все думают, что я вижу, куда идти, но, как и они, я бреду в темноте.
– Быть может, то же самое происходит и с богами.

Глава 48
Гамбит маршала

Рима и Фаса, третий месяц пятого года Принципата 
Теперь, когда войска Кокру и Дасу стояли на разных берегах Лиру, Луан Цзиа и Гин Мадзоти предложили Куни Гару план, который должен был изменить соотношение сил.
На севере Фаса и воссоединенная Рима – все считали, что Рима следует за Фасой, – несколько раз переходили с одной стороны на другую, что позволяло им избежать вторжения обеих армий. Недавно оба королевства заявили о союзе с Матой – ведь в последнее время Куни Гару не мог похвастаться военными успехами – и могли бы стать примером для других королевств.
Взяв с собой отряд из пяти тысяч человек, маршал Мадзоти покинула Димуши и отправилась на побережье залива Затин, к Риме, где попрощалась с Луаном Цзиа, который изменил внешность и один поплыл на маленькой рыбачьей лодке в Боаму, столицу Фасы.

На территории окруженной лесами Римы Мата Цзинду создал шесть новых королевств Тиро. После года войны большинство исчезло, а их земли оказались в руках Дзато Рути, одного из наставников короля Джидзу, когда тот только появился в своем дворце в На-Тионе. Позднее он увековечил имя Джидзу, пожертвовавшего собой ради спасения На-Тиона от солдат армии Намена, в хвалебной речи, которую знал наизусть каждый ребенок Римы.
Возвышение Дзато Рути стало результатом стечения ряда обстоятельств, и едва ли нечто подобное могло повториться в будущем. Это был ученый до мозга костей, из тех, что предпочитает изящные ряды книг любым соблазнам реального мира.
В детстве Дзато, вместо того чтобы играть с другими детьми, запоминал афоризмы древнего автора эпиграмм на ано, Ра Оджи, а когда стал юношей, не болтался с друзьями по питейным заведениям, а оставался дома и читал комментарии к труду об идеальном обществе древнего философа ано Кона Фиджи. Он пренебрег экзаменами для поступления на государственную службу, потому что она противоречила чистому созерцанию идей, отказался от выгодного поста и отправился в древние леса Римы, чтобы отдаться любимым занятиям в полном одиночестве, в крошечной хижине, которую построил сам. К тому времени, когда ему исполнилось тридцать, Дзато стал одним из лучших знатоков древней философии на всех островах Дара, соперником Тана Феюджи и Люго Крупо, хотя никогда не учился в знаменитых академиях Хаана.
Танно Намен пощадил Дзато, когда пал На-Тион, после чего ученый отправился в путешествие по столицам новых королевств Тиро, которые создал Мата Цзинду в столь любимой Дзато Риме, и в каждой Дзато находил учеников.
По мере того как войны уничтожали одно королевство Тиро за другим, победители всякий раз находили Дзато, чтобы тот «благословил» новый порядок, объявив, что он соответствует моральным принципам Кона Фиджи. На каком-то уровне Дзато Рути понимал, что его используют как инструмент пропаганды, но ценил внимание сильных мира сего, и ему нравилось, когда с ним обращались так, словно его мнение имело значение.
Последние два королевства, оставшиеся в Риме, начали воевать, что было неизбежно, и это понимали все. Ни одна сторона не хотела уступить, и сражения шли по всей Риме, а простые люди страдали.
Затем король Шилуэ из Фасы, как он часто поступал прежде, решил вмешаться в дела Римы и послал свои войска в На-Тион, что усилило царящий в стране хаос.
Когда население На-Тиона пережило еще одно вторжение, разгневанные жители вышли на улицы. Студенты академии На-Тиона потребовали, чтобы Шилуэ вместе со своей армией отправился восвояси, а два короля Римы прекратили войну и народ наконец смог бы жить в мире.
Потерявшие из-за войны доходы фермеры, которым стало не до работы на земле, и ремесленники, лишившиеся заказчиков, присоединились к студентам. Толпы возмущенных людей заполнили улицы На-Тиона, пока Шилуэ вел переговоры с двумя королями Римы.
Студенты пронесли Дзато Рути на своих плечах и объявили своим лидером.
– Учитель! Учитель! Вы всегда хотели построить государство в соответствии с принципами Кона Фиджи. Теперь у нас появился такой шанс!
И прежде чем Дзато успел что-то понять, они начали скандировать свои требования возле дворца, и очень скоро он оказался на импровизированном помосте, откуда и обратился с речью к тысячам разгневанных людей.
Дзато повторил свои прежние постулаты относительно обязательств, которые берет на себя правитель: о значении сдержанности, уважения, справедливости и праве на пищу; о необходимости гармоничных отношений между всеми людьми в государстве; о несправедливости любого военного вмешательства извне.
Он не сказал ничего нового, да и оратором Дзато был самым обычным, но толпа взревела и принялась хлопать, и ему вдруг показалось, что он воспарил на ликующих голосах, возвысился благодаря силе их воли. Теперь его речь стала пламенной. Он призвал народ уничтожить дворец, чтобы возвестить о создании новой, гармоничной Римы.
И сам король, и послы трепетали во дворце, но Шилуэ тут же увидел выход из создавшегося положения: заставил королей Римы не только заключить мир, но и отказаться от трона в пользу Дзато Рути, чтобы тот стал королем новой, объединенной Римы.
– Народ высказал свою волю, – заявил Шилуэ, – но никто не назвал вашего имени.
Шилуэ очень рассчитывал, что Дзато, всего лишь ученый, не имевший опыта управления, станет марионеткой, которой он сможет легко управлять из Боамы, поэтому сразу дал понять, что его армия готова «поддержать выбор народа Римы».
Так Дзато Рути стал королем Римы.

Маршал Мадзоти трижды предлагала королю Дзато сдаться, но всякий раз ее посланцам отказывали, хотя и передавали искренние письма.
«Любой ребенок Дара знает, что все королевства Тиро равны между собой и ни одно из них не может требовать власти над другим. Король Куни нарушил закон, установленный непогрешимым Аруано и одобренный мудрым Коном Фиджи. Вне всякого сомнения, гегемон накажет его за отсутствие моральных принципов, которые определяют отношения между королевствами.
Еще того хуже, король Куни не только сделал женщину солдатом, но и поставил руководить мужчинами. А это противоречит принципам гармоничных отношений между полами, которые так красноречиво сформулировал Кон Фиджи несколько столетий назад. Рима надеется, что король Куни в самом скором времени осознает свои ошибки и принесет извинения. Только так Дасу сможет восстановить свою честь».
Мадзоти закатила глаза. От письма Дзато несло плесенью и пылью, как от старых книг, которые давно никто не читает. Если бы его написал кто-то другой, его можно было бы рассматривать как набор язвительных оскорблений, но Гин знала: Дзато искренне верил, что «моральные принципы определяют отношения между королевствами», не понимая, что более сильные королевства относятся к более слабым, как грабитель к жертве.

По мере продвижения по заросшей лесом территории Римы войско Мадзоти не встречало никакого сопротивления. Лесникам и охотникам сказали, что солдаты Куни Гару не причиняют вреда мирным жителем, если те не выступают против них с оружием в руках, поэтому они молча стояли возле своих домов или уходили в леса по только им одним известным тропам. Армия Мадзоти продолжала двигаться на юг, и иногда солдаты и лесные жители обменивались понимающими улыбками.
От войн получали выгоду аристократы, и нужно покончить с ними поскорее, чтобы поменьше тревожить простых людей. Этот принцип король Куни поддерживал.
Армия Дасу подошла к небольшой, шириной футов пятьдесят, мелкой, но бурной реке. Мадзоти видела, что на другом берегу расположились, примерно в миле от берега, защитники Римы.
– Почему они разбили лагерь так далеко? – спросил один из ее адъютантов. – Не сказать, что в их позиции есть какие-то тактические преимущества.
Мадзоти видела далекие черные флаги Римы, развевающиеся на ветру, а в самом центре – огромное знамя с золотой каймой.
– С ними король Дзато. Это объясняет странное расположение их войска. Кон Фиджи писал в своих книгах, что нельзя атаковать противника, когда он форсирует реку, – это противоречит принципам морали. Обороняющаяся сторона должна предоставить ему время перебраться на другой берег и выстроить свою армию – только так сражение будет честным.
– Кон Фиджи писал книги о тактике ведения войны?
– Старый мошенник писал о многом, хотя и не во всем разбирался, но нам следует его поблагодарить: Дзато свято верит Фиджи, так что мы сможем безопасно перебраться на другой берег.
Пятьсот солдат Мадзоти форсировали реку и заняли оборонительные позиции на другом берегу – на тот случай, если войско Римы вдруг пойдет в атаку, – остальные солдаты взялись за руки, чтобы не унесло течением: в самом глубоком месте реки вода доходила до груди. Офицеры и солдаты опасались, что армия Римы пойдет в наступление, пока большая часть войска Дасу остается на другом берегу или в воде, то есть совершенно беззащитная, но солдаты короля Дзато, в полном соответствии со словами маршала Мадзоти, оставались на прежнем месте, наблюдая, как они перебираются через реку.
– Невероятно! – воскликнул адъютант, в то время как солдаты раскладывали на поросшем травой противоположном берегу снаряжение для просушки.
Солдаты Римы продолжали ждать.

Офицеры, окружавшие короля Дзато, были готовы рвать на себе волосы.
– Сир, надо атаковать немедленно, пока солдаты Мадзоти не закончили переправу.
– Чепуха. Мы в три раза превосходим противника в численности. К тому же она женщина. Кон Фиджи писал, что армия, защищающая правое дело, обязательно победит того, кто нарушает моральные принципы. Разве можно атаковать противника до того, как он будет к этому готов, и оставаться правыми?
– Сир, мы должны атаковать, пока вражеские солдаты не успели надеть доспехи.
– Вы хотите опорочить имя нашей армии? Что сказал бы король Джидзу, правитель с чистым сердцем, в ответ на ваши козни? Нет, надо подождать. Кроме того, посмотрите, как они выстраивают солдат! Кон Фиджи учил нас, что не следует ставить пехоту спиной к реке, иначе у нее не будет места для маневра. Мы дали им возможность нормально расположить свои силы, однако Мадзоти выбрала позицию на самом берегу. Я сомневаюсь, что она читала мудрые книги Кона Фиджи. Быть может, она вообще не умеет читать. Бедные солдаты Дасу! Какая трагическая судьба их ждет! Идти на смерть под предводительством девицы!

– Вы готовитесь повторить один из подвигов Маты Цзинду? – спросил адъютант Мадзоти, глядя на ряды солдат за своей спиной, стоявших вплотную к реке.
Отступать им было некуда: оставалось только идти вперед.
– Я всегда говорила, что надо использовать все преимущества, которые сможем найти, – спокойно ответила Гин Мадзоти. – Мата Цзинду все правильно сделал в сражении на Волчьей Лапе. Почему бы нам не повторить его маневр и не поставить своих солдат в такое положение, при котором они либо погибнут, либо одержат победу? Хорошая тактика – если только не использовать ее слишком часто.
Они ждали до тех пор, пока армия Римы не пошла в наступление.

Армия короля Дзато надеялась сбросить пятитысячное войско маршала Мадзоти в реку. Однако солдаты Дасу сражались с яростью, которой не обладала армия Дзато.
Сражение продолжалось весь день, но, когда начали сгущаться сумерки, стало очевидно, что войско маршала Мадзоти одерживает вверх. Наконец ряды армии короля Дзато смешались, и уцелевшие солдаты начали отступать в сторону леса.
Мадзоти стерла кровь с лица и поздравила своих солдат. Победа оказалась не столь впечатляющей, как у Маты Цзинду на Волчьей Лапе, но для ее армии после унизительного поражения в Дзуди имела огромное значение.

Между тем далеко на севере рыбачья лодка Луана Цзиа добралась до Боамы, столицы Фасы.
Фаса была страной скалистых побережий и суровых нагорий на севере, где находилась большая часть фермерских хозяйств, и глубоких долин с фруктовыми садами на юге. Именно в плодородной Фасе овцы славились самой густой шерстью, мясо домашнего скота было самым вкусным, яблоки – хрустящими и сладкими, и их солнечный вкус еще долго оставался во рту.
Свирепые воины Фасы были такими же жесткими, как горы. Они могли перемещаться по холмам быстрее всадников и умели использовать против врага коварное расположение горных пластов и туман, который всегда окутывал вершины. Их техника владения мечом отличалась от техники фехтовальщиков Кокру, но была не менее эффективной, потому что опиралась на непредсказуемость и быстроту ног.
В прошлом врагам редко удавалось совершать успешные набеги на Фасу. Мапидэрэ сумел покорить королевство путем убийств и заговоров, его армия потеряла много солдат, и победа была одержана только благодаря превосходству в численности войска.
Еще одно вторжение в Фасу обойдется захватчикам очень дорого.
Луан не хотел, чтобы Куни или Гин пришлось повторять этот тяжкий путь, орошая его кровью людей Дасу, поэтому он тайно прибыл в Боаму, чтобы попытаться убедить жадного и хитрого короля Шилуэ сдаться.
«Надеюсь, у меня получится».

Дворец в Боаме был построен на берегу, на утесе, нависающем над океаном. Туман плыл по внутренним дворам и переходам, из-за чего возникало ощущение, будто замок парит в облаках.
– Король Куни всегда щедр со своими последователями, – начал Луан. – Разве вы не слышали, как он сумел договориться о возвращении своих генералов Мюна Сакри и Тана Каруконо, в то время как часть его семьи осталась у гегемона? Или вы не знаете, что Тэка Кимо стал герцогом трех островов – Арулуги, Полумесяца и Экофи? Известно ли вам, что маркиз Пума Йему, совершавший набеги именем короля Куни, теперь владеет средствами, о каких могут только мечтать некоторые короли Тиро? Король Куни не жалеет наград для тех, кто сражается за него.
Шилуэ сидел напротив Луана, неспешно жевал устрицы и молча слушал. Туман заполнял зал, и в тусклом свете лицо короля оставалось непроницаемым, а светлые волосы сияли точно вуаль.
– Зато Мата Цзинду всегда относился к своим сподвижникам с подозрением и завистью. Вам известно, что гегемон лишил Пуму Йему титула и земли? Что он обвинил Ноду Ми и Солофи в утрате Гэфики, обращался с ними презрительно и насмешливо до тех пор, пока они с позором не покинули его? Разве вы не видели, с какой неохотой он расставался с печатями, символами власти и как тянул с раздачей сокровищ, добытых для него людьми с риском для собственной жизни? Мата Цзинду не тот господин, на которого можно положиться.
Шилуэ продолжал жевать и слушать, изредка сглатывая, потом наконец заговорил:
– Тэка и Пума, которые служат королю Куни, грубые скоты, готовые рисковать жизнью. А какие гарантии ты можешь дать цивилизованному человеку, не ищущему смерти?
«Похоже, он хочет получить все преимущества капитуляции, ничем при этом не рискуя», – думал Луан, продолжая говорить.

Мадзоти преследовала остатки армии короля Дзато, пока они не оказались перед другой рекой, более узкой. Король Дзато наконец получил урок: поставил войско на южном берегу, не давая Мадзоти шанса форсировать реку.
– Если мы сами не можем до него добраться, – сказала Мадзоти, – пусть он придет к нам.
Она тайно послала несколько сотен солдат в темный лес. Выше по течению они быстро срубили несколько больших деревьев и построили дамбу, чтобы остановить течение реки и создать искусственное озеро.
Когда полноводная река превратилась в узкий ручеек, солдаты Мадзоти сделали вид, что ужасно испуганы, и, побросав котелки и оружие, бросились с берега, словно их охватила паника.
Король Дзато тут же отдал приказ армии Римы перейти в наступление и преследовать отступившего врага.
– Должно быть, Фитовэо и призрак благородного короля Джидзу с нами! Как еще мы можем объяснить, что течение реки стало таким медленным? Смотрите, как армия Дасу бежит перед нашим праведным оружием! Мы перейдем реку и накажем захватчиков.
Командиры Римы предупредили, что это может оказаться обманом, и попросили короля Дзато остаться на южном берегу с половиной армии, на случай если что-то пойдет не так.
Однако король Дзато нахмурился:
– Кон Фиджи учит, что в тех случаях, когда армия побеждает, врага преследовать надо всеми силами, без страха и сомнений. Праведная армия не должна опасаться обмана – ведь ее защищают боги. Если Мадзоти добродетельна и следует законам войны, то подождет, пока мы переберемся на противоположный берег, то есть поступит с нами так же благородно, как поступили с ними мы, а если лишена морали и пойдет в атаку до того, как мы завершим переправу, то наверняка проиграет.
Мадзоти дождалась, когда примерно треть войска Римы перейдет реку, в то время как еще треть находилась в воде, и приказала трубить условный сигнал. Солдаты, занявшие позиции выше по реке, разрушили дамбу, поток подхватил остававшихся в воде солдат Римы, а последняя треть осталась беспомощно топтаться на южном берегу. Не задержался и следующий приказ маршала: перейти в контратаку.
Солдаты Римы, находившиеся на северном берегу, очень быстро сдались, а оставшиеся силы короля Дзато в страхе бежали. По приказу Мадзоти дамбу восстановили, и ее войско спокойно перебралось на другой берег.

– Ты нарушила законы войны, – сказал король Дзато, преклонив колени перед маршалом Мадзоти во дворце На-Тиона, и в голосе его не было страха. – Неужели не читала книг Кона Фиджи?
– У него есть разумные мысли по поводу управления государством, – ответила Мадзоти, – но о военном деле он не имел ни малейшего представления.
Король Дзато печально покачал головой:
– Невозможно одержать истинную победу, если не следовать законам войны. Нельзя забывать, что ты всего лишь женщина и не способна понять основных принципов бытия.
– Верно, – улыбнулась Мадзоти, решив не спорить со стариком.
Вместо того чтобы казнить, она отправила Дзато в Димуши, к Куни Гару, – возможно, ему эти рассуждения покажутся любопытными.

Луан Цзиа прибыл в На-Тион, чтобы повидать Гин Мадзоти.
Они устроились в одной из спален дворца На-Тиона и провели некоторое время за светской беседой, не обсуждая войну, потом Луан поздравил Мадзоти с успехами – быстрым покорением Римы – и сказал, что король Шилуэ согласился на капитуляцию.
– Как?
– Я его уговорил, – рассмеялся Луан.
Казалось, Мадзоти эта новость не понравилась, судя по тому, что она погрузилась в глубокие размышления.
– Что-то не так?
– Я несколько месяцев воевала в Риме, и, прежде чем мне удалось взять королевство под контроль, сотни, тысячи людей погибли, а ты сумел покорить Фасу при помощи слов. Что подумает лорд Гару, сравнив наши способности?
– Гин, да ты никак мне завидуешь?
Мадзоти ничего не ответила: как бы она ни старалась, мужчины без особых усилий умудрялись во всем ее превзойти.
– Гин, я должен вернуться в Димуши, чтобы находиться рядом с Куни: иногда мои советы оказываются полезными. Ты сможешь отправиться в Боаму, принять капитуляцию и обеспечить Шилуэ надлежащую защиту, – именно таково одно из его условий?
Гин Мадзоти кивнула, они с Луаном поцеловались и расстались.

Народ Фасы не оказал сопротивления, когда армия маршала Мадзоти вошла в королевство: по приказу Шилуэ ее приветствовали как союзницу и новую защитницу.
Во дворце Боамы король Шилуэ устроил роскошный пир. Как всегда, появились полуобнаженные танцовщицы, чтобы порадовать почетных гостей, но, едва зазвучала музыка, король Шилуэ сообразил, что этого маршала не стоило развлекать таким образом. Однако Мадзоти заверила его, что получает такое же удовольствие от танцев, как и любой мужчина. Король Шилуэ поднял тост в ее честь и сказал, что с нетерпением ждет, когда они смогут служить общему господину.
– Шилуэ, ты готов признать свои грехи? – вдруг жестко спросила Гин.
Шилуэ, успевший сильно напиться, не мог понять, что она имеет в виду, и захлопал глазами.
– Мне известно, что ты задумал предать короля Куни.
В следующее мгновение Мадзоти обнажила меч и отрубила Шилуэ голову. Министры и генералы Фасы испуганно вскочили на ноги, но поняли, что дворец уже взят под контроль солдатами маршала, а войско Дасу захватило ворота и порты Боамы.
С воздушным кораблем в Димуши Мадзоти отправила послание:
«Фаса покорена. Король Шилуэ обманул Луана Цзиа: его план капитуляции был всего лишь хитрым трюком. На самом деле король задумал тебя предать и снова перейти на сторону Маты Цзинду. Но я разгадала его хитрость и казнила за предательство прежде, чем он успел что-либо предпринять».
Гин почувствовала укол вины, но напомнила себе, что на войне все средства хороши и главное – победа.

Глава 49
Искушение Гин Мадзоти

Боама, пятый месяц пятого года Принципата 
Теперь, когда Мадзоти взяла под контроль Фасу и Риму, а также десятки тысяч сдавшихся на милость победителя солдат, дел у нее прибавилось.
В народе ее называли не иначе как королевой Фасы и Римы. Началось с шутки, но все отнеслись к ее новому титулу серьезно, а вскоре и сама Гин Мадзоти стала думать о себе именно так.
В армии по-прежнему проходили учения. Наиболее способных солдат Мадзоти повышала в чинах, привлекала к помощи ветеранов, выделяла пенсии семьям погибших в сражениях за Дасу. Для кузнецов Римы – по примеру Куни Гару – она снизила налоги.
Ей нравилось считать себя королевой, нравилось, как ей внимает народ, когда в своих поездках по фермерским хозяйствам Фасы она произносит пламенные речи.
Куни расхаживал взад-вперед по комнате, не в силах усидеть на месте.
– Она хорошо справляется в Боаме, – заверил его Луан Цзиа.
– Но не слишком ли много амбиций?
– Господин Гару, ты ведь знаешь, что я не могу говорить о ней беспристрастно. Тебе самому придется решить, что делать с ее притязаниями на трон Фасы и Римы, пока она остается маршалом Дасу.
– Мне нужен твой совет.
– Я не знаю, как быть: все мы спотыкаемся в темноте.
– Не думаю, что вы двое «спотыкаетесь в темноте», – проворчал Куни, бросив на Луана насмешливый взгляд.
Тот лишь развел руками:
– Ты же знаешь: Гин никого не слушает.
– Будь на моем месте гегемон, уже отправил бы свое войско в Боаму.
– Но ты – не он.
– И тем не менее я спрашиваю себя: быть может, в данном случае этот поступок был бы правильным?
В комнату вошла госпожа Рисана с недавно родившимся ребенком на руках, Куни с готовностью забрал у нее младенца. Тиму и Тэра все еще чувствовали себя неловко рядом с ними: скучали по матери и с трудом привыкали к отцу – поэтому король был особенно ласков с новорожденным. Мальчик еще не получил взрослого имени, и все пока называли его Хадо-тика.
– Будь Гин мужчиной, ты бы знал, как поступить? – подключилась к их диалогу Рисана.
– Может быть, – ответил после коротких раздумий Куни, перестав играть с сыном. – Когда имеешь дело с честолюбивыми мужчинами, иногда можно позволить им зайти достаточно далеко, пока они остаются на твоей стороне. Нельзя угадать, как высоко взлетит воздушный змей, пока не отпустишь бечевку. Доверие часто оказывается лучшим способом добиться верности.
– Мата Цзинду так и не сумел усвоить этот урок, – сказал Луан Цзиа.
– Неужели то, что маршал женщина, что-то меняет? – спросила Рисана. – Гин всегда хотела только одного: чтобы ей позволили играть по тем же правилам, что и мужчинам.
Куни кивнул:
– Ты вновь сумела рассеять туман в моих мыслях. Все мы несовершенны, однако наши недостатки могут компенсировать друг друга – и в результате возникнет нечто грандиозное. Я отправлю Гин свои поздравления.
– Она просила узнать, как ей поступить с печатями Римы и Фасы, – сказал Луан.
Куни пощекотал сынишку и небрежно махнул рукой:
– Это тест. Для меня. Пусть оставит печати при себе и как следует заботится о Риме и Фасе.

Стражники привели к королеве Гин нищего в белом плаще.
– Он говорит, что у него есть важная информация о гегемоне.
– Что ты можешь мне рассказать, старик?
– Это только для ваших ушей.
Гин жестом приказала страже удалиться, но на всякий случай положила ладонь на рукоять своего верного маршальского меча.
– Говори.
– Периодически боги посылают нам дары, – начал нищий, – но это вовсе не простое благословение: ведь боги полны гордости и зависти, как и смертные. И если ты откажешься от их дара, может произойти большое несчастье.
Гин рассмеялась:
– Неужели ты думаешь, что я, выросшая на улицах Димуши, не слышала подобных речей от мошенников вроде тебя? Ладно, чего – а главное, сколько – ты хочешь? Но имей в виду: мне не нужны предсказания судьбы.
– Я не оракул.
Гин окинула нищего более внимательным взглядом и теперь заметила контраст между безупречно белым плащом и грязным лицом. Кроме того, старик совсем не опирался на свой посох, а лицо его в лучах солнца, которые просачивались сквозь клубящийся за окном туман, мерцало и казалось то молодым, то старым.
Гин кивнула, предлагая ему продолжать.
– Ваше величество, сегодня острова Дара разделены между тремя великими героями: Куни Гару на западе, Матой Цзинду на юге и вами – на севере. Гару и Цзинду противостоят друг другу на берегах реки Лиру, и ни одному из них не удается получить преимущество. Если вы поддержите Гару, Цзинду проиграет, если встанете на сторону Цзинду – поражение ждет Гару.
– Ты слишком дерзок.
– Но после того, как кто-то из них одержит победу, он выступит против вас – великие герои не любят чувствовать себя кому-то обязанными, – не обратив никакого внимания на ее замечание, продолжил гость. – Таким образом, самый выгодный вариант для вас – никому не помогать. Сейчас вы управляете королевствами Фаса и Рима, а кто мешает вам завоевать еще Ган и Волчью Лапу? К этому моменту оба – Гару и Цзинду будут просить о помощи, надеясь на вашу королевскую милость. И тогда вы сможете покорить все острова Дара.
Мадзоти представила эти территории как огромную доску кюпы, начала мысленно ставить камни на квадраты и просчитывать стратегические ходы в подтверждение слов нищего.
– Если вы мечтаете именно о таком будущем, то должны немедленно заявить о своей независимости и разорвать союз с Куни Гару. Пусть мир знает, что вы самостоятельная правительница, которая никому не подчиняется.
Мадзоти взглянула на печати Фасы и Римы, лежавшие на маленьком столике рядом с письмом Куни Гару, в котором он ее поздравлял: «Твои победы будут вечно жить в летописях Дара».
Нищий собрался еще что-то сказать, но Гин его остановила:
– Я должна подумать.

В поисках ответов на свои вопросы Гин отправилась в храм Руфидзо в Боаме, построенный рядом с горячим ключом, по слухам, обладавшим такими же целительными свойствами, что и водопад Руфидзо в Восточной Фасе.
Опустившись на колени перед гигантской нефритовой статуей бога-целителя, Гин тихо произнесла:
– Однажды ты пришел ко мне, чтобы помешать встать на неправильный путь. Поговори со мной и сейчас, помоги принять верное решение.
Подняв взор на белого нефритового голубя, пави Руфидзо, она терпеливо ждала, однако ответом ей было молчание.
Возвращаясь из храма, Гин хотела опустить руки в бассейн, куда стекала вода источника, но она оказалась обжигающе горячей, так что Гин отпрянула. Однако сдаваться она не привыкла, поэтому снова сунула ладонь в воду и, превозмогая дикую боль, держала ее там до тех пор, пока на коже не появились пузыри.
Боль стала эхом ран ее сердца, которые невозможно исцелить: крики искалеченных детей; порка, приказы о которой отдавали лицемеры; перенесенное унижение, навсегда оставшееся в памяти после того, как она проползла между ногами громилы; годы постоянного страха и ужаса – маленьким и слабым всегда приходится нелегко в жизни. Она стиснула кулак: вот почему ей приходилось прикладывать отчаянные усилия, сражаться и добиваться успеха, чтобы чувствовать себя в безопасности.
Но неужели в мире нет ничего другого?
«Боги скрытны и капризны», – подумала Гин. Ей ужасно хотелось найти лекаря, который остановил ее тогда в прибрежной деревне Дасу, помешав покинуть остров, и вытрясти из него все, что ей было необходимо услышать.
Заставив себя успокоиться, Гин, прижимая к груди обожженную руку, покинула храм, убедившись – в который уже раз – что, как всегда, свой путь должна выбрать сама.

– Когда я была никем, король Куни обращался со мной как с другом, – сказала Гин нищему.
– Дружба короля похожа на обещание пьяного, – возразил тот, однако она не обратила внимания на его слова.
– Он делился со мной едой и возил в своем экипаже, отдал мне свой меч и сделал маршалом Дасу, несмотря на то что вокруг было полно других вассалов. Кон Фиджи всегда говорил, что мужчины должны с радостью умирать за великих властителей, которые увидели в них талант. С женщинами так же. Я не могу его предать.
– Вы считаете, что вам следует руководствоваться словами старого мошенника Кона Фиджи? Мы живем в мире мечей и крови, а не благородных идеалов.
– Если человек отказывается от идеалов, мир лишается сути. Возможно, Кон Фиджи не знал, как одержать победу в войне, но, что такое достойная жизнь, понимал.
Нищий покачал головой и ушел.

Пума Йему продолжал нападать на обозы Маты Цзинду в Кокру, а Мадзоти медленно, но верно продвигалась на запад. Королевства Тиро, сохранявшие верность гегемону, терпели одно поражение за другим, пока Гин Мадзоти не покорила все земли восточнее гор Висоти, в том числе и Волчью Лапу, а также все значительные города старого Гана.
Тэка Кимо столь же успешно воевал на западе, и теперь он контролировал все три острова – Арулуги, Полумесяца и Экофи, а его корабли при поддержке механических крубенов угрожали побережью Кокру, воздушные корабли которого истратили все запасы газа и больше не могли подниматься в воздух. В рейды на города Кокру Куни Гару стал посылать свой воздушный флот. Его целью было сбрасывание зажигательных бомб или листовок, осуждавших Мату Цзинду за многочисленные грехи.
Солдаты Маты Цзинду метались по территории всего Кокру, пытаясь погасить вспыхивавшие один за другим пожары, а воины Куни не раз перебирались через реку Лиру, когда Мата отсутствовал, но тут же отступали, стоило ему вернуться. Армия Куни Гару не могла выстоять в прямых сражениях с гегемоном, и Куни вновь и вновь приходилось все бросать и возвращаться в Димуши.
Такое патовое положение продолжалось три года.

Глава 50
Слава хризантемы

Кокру, одиннадцатый месяц восьмого года Принципата 
У армии Маты в конце концов закончилось продовольствие. Годы войны, бушевавшей на территории Кокру, и то, что он полностью игнорировал вопросы управления королевством, взяли свое. Постоянные рейды Пумы Йему также сыграли значительную роль. На морское снабжение рассчитывать не приходилось из-за кораблей Тэки Кимо и механических крубенов, которые закрыли подступы к портам Кокру.
Солдатам Кокру пришлось выкапывать корни и сажать овощи прямо в армейских лагерях. Дезертирство стало обычным явлением, как бы ни старался Мата поддержать и вдохновить своих людей.
Каждый день он поднимался на боевом воздушном змее в воздух над Лиру и принимался выкрикивать:
– Куни Гару, иди сюда, сразись со мной в воздухе!
Куни долго не реагировал на его вызов, а вместо себя однажды все же отправил воздушный корабль. По представлениям Маты, такое поведение возмутительно, – это как если бы один из противников принес на состязание по рукопашному бою нож, однако Куни подобные принципы не связывали. Его корабль подплыл к боевому змею, и команда принялась обстреливать Мату из арбалетов.
Рато, командовавший отрядом, отвечавшим за лебедку, громко выругался, проклиная вероломство Куни Гару, и даже пожалел, что защищал его во время пира в Пане. Посылать лучников, когда гегемон вызвал его на благородную дуэль между равными, было бесчестно. Он не понимал, как солдаты Куни Гару могут служить такому трусу.
Рато дал команду своим людям, чтобы начали опускать змея, однако Мата приказал им остановиться и, в упор посмотрев в глаза стрелкам на палубе воздушного корабля, вдруг дико расхохотался, а потом… завыл протяжно, тоскливо и страшно, точно волк, попавший в капкан.
Стрелки в ужасе содрогнулись: смотреть на одинокую фигуру, парящую в небе, было невыносимо, – и в результате их стрелы ушли по широкой дуге в сторону.

– Сколько еще лет нам придется сражаться в этой войне? – спросил Куни Гару. – Как долго я не увижу Джиа?
На сей раз его советники не знали мудрого ответа, даже Луан Цзиа.

Куни предложил обсудить условия долговременного мирного договора, и снова они с Матой встретились на середине Лиру в лодках-плоскодонках и подняли друг за друга тост.
– Продолжение войны только причинит новые страдания народу Дара. Я не могу завоевать Кокру – ты же не в силах его покинуть. Давай договоримся и разделим мир пополам. Все, что находится к югу от рек Лиру и Сонару, навечно отойдет тебе, остальное будет моим.
Мата грустно рассмеялся:
– Тогда, в Пане, мне следовало послушаться Торулу Перинга.
– Дорога, по которой мы оба прошли, полна сожалений. Я бы хотел снова называть тебя братом.
Мата посмотрел на Куни, увидел на его лице искреннюю боль и почувствовал нечто сродни состраданию, подумав, что, возможно, честь все-таки живет в сердцах всех людей, только в одних спрятана глубже, чем в других.

Возвращение Маты в Сарузу получилось долгим и медленным. Он передал Куни его семью и пообещал, что Пума Йему сможет беспрепятственно вернуться в Гэфику, если прекратит свои рейды. Его люди устали, но были счастливы. Война наконец закончилась.
– Гегемон. – Рато Миро пришпорил своего коня, чтобы догнать Мату. – Куни Гару ни разу не победил вас в сражении – просто удача отвернулась.
Мата Цзинду кивнул, похлопал Рефироа по шее и снова умчался вперед, в голову колонны, стремясь оказаться в полном одиночестве.

Воссоединение семьи Гару оказалось радостным и одновременно приправленным горечью.
– Мама!
Тиму, которому исполнилось восемь, и семилетняя Тэра всегда держались с Куни исключительно вежливо, но, увидев Джиа, сорвались с места и бросились к ней, игнорируя присутствие Рисаны. Маленький Хадо-тика цеплялся за тунику отца и с любопытством посматривал на свою царственную тетю, которую до сих пор никогда не видел.
Рисана приветствовала Джиа формальным джири:
– Старшая сестра, после того как мы расстались в Дзуди, я со своим сыном каждый день благодарила тебя в молитвах. Теперь, когда ты вернулась к Куни, на Дасу снова есть королева и в мире наконец воцарится порядок.
Джиа кивнула, соглашаясь, но по ее лицу промелькнула горькая улыбка.
Госпожа Сото также вернулась вместе с Джиа, и это удивило Куни.
– Есть семья, в которой ты появился на свет, а есть такая, которую создал из тех, кого любишь, – сказала Сото.
– Для меня это честь, – низко поклонился Куни. – Какие новости о Мате?
– Я люблю племянника, но наши пути слишком разошлись.
Ото Крин за годы плена похудел еще больше, но в его глазах появились уверенность и сила, которых не было раньше. Тиму и Тэра, все еще висевшие на матери, так обрадовались «дяде Ото», что сердце Куни сжалось, но уже в следующее мгновение он справился с собой и улыбнулся:
– Ты много страдал. И я тебе благодарен.
Ото поклонился и вышел из комнаты вместе с Сото, а Рисана увела детей играть.
Джиа и Куни обнялись, по лицам обоих ручьем текли слезы. Их нежность давала робкую надежду, но даже запахи друг друга казались чужими после стольких лет разлуки, и требовалось время, чтобы снова разжечь огонь, когда-то согревавший их маленький дом в Дзуди, превратившийся в страсть в домике на берегу моря в окрестностях Сарузы.
– Ты дорого заплатила за нашу победу, – сказал Куни.
– Ты тоже, – ответила Джиа.

Собрав вещи с намерением уйти, Луан Цзиа услышал шелест страниц, поднял голову и увидел, что это «Гитрэ юту», магическая книга, которую подарил ему старый рыбак в Хаане. Странно: в палатке не было ветра.
Он подошел: книга открылась на пустой странице, но тут же, прямо у него на глазах начали появляться, точно острова в море, цветные логограммы.
Оказалось, это сказка:

«Однажды два великих крубена соперничали за владычество над морями, один из них был синий, а другой – красный. Два могучих чешуйчатых кита равной силы бились семь дней, но ни один не мог взять вверх над другим.
Каждый день, когда садилось солнце и их силы убывали, они по взаимному согласию прекращали схватку и заваливались спать по разные стороны подводного котлована, чтобы восстановить силы, а утром, когда солнце снова вставало, возобновляли свою битву.
На седьмую ночь, когда красный крубен устраивался на отдых, к нему подплыл прилипало и зашептал:
– Убей его. Убей! Убей!.. Пока его глаза закрыты, а разум погрузился в глубокий сон, пронзи его сердце рогом. Убей его. Убей! Убей!..
– Что это за совет? – возмутился красный крубен. – Такой путь нельзя назвать честным и справедливым. За долгие часы сражений я научился восхищаться его мужеством и силой.
– Моя жизнь неразрывно связана с тобой, – сказал прилипало. – Я питаюсь остатками твоей пищи, да и по морям путешествовал только благодаря твоей силе. Если ты одержишь победу, у меня будет больше пищи; возможно, я даже вырасту и сумею показать свои разноцветные плавники другим рыбам. А если ты проиграешь, я найду себе другую огромную рыбу и буду жить от ее щедрот. Да, я выиграю от твоей победы, но бесчестье не разделю – память моря редко бывает милосердной к существам, которые винят в своем моральном падении советников.
Крубен удивился:
– Значит, ты признаешь, что ничем не рискуешь, в то время как я могу потерять все. Зачем же мне тебя слушать?
– Потому что я, живущий от твоих щедрот, не должен быть твоей совестью: мой долг состоит в том, чтобы думать о вещах, о которых ты сам думать не осмеливаешься, строить планы, о которых ты боишься говорить вслух. Когда ты находишь великого крубена, повелителя моря, чья чешуя сверкает, а шкура сохраняет гладкость, чьи мышцы сильны, а тело полно энергии и здоровья, то можно не сомневаться, что существует множество связанных с ним прилипал, обожравшихся отбросами. Крубен, чьи прилипалы боятся запачкаться, не проживет долго и не одержит победы.
Красный крубен послушал своего прилипалу и стал властелином четырех морей».

Луан Цзиа закрыл книгу и с горечью рассмеялся: неужели он войдет в историю как прилипало? Потом вспомнил лунный свет, озарявший развалины Гинпена, и песню детей Хаана, вспомнил про обещание, которое дал отцу, и вновь ощутил беспокойство.
«Чем ближе к идеалу твои идеи, тем дальше от идеала способы их осуществления».

Армия Куни покинула Димуши и двинулась в сторону Пана, который восстановил Кого Йелу, а семью отправили туда еще раньше. По договору обе стороны обещали не выдвигать войска ближе чем на пятьдесят миль к берегу Лиру.
– Ты решил, когда мы перейдем в наступление? – спросил Луан.
Они ехали в экипаже Куни. Король изучал доклады о сборе урожая и налогов и размышлял о том, как станет управлять своими новыми владениями после окончания войны. Теперь ему очень пригодятся старые архивы империи, предусмотрительно спасенные Кого Йелу. Он с благодарностью думал о премьер-министре, и вопрос Луана Цзиа застал его врасплох.
– В наступление? Ты ведь не думаешь, что мирный договор – это окончание вашей истории?
Куни посмотрел на него:
– Война шла слишком долго. Мы с Матой не смогли одержать победу. Я поставил свою печать на договоре. Дело сделано.
– Печать – это лишь след на бумаге и обладает той силой, которой ты сам его наделишь. У армии Кокру проблемы с продовольствием, солдаты рассредоточились по всему Кокру и потеряли бдительность. А мы, благодаря заботам Кого Йелу, имеем солидные запасы. Сейчас самый подходящий момент, чтобы нанести неожиданный удар, вложив в него все наши силы.
– И тогда я войду в историю как величайший предатель. Обвинения Маты против меня будут высечены в камне, а мои деяния сделают их истинными. То, что ты мне советуешь, противоречит всем законам войны. У меня не останется чести.
– Приговор истории невозможно оценить с близкого расстояния. Ты увидишь осуждение людей нынешнего поколения, но никто не знает, как их потомки отнесутся к твоим поступкам в будущем. Если ты не нападешь сейчас и не закончишь войну, кровопролитие будет продолжаться. Еще лет через десять-двадцать Дасу и Кокру снова встретятся на полях сражений, кровь окрасит воды реки Лиру, люди Дара будут страдать и умирать.
Куни подумал о жителях Пана, которых бросил, рассчитывая, что сумеет сохранить дружбу с Матой. Их крики на улицах до сих пор преследовали его во сне.
– Ты принесешь в жертву множество людей ради сохранения собственной чести в пустом мире, – сказал Луан. – Мне представляется, что это будет невероятно эгоистичным поступком.
– Неужели не остается места для милосердия? Неужели между богами и людьми не может быть взаимопонимания?
– Милосердие к врагам, мой король, означает жестокость к друзьям.
– Такая логика, Луан, очень удобна для тиранов.
– Королева Гин часто говорит, что во время войны пригодны все способы достижения победы. Нож не является злом только из-за того, что остер, и заговор не становится порочным деянием лишь потому, что оказывается эффективным. Все зависит от умения. Милость королей не имеет ничего общего с моралью, управляющей жизнью обычных людей.
Куни ничего не ответил.
– Если ты не воспользуешься возможностями, которые оказались в твоем распоряжении, боги накажут тебя за ошибки.
Договор в руках вдруг показался Куни невероятно тяжелым. Но кто знает, быть может, ответственность за жизнь людей будет тяжелее?
«Я считал, что обладаю властью, – подумал Куни, – но теперь начинает казаться, что это власть обладает мной».
– Позови Мюна Сакри и Тана Каруконо.
Куни тяжело вздохнул и разорвал договор, а через минуту его обрывки унес ветер, точно произнесенные и тут же забытые слова.

Мата Цзинду узнал о предательстве Куни Гару в Рана-Киде, лишенном стен городке, расположенном рядом с холмом на равнинах Порин, довольно далеко от Сарузы.
Армия Куни пересекла Лиру, а войско Тэки Кимо высадилось в Канфине; на востоке солдаты Мадзоти прорвали оборону противника в горах на южном склоне Висоти. Пятьдесят тысяч солдат Дасу и их союзников окружили армию Маты со всех сторон.
Между тем Мата распустил большую часть своей армии: отправил солдат в гарнизоны в городах по всему Кокру, оставив себе войско всего в пять тысяч.
– Все как на Волчьей Лапе и в Дзуди, – сказал Рато. – Хоть они и превосходят нас численностью раз в десять, мы все равно одержим победу.
– О, мой брат, – прошептал Мата, разрывая договор на мелкие кусочки, которые тут же подхватывал холодный осенний ветер.

Армия Дасу прошла по Кокру, как серп по полю с созревшей пшеницей. Была зима, и над промерзшей землей на многие мили вокруг разносился тяжелый стук. Силы Куни обошли гарнизоны Кокру, засевшие за стенами защищенных городов, и сразу направились к Рана-Киде, растянув на многие мили линии снабжения, ставшие похожими на воздушные змеи под ураганным ветром.
Мата выстроил свои войска на вершине холма возле Рана-Киды. Армии Куни, Тэки и Гин соединились и окружили холм, словно обручи бочку. Гин Мадзоти, как главнокомандующий, дала себе слово, что это будет шедевр, величайшее сражение.
Над горами Фитовэо и Кана бушевала жесточайшая снежная буря – никто не помнил, чтобы когда-нибудь случалось нечто подобное. Могучие ветры постоянно меняли направление, валил снег вперемежку с градом. Казалось, развоевались даже боги.
Целые сутки гегемон пытался прорвать окружение, организованное Гин Мадзоти, но всякий раз ее армия отбрасывала войско Кокру. Непрекращающиеся снег и ветер делали невозможным использование воздушных кораблей, а земля слишком промерзла, чтобы возвести частокол или другие укрепления, так что Мадзоти опиралась на многочисленные отряды пехоты, которые сдерживали войско Маты благодаря огромному превосходству в численности.
Когда Мата отступал, Мадзоти отдавала приказ своим солдатам наступать по склонам холма. Их неизменно отбрасывали назад, и они оставляли на склоне множество тел, однако таким образом Мадзоти не давала армии Цзинду возможности передохнуть и знала, что рано или поздно покончит с врагом.
Постепенно становилось все холоднее. У солдат Кокру не было теплых перчаток и плащей, руки прилипали к железным рукоятям мечей, оставляя на них куски кожи. Спать им приходилось на замерзшей земле и, чтобы притупить чувство голода, наполняли рты снегом. Многие лошади гибли, и их тут же съедали.
Но никому в армии Кокру даже в голову не приходило заикнуться о капитуляции.

– Это неправильно, маршал, – сказал Куни, войдя в палатку. – Слишком много людей гибнет.
В течение десяти дней солдаты Маты удерживали холм, убивая по пять пехотинцев Дасу за каждого павшего всадника Кокру.
– Есть время для тонких ходов, но иногда приходится использовать преимущество в численности, – возразила Гин. – Если мы не одержим быструю победу над гегемоном, к нему на помощь придут солдаты Кокру, которые к тому же перережут нашу линию снабжения. Моя тактика хоть и жестока, зато эффективна. Уже несколько дней солдаты Маты едят только мясо павших лошадей, большинство из них ранены. Если не ослаблять натиск, все получится.
– Но я знаю, как сильна верность людей Маты: они никогда не сдадутся. Неужели ради победы я должен оставлять на своем пути вдов и сирот, как Мапидэрэ? Даже если мы одержим победу, я потеряю доверие.
Гин вздохнула. Доброта была неотъемлемой частью Куни, и, хоть с точки зрения военной стратегии это иногда мешало, Гин Мадзоти служила ему именно по этой причине.
– И что ты предлагаешь? Теперь перемирие невозможно.
– У госпожи Рисаны есть идея.
Когда Джиа и его отец попали в руки гегемона, Куни хотел отправить детей и Рисану в Гинпен, подальше от сражений, чтобы обеспечить им безопасность, но Рисана заявила, что намерена сопровождать его повсюду.
– Женщинам необходим защитник, – сказала Рисана, выступив из-за спины мужа.
Женщины из вспомогательных отрядов, созданных Гин, внесли немалый вклад в успехи Дасу. По сравнению с другими армиями Дара солдаты Дасу лучше питались, их оружие всегда было в порядке, многие выживали после ранений, которые оказались бы фатальными без заботливых женских рук, прекрасно обращавшихся с иглой.
Однако война продолжалась, Гин приходилось вести сражения, много сил отнимало управление собственными владениями, и в результате вспомогательные отряды остались без внимания. В то время как женщины из воздушного флота считались элитой, к остальным относились без особого пиетета. Некоторые командиры Дасу, поставленные во главе таких отрядов, пренебрегали своими обязанностями, не выплачивали женщинам вовремя жалованье, не интересовались их проблемами и даже относились к ним без должного уважения.
– Мы с мамой сами зарабатывали себе на жизнь, – продолжила Рисана. – Я могу сделать так, чтобы голоса женщин были услышаны. Какая польза от моего положения, если я не могу им воспользоваться? Я ничего не понимаю в военной стратегии, но мне кое-что известно о сердцах мужчин, я умею разобраться в лабиринте их желаний и отыскать нужный путь.
Гин всегда с уважением относилась к мудрости Рисаны, но сейчас от усталости и перенапряжения ее рассуждения казались какими-то невнятными.
– Сейчас нам не до дешевых фокусов и соблазнения.
– О, маршал, считали ли вы женщин настоящими солдатами, когда сделали их частью армии?
Гин прищурилась, но кивком показала, чтобы Рисана продолжала.
После того как Рисана закончила, Гин задумалась и принялась расхаживать по палатке. Куни и Рисана молчали, пока она не повернулась наконец к ним:
– Если у нас не получится, люди Маты будут сражаться с еще большим ожесточением. Но оно того стоит. Королю придется обратиться к ним напрямую.
На улице бушевала метель, когда они втроем направились в лагерь женских вспомогательных отрядов. Женщин подняли по тревоге, и теперь они с испугом смотрели на трех всадников. Они верили Рисане, которая много сделала для улучшения их положения, но Куни и Гин никогда прежде не появлялись в лагере.
Куни выехал немного вперед и заговорил, стараясь, чтобы его услышали все, несмотря на вой ветра:
– Кто из вас родился в Кокру?
Вверх поднялись сотни рук.
– Я знаю, что многие присоединились ко мне после того, как потеряли мужей и сыновей во время восстания и последовавших за ним войн. Сегодня мы можем положить конец бойне, но только с вашей помощью.
Женщины слушали с застывшими лицами, пока он объяснял план Рисаны.
– Вам придется идти без оружия и сопровождения, – добавила Гин. – У нас ничего не получится, если люди Маты заподозрят, что вас подослали. Ни король, ни я не требуем от вас жертвы: если вы считаете, что это слишком опасно, вы вправе отказаться – речь идет только о добровольцах.
Одна за другой женщины Кокру выходили вперед, подтверждая тем самым свою готовность участвовать в операции.

В этот день Мадзоти не стала атаковать отряд Маты, и даже, более того, разведчики доложили гегемону, что армия Дасу отступила на полмили, оставив свободным пространство вокруг холма.
Перед самым рассветом ветер донес до лагеря женские голоса и разбудил спавшего в палатке Мату.

– Неужели я вижу падающий в долине снег?
Или это дождь умывает лица детей?
О моя скорбь, как сильна моя скорбь!

Нет, не снег покрывает долину.
Нет, не дождь умывает лица детей.
О моя скорбь, как сильна моя скорбь!

Это воины, павшие, точно осыпающиеся лепестки хризантем.
Мой сын, о мой сын, он не вернется домой после сражения.

Мата стоял перед своей палаткой, не обращая внимания на снегопад, и вскоре его лицо стало влажным от растаявших снежинок. Вскоре на вершину выехал и Рато Миро:
– Гегемон, это женщины Кокру с песнями поднимаются по склону холма. Хоть их и не сопровождают солдаты, они могут оказаться шпионами Дасу.
Теперь Мата услышал и мужские голоса, подхватившие старую народную песню, известную в Кокру каждому ребенку.
– Сколько наших солдат уже сдались Куни, если их голоса звучат так громко? – спросил Мата Цзинду.
– Так поют вовсе не пленники, – после некоторых колебаний ответил Рато. – Это наши солдаты.
Ошеломленный, Мата окинул взглядом лагерь и увидел, как в предутренней мгле из палаток выходят солдаты: кто-то спросонья тер глаза, кто-то пел, но были и такие, кто плакал, не скрывая слез.
– Женщины так поют уже несколько часов, – сказал Рато Миро. – Командиры приказали солдатам залепить уши воском, но они не подчинились. Многие даже спустились вниз, в надежде узнать от них что-нибудь о своих семьях.
Мата молча слушал адъютанта, и Рато предложил:
– Быть может, нам следует пойти в атаку? – спросил. – Этот тактический ход Куни Гару достоин всяческого презрения.
Мата покачал головой:
– Боюсь, слишком поздно: Куни забрал сердца наших солдат.
Когда он вернулся в палатку, Мира продолжала вышивать.
Мата взглянул на ткань и увидел одну лишь черную линию, извивавшуюся на белом фоне и не имевшую конца. Перейти через край пялец стежки не могли и метались, как зверь в клетке.
– Мира, может, сыграешь что-нибудь? Я больше не вынесу этого пения.
Мира отложила в сторону вышивание, взяла в руки кокосовую лютню и ударила по струнам, а гегемон начал хлопать в ладоши и петь:

– Моя сила так велика, что могу сдвинуть горы.
Мой дух способен накрыть море,
Однако боги отвернулись от меня,
Даже скакун сбился с пути.
Что мне делать, моя Мира? Что я могу сделать?

Дорожка слез пролегла по щекам Миры, глаза солдат, стоявших вокруг палатки, заблестели в свете факелов, и Рато поднял руку, чтобы смахнуть слезинку с ресниц.
А Мира тем временем запела под собственный аккомпанемент:

– Нас окружают люди Дасу,
Песни Кокру разбивают наши сердца.
Как жаль, что ты не рыбак, мой король,
А я не дочь такого же рыбака…

Мира замолчала, музыка стихла, но всем казалось, что песня продолжает звучать под завывания ветра.
– Куни всегда милосердно обращается с пленниками, – сказал ей Мата. – Когда окажешься у него, расскажи, как жестоко с тобой обращались, и о тебе позаботятся.
– Ты всех считаешь предателями, – с горечью заметила Мира, – но это не так.
По мере того как Мира говорила, ее голос становился все тише, и Мата, стоявший к ней спиной, повернулся, когда он превратился в шепот, он бросился к ней, но было уже поздно: клинок из рога крубена, который сжимали ее руки, глубоко вошел ей в сердце.
Вой Маты разнесся на мили и смешался с голосами мужчин и женщин Кокру, и все, кто его слышал, невольно содрогнулись.

Мата стер с лица горячие слезы и осторожно уложил тело Миры на землю.
– Рато, собери всех всадников, готовых последовать за мной. Мы прорвем окружение.
«Все как на Волчьей Лапе», – подумал Рато. Восемьсот всадников Кокру мчались вниз по склону горы, точно стая волков, и успели преодолеть половину расстояния до лагеря спящей армии Дасу, прежде чем была поднята тревога и солдаты короля Куни попытались их остановить.
Рато чувствовал, как его охватывает хорошо знакомая жажда битвы: больше не чувствовалось ни холода, ни страха, ни голода. Отчаяние исчезло, ему на смену пришла радость – он снова скакал бок о бок со своим господином, величайшим воином из всех, что когда-либо сражались на островах Дара.
Разве однажды они вместе с Матой Цзинду не разбили войско непобедимого Киндо Мараны? Разве однажды не свалились с неба и едва не застали врасплох предателя Куни Гару? Разве он не разил врага мечом по имени Простота, который ему подарил Мата Цзинду после схватки с единственным противником, оказавшим ему достойное сопротивление?
«Мы еще даже не начали сражаться».
Вперед и вперед мчались восемьсот всадников Кокру, разрывая сомкнутые ряды пехоты Дасу, пробивая их, точно могучий таран двери. И хотя всадники продолжали падать на землю, На-ароэнна сверкал, точно серп луны сквозь клубящийся снег и ревущий ветер, и косил врагов, встававших на его пути. Все меньше и меньше всадников оставалось рядом с Матой Цзинду, но Кровавая Пасть наносила удары, словно кулак Фитовэо, сокрушая тех, кто осмеливался поднять оружие, и они рассыпались, как грецкие орехи под ударами молотка.
Когда наступил рассвет, Мата наконец прорвался сквозь ряды воинов Дасу, и с ним осталось меньше сотни всадников.

Они ехали на юг, в сторону моря. Из-за нестихавшей метели все вокруг казалось одинаковым, и Мата заблудился. Остановившись на развилке, заметив свет в окошке фермерского домика, он постучал в дверь:
– В каком направлении находится Саруза?
Старый фермер посмотрел на воина, стоявшего на пороге, и не узнать его не мог: рост и могучие плечи, глаза с двойными зрачками, – подобных Мате Цзинду больше нет.
Два сына старика сражались в бесконечных войнах гегемона и погибли за него. Старик устал от разговоров о доблести и чести, славе и мужестве и не хотел помогать человеку, из-за которого сильные парни, которые могли бы трудиться в поле, погибли, не понимая за что, хотя кое-кто сказал, что это правильное и благое дело.
– Туда, – сказал наконец старик и указал влево.
Мата Цзинду поблагодарил и снова вскочил на огромного жеребца. Его всадники последовали за ним.
Старик же ушел в дом не сразу: некоторое время помедлил возле открытой двери, прислушиваясь, не слышен ли стук копыт армии Дасу, – потом, закрыв дверь, погасил стоявшую на столе свечу.

Дорога, указанная стариком, привела Мату Цзинду в болота, и всадникам пришлось соскочить на землю, когда их скакуны один за другим стали проваливаться по самое брюхо в жидкое ледяное месиво. Лошади фыркали и ржали от испуга и боли.
Мата повернул обратно; и теперь его сопровождали всего двадцать восемь всадников, а впереди уже виднелись огни факелов приближавшейся армии Дасу. Поднявшись со своими людьми на вершину небольшого холма, Мата Цзинду сказал:
– В течение десяти лет я не покидал седла, сражался более чем в семидесяти битвах и ни разу не потерпел поражения. Все мои враги либо сдавались, либо умирали. И сегодня я обратился в бегство не из-за того, что разучился сражаться, а потому, что боги испытывают ко мне зависть.
Я готов умереть, но сначала буду биться, и биться с радостью в сердце. Вы следовали за мной очень долго, но сейчас свободны от всех клятв. Если желаете, сдайтесь Куни Гару. Я желаю вам добра.
Никто из воинов не шевельнулся.
– Тогда я благодарю вас за веру в меня и готов показать себя таким же, как вы, истинным воином Кокру. Вскоре мы будем окружены людьми Куни Гару, однако обещаю убить по меньшей мере одного командира, захватить одно знамя и прорваться сквозь их строй. И тогда вы будете знать, что я умер не из-за недостатка умения, а потому, что от меня отвернулась удача.
Вскоре армия Дасу окружила холм. Мата Цзинду построил своих солдат клином, сам встал в его острие и скомандовал:
– В атаку!
Воины ринулись вниз, в самую гущу солдат Дасу, а сам Мата устремился к их командиру. Широко раскрыв глаза от ужаса, он не успел отступить, и Мата одним ударом На-ароэнны разрубил его от плеча до живота. Люди Маты радостно закричали, а солдаты Дасу разбежались, точно снежинки на ветру.
Великий гегемон натянул поводья своего жеребца, и Рефироа, могучий вороной конь, встал на дыбы, когда его хозяин издал оглушительный боевой клич:
– Хаааааиииии!
Крик повис над полем битвы, эхом отдаваясь в ушах солдат Дасу, и заставил их смолкнуть. Они стали отступать – так овцы бегут от волка. Ни один из них не решался встретить пронзительный взгляд Маты Цзинду.
Мата рассмеялся, подскочил к одному из знаменосцев Дасу, вырвал древко со знаменем, украшенным крубеном, из рук объятого ужасом солдата и, сломав пополам, швырнул на землю, а Рефироа с радостью его растоптал.
– Хо-а, хо-а! – закричали все как один его воины.
И они понеслись вперед, и армия Дасу в страхе расступалась перед ними, точно уходящий прилив.
Мата направился на юг, на ходу пересчитав своих солдат: двадцать шесть. Они потеряли только двоих.
– Ну и что ты думаешь? – спросил Мата своего адъютанта.
– Все так, как вы и предсказывали, гегемон! – с восхищением ответил Рато.
Все всадники Кокру ощущали себя богами.

Наконец они добрались до моря. Мата спрыгнул с лошади и увидел неподалеку ветхий домик. Его сердце затрепетало – он узнал это место. Именно здесь, в окрестностях Сарузы, много лет прожила Джиа, здесь он множество раз выпивал с Куни и держал на руках его сына.
Мата Цзинду вытер глаза.
«Круинг ма донотэкаю нэ оту», – написал один из поэтов-классиков ано. – «Прошлое – это страна, в которую нельзя вернуться».
К нему подошел Рато:
– Мы разведали побережье: здесь нет никаких кораблей, за исключением маленькой рыбачьей лодки. Гегемон, пожалуйста, садитесь в нее и отплывайте на Туноа, а мы останемся и задержим Куни Гару. Туноа небольшой, его несложно оборонять, и там осталось множество ваших приверженцев, которые с любовью вспоминают имя Цзинду. Вы сможете собрать новую армию и отомстить за нас.
Мата Цзинду даже не пошевелился, так и стоял на снегу, погрузившись в размышления.
– Гегемон, поспешите! Наши преследователи совсем рядом.
Мата Цзинду соскочил с коня и сильно шлепнул его по крупу:
– Бедный скакун. Все эти годы ты следовал за мной, и я не хочу, чтобы ты погиб на моих глазах. Беги скорее и живи долго. Прощай, дружище!
Рефироа повернул голову к Мате и громко, с возмущением фыркнул. Пар вырвался из его ноздрей, словно струи дыма, и глаза гневно сверкнули.
– Извини, старый друг, я был не прав, когда предложил тебе поступить так, как никогда не сделал бы сам. Мы прекрасный тандем даже в смерти.
Мата Цзинду повернулся к своим людям, и лицо его было печальным.
– Когда мы вместе с дядей покинули Туноа и прибыли на Большой остров, нас сопровождали восемьсот молодых людей, мечтавших о славе. Как же я вернусь туда один? Как смогу посмотреть в глаза их отцам и матерям, женам, сестрам и детям, если даже кости этих юношей лежат далеко от родины? Я не имею права возвращаться.
Он стоял на берегу вместе со своими людьми и смотрел, как приближаются солдаты Дасу.

– Вперед, вперед, вперед! – подгонял Дафиро Миро своих солдат. – Король Куни обещал, что тот, кто сумеет захватить Мату Цзинду, получит в награду десять тысяч золотых и титул графа.
В мерцающем свете факелов плотные ряды солдат Дасу окружили Мату Цзинду и его двадцать шесть всадников, за спинами которых шумел морской прибой.
Все воины гегемона спешились, а лошадей поставили перед собой полукругом, чтобы те загородили их от врага. Всадники держали в руках луки с последними стрелами и готовились встретить смерть на глухом заснеженном берегу.
Мата молча взмахнул рукой, и его солдаты сделали по последнему выстрелу. Двадцать шесть воинов Дасу упали на землю. Ответный залп был гораздо плотнее и длился дольше, и к тому моменту, когда солдаты Дасу перестали стрелять, на землю рухнули еще два воина Кокру и все кони.
Упал и Рефироа, издав почти человеческий крик: дюжины стрел торчали из его огромного тела. Большинство лошадей были мертвы, а те, что еще дышали, продолжали жалобно ржать.
С мокрыми от слез глазами Мата подошел к Рефироа. Один быстрый удар На-ароэнны – и голова верного друга, отделенная от тела, упала в море. Солдаты последовали его примеру и избавили от страданий тех лошадей, что были живы.
Когда Мата Цзинду повернулся к врагам, глаза его стали сухими и ясными. С оружием за спиной, он презрительно смотрел на низших существ, в то время как солдаты Дасу, обнажив клинки, выставив перед собой копья и сплотив ряды, шаг за шагом приближались к легенде по имени Мата Цзинду.
– Даф! – удивленно воскликнул вдруг Рато, узнав в мерцающем свете факелов брата. – Даф, это я, Рат.
Мата удивился:
– Это твой брат?
– Да. Он сделал неправильный выбор, и ему пришлось служить господину, лишенному чести.
– Братья не должны сражаться друг с другом, – сказал Мата. – Ты был превосходным воином, Рат, лучшим из всех, кого я знал. Сделай мне последний подарок: возьми мою голову и стань графом.
Мата поднял На-ароэнну:
– Дед и дядя, мне очень жаль. В моем сердце никогда не было сомнений, однако этого оказалось недостаточно.
Одним быстрым и точным ударом он рассек артерии у себя на шее, и кровь брызнула во все стороны, окрашивая снег в алый цвет. Несколько мгновений Мата продолжал стоять, а потом рухнул, точно срубленный могучий дуб.
– Рат, остановись!
Но было уже поздно. Рато Миро вслед за своим лордом рассек себе горло Простотой, а вслед за ним и остальные воины Маты Цзинду стали падать на землю, как могучие деревья под лезвием топора.
Солдаты Дасу бросились к телу гегемона в стремлении схватить хоть какую-нибудь часть, чтобы получить награду, и в результате разорвали его на куски. Куни Гару пришлось отдать награду пятерым солдатам.

Мату Цзинду похоронили возле Сарузы, предварительно сшив части его тела. Куни Гару оказал ему почести, достойные принцепса, первому среди тиро.
– Чем сильнее были его враги, тем яростнее становилось его сердце, – начала надгробную речь Гин Мадзоти. – И хотя его армия уменьшалась, мужество Маты Цзинду росло, а разум становился острее. Но когда появлялся шанс на победу, он часто колебался. Мата Цзинду считал себя богоподобным, а потому не слушал советов и не верил собственным генералам. Он покорял, властвовал, однако уже очень давно потерял доверие в сердцах людей.
Последнюю надгробную речь произнес Куни Гару, и ее запомнили надолго.
– Хоть сегодня меня и объявили победителем, никто не знает, чье имя – мое или твое – будет ярче сиять в истории островов Дара. Ты пал с королевским величием, сраженный мною, но сомнения будут преследовать меня до конца жизни.
Я видел, как ты парил в небе, когда удерживал Намена в Дзуди, и как убивал невинных в Диму. Я восхищался твоим мужеством, благородством и верностью и содрогался от жестокости, подозрительности и упрямства. Я смеялся от радости, когда ты качал на руках моего маленького сына в Сарузе, и плакал, когда ты сжег Безупречный город. Я понимаю твою преданность миру, который ты считал идеальным, но должен с сожалением признать, что это не тот мир, где все мы хотели бы жить. Я проглотил обиду, когда ты отказался называть меня братом, и мне пришлось сделать это снова, когда я предал тебя в Рана-Киде. Ты был мне ближе, чем кровный брат, когда надежда на победу оставалась смутной, однако мы не смогли насладиться победой в Пане. От берегов Волчьей Лапы до небес над Дзуди ты оставил в сердцах людей свой неизгладимый образ.
Ты пронесся по миру как золотая буря. Мой брат, на островах Дара никогда не будет человека, подобного тебе.
Куни стал одним из тех, кто нес гроб с телом Маты. Испачкав лицо пеплом и облачившись в рубище, он прошел с процессией по улицам до места последнего упокоения. Куни горько рыдал – ничего подобного никто раньше не видел.
Улицы Сарузы заполнили цветущие хризантемы. Их аромат был таким сильным, что даже птицы снялись с места и улетели подальше от города.

Когда тело гегемона уже собрались опустить в землю, небо над погребальной процессией заполнила стая гигантских воронов, белых и черных. В следующее мгновение они разлетелись в разные стороны, точно камни кюпы, рассортированные по цветам, и над процессией появились соколы-мингены. Собравшиеся аристократы и чиновники разбежались, оставив гроб с телом гегемона рядом с могилой.
Затем земля вокруг могилы вздыбилась, как море во время шторма, и появилась стая чудовищных волков, огромных, раза в четыре больше человека. Волки, вороны и соколы окружили гроб ровными рядами, словно воины, приготовившиеся к параду.
В тот же миг началась яростная буря: по земле покатились камни, порывы ветра вырывали деревья с корнем и огромная туча пыли закрыла все вокруг. В этой сумятице все звуки перекрывали шум ветра, вой волков, карканье воронов и пронзительные крики соколов.
Казалось, мир вернулся в первородный хаос, который прогнал все мысли.
Внезапно, как и началась, буря стихла, и яркий солнечный свет омыл все вокруг. Животные и птицы исчезли вместе с телом гегемона.
Вскоре аристократы и чиновники, распростершиеся на земле во время бури, стали медленно подниматься на ноги, в страхе и недоумении оглядываясь по сторонам.
Кого Йелу первым пришел в себя и заявил нарушив гробовую тишину:
– Какое благоприятное знамение! Боги Дара все вместе приняли гегемона в иной мир, мы же, оставшиеся, стали свидетелями начала новой эры гармоничного мира!
Те придворные, чьи уши были особенно точно настроены на перемены в политике, тут же начали громко поздравлять Куни Гару. Остальные подхватили славословия, и какофония их голосов напоминала шум, который мгновение назад подняли птицы и животные.
Куни посмотрел на Кого и, вымученно улыбнувшись, одними губами произнес:
– Нам не дано знать волю богов.
Кого обвел рукой толпу и так же почти беззвучно ответил:
– Вполне достаточно того, что им известна ваша.
Повелитель Гару повернулся к толпе и поклонился – медленно и величественно.

Глава 51
Коронация

Дара, пятый месяц первого года правления Четырех Безмятежных Морей 
Лысый нищий в белом плаще странника шагал по дороге между полями сорго. В маленькой деревушке, насчитывавшей домов тридцать, бедных и неказистых, он выбрал один и постучал в дверь. Ему открыл мальчик лет восьми.
– Может ли незнакомец рассчитывать на миску каши, юный хозяин? – спросил нищий.
Мальчик кивнул, скрылся в доме и вскоре вернулся с миской теплой каши, которую даже полил яйцом.
– Благодарю. Хорош ли урожай в этом году?
Поймав удивленный взгляд ребенка, нищий объяснил:
– Меня здесь не было, жил на Большом острове.
– Тогда понятно. Я подумал, судя по акценту, что вы с Руи, но теперь вижу, что прибыли издалека. Нет, урожай был очень плохим. Похоже, Киджи разгневался: на Руи слишком часто случались ливни и ураганы.
Нищий огорчился:
– Тогда тем более удивительна твоя щедрость к незнакомцу. Уверен, что родители не будут тебя ругать?
Мальчик рассмеялся:
– Нет нужды беспокоиться. Король Куни и премьер-министр Йелу приказали прислать нам зерно из Гэфики, так что никто не голодает.
– Значит, вам нравится король? Несмотря на то что он не из Ксаны?
– Мы больше не говорим о Ксане.
– Но это твоя страна!
Мальчик покачал головой:
– Это Руи, один из островов Дара.

В далекой долине, расположенной за горами Даму, где зазубренные вершины поднимаются выше облаков, точно корабли, дрейфующие в туманном море, далеко от жилищ смертных, вновь собрались боги Дара.
Простая трапеза из фруктов, нектара и дичи была разложена на мягкой траве, а боги расположились вокруг.
Луто, Рапа и Руфидзо, хозяева, выглядели расслабленными и довольными и, казалось, излучали радость.
– Конечно, вы выглядите счастливыми, – сказал Фитовэо. – Ваши фавориты победили.
– Брось, – сказал Руфидзо. – Новая эра у смертных приведет к началу новой эры у нас. Братья и сестры, давайте выпьем вместе и постараемся забыть о наших ссорах.
Он поднял кубок с медом, Рапа и Луто последовали его примеру.
– Я всегда говорила, что нам следует выпивать, а не сражаться, – заметила Тутутика, поднимая свой кубок.
– Мне наплевать, сражаются смертные или нет, – с усмешкой заявил Тацзу, поднимая кубок. – Во всяком случае, до тех пор, пока за ними интересно наблюдать. Я с удовольствием следил за Матой Цзинду, когда он воевал; думаю, не менее любопытно будет смотреть на Куни Гару, который попытается поддерживать мир.
Но остальные трое, Фитовэо, Кана и Киджи, сидели с каменным лицом и даже не пошевелились.
– О, предстоит нечто интересное. Я рад, что пришел. – Тацзу залпом выпил мед, не дожидаясь остальных, и снова наполнил кубок.
– Война закончена, – сказала Рапа. – Неужели мы не так добросердечны, как смертные?
Поскольку недовольная троица никак не отреагировала на ее слова, она повернулась к сестре-близняшке:
– Перестань, Кана-тика! Как ты можешь сказать «нет» мне, своей половинке?
– Не играй со мной! – воскликнула Кана. – Мне не следовало слушать тебя, когда мы с Фитовэо отправились забирать тело Маты. «О сестра, – сказала ты, – позволь нам с Киджи сопровождать тебя. Будет хорошо, если смертные увидят всех наших пави: пусть поймут, как сильно мы о них тревожимся».
– Да ничего другого я не хотела! Мы могли принимать разные стороны в этой войне, однако все мы боги Дара.
– Возможно, это звучит красиво, – заговорил Фитовэо. – Однако ты использовала и Кану, и меня! Ты сделала так, что все решили, будто мы поддерживаем Куни Гару!
– И не забывай про Киджи, – добавила Кана. – Он в равной степени ненавидит Мату и Куни, так что из него ты и вовсе сделала клоуна.
Они посмотрели на Киджи, но повелитель воздуха молчал, и на лице его застыло задумчивое выражение.
– Ты неправильно меня поняла, – запротестовала Рапа. – Смертные совсем не так интерпретировали танец, который я устроила для наших пави. Я хотела показать, что боги находятся на разных сторонах…
– Так вот почему наши с тобой вороны были рассортированы по цвету, – закончила, как всегда, за сестру Кана.
– Совершенно верно. А потом я предложила волкам Фитовэо встать против соколов Киджи, чтобы у смертных не возникло ощущения, будто Киджи простил Мату Цзинду, осквернителя гробницы Мапидэрэ и величайшего воина Дара.
– Но твой план сорвался, – сказал Фитовэо. – Этот Кого Йелу все исказил, и получилось, будто все мы оказались там, чтобы показать, что поддерживаем Куни Гару.
– И все ему поверили! – пожаловалась Кана. – Неужели люди не в состоянии думать самостоятельно?
– Мы так тщательно выбирали свои знамения, но они будут записаны в анналах Дара в неверной интерпретации одного человека, – заявил Фитовэо.
– Смертные никогда не умели правильно понимать происходящее, – сказала Тутутика, и ее голубые глаза наполнились слезами. – О, моя Кикоми…
Все боги почтительно помолчали, вспоминая принцессу, которая пожертвовала всем, чтобы спасти свой народ, даже местом в истории.
– Младшая сестра, Кикоми любила Аму так же сильно, как Джидзу любил Риму или мой Намен – Ксану, – наконец прервал молчание Киджи. – Мое сердце рыдает о Кикоми. Ты выпьешь со мной? «За величие королей»! Она заслужила эти слова даже больше, чем корону или поклонение смертных.
Он поднял свой кубок. Тутутика после коротких размышлений кивнула и выпила вместе с ним.
– Слишком многие, кто любил свою страну так же сильно, как Кикоми, Джидзу и Намен, погибли.
Фитовэо и Кана удивились. Из всех богов именно Киджи должен был возмущаться больше остальных тем, как разрешились конфликты на Дара. Империя Ксана уничтожена.
– Время движется циклами, – между тем продолжал Киджи. – Народ Дара был единым, когда заселил эти острова, и лишь позднее разделился на королевства Тиро. Но даже тогда у них была разная внешность, из чего следовало, что ано произошли от многих племен. Теперь все острова Дара снова объединились, и люди смогут любить их все, как когда-то любили свои королевства Тиро. Не следует забывать: мы обещали нашей матери, что будем богами всего Дара.
Боги задумались над последними словами Киджи, а потом лица Фитовэо и Каны разгладились.
– Если смертные решили, что мы помирились, нам следует так и сделать. Пока к народу Ксаны будут относиться хорошо, я не стану говорить о войне, но, если Куни Гару окажется не таким, каким представляется, я не останусь в стороне.
– И я, – добавил Фитовэо.
– И никто из нас, – хором выпалили Рапа и Кана.
И боги принялись есть, пить и беседовать о более приятных вещах, а потом согласились несколько дней погостить у Тутутики на прекрасном острове Арулуги.
Они ушли, но Луто и Рапа немного задержались.
– Ты все время молчал, пока другие произносили речи, – заметила Рапа.
– Мне было нечего добавить, – с улыбкой ответил Луто.
Рапа понизила голос:
– Мой хитрый брат, это была отличная идея – устроить танец пави, но откуда ты знал, что смертные его «неправильно поймут» – именно так, как хотели мы?
– А я не знал. Существовал шанс, что они всё интерпретируют именно так, как ты сегодня сказала. Смертные непредсказуемы, что и делает работу с ними такой трудной. – Он немного помолчал, а потом добавил: – И такой интересной.
– Ты решил сделать рискованную ставку?
– Я предпочитаю говорить об обдуманном риске. Игра с высокими рисками больше подходит для Тацзу.
– Мне кажется, ты провел слишком много времени, наблюдая за одним королем-разбойником.
Голоса богов стихли, и налетевший ветер поднял в небо семена одуванчиков.

Всех самых важных советников и генералов Куни пригласили собраться в Дзуди. Коронация нового императора должна была состояться через несколько недель, и у всех появилось время, чтобы насладиться наступившим миром и встретиться со старыми друзьями.

В какой-то момент распространился слух, что Кого Йелу строит для себя на Руи большое поместье. Оно получалось роскошным и огромным, и у многих возникли подозрения, что Кого запустил руку в казну Дасу, чтобы ему хватило средств.
Куни нахмурился. Сейчас Дасу еще больше, чем прежде, зависел от Кого. Он совершенно гениально сумел объяснить причину исчезновения Маты Цзинду. Иногда Куни спрашивал себя, не надоело ли Кого Йелу давать ему советы… В любом случае нельзя допустить, чтобы он слишком о себе возомнил.
– Мы потратили очень много усилий, чтобы завоевать сердца людей, – сказал Куни, пригласив Йелу на чай. – Давай не будем проявлять легкомыслие теперь, когда мы достигли успеха.
Кого тут же принес извинения и попросил о прощении, однако не уточнил, что имел в виду.
Куни рассмеялся.
– Я не сержусь на тебя, Кого. Если вода станет слишком прозрачной, в ней не будет рыбы, и я это понимаю. Для тех, кто обладает властью, должны существовать привилегии, однако не следует переходить определенные границы.
Кого поблагодарил своего господина и ушел так поспешно, что даже не допил чай.
Люди шептались о величии короля Куни.

Луан Цзиа прогуливался по улицам Гинпена и прислушивался к разговорам. Юные студенты с серьезными лицами обсуждали в тавернах философские вопросы; матери с детьми за спиной разглядывали витрины магазинов, повторяя с ними таблицу умножения или простые отрывки из классики ано. Распахнулись огромные двери давно закрытых частных академий – там сейчас суетились слуги, приводя в порядок полы в аудиториях, где ученые скоро начнут читать лекции новым студентам.
Луан подошел к своему родовому поместью. Руины оставались непотревоженными, но он увидел повсюду, во всех укромных уголках и щелях между камнями полевые цветы: одуванчики, льнянка, иван-чай, водосбор и цикорий…
Опустившись на колени среди развалин и ощутив на лице тепло яркого солнца, Луан закрыл глаза и прислушался к доносившимся со всех сторон мирным звукам.
Потом Луан Цзиа отправился в храм Луто. В большом зале молились верующие, и, с трудом протолкнувшись сквозь толпу, он оказался в маленьком дворике. Осмотревшись, он отыскал желтый камень, напоминавший панцирь черепахи, и опустился на колени.
– Учитель, я пришел сказать, что моя миссия, похоже, выполнена.
Он терпеливо ждал, надеясь, что старый рыбак, давший ему «Гитрэ юту», книгу знаний, вернется, но солнце село и взошла луна, однако никто так и не появился.
И тут в его висевшем за спиной вещевом мешке что-то зашевелилось. Луан раскрыл его и достал оттуда магическую книгу. Страницы зашелестели, и он увидел свои записи и диаграммы, накопившиеся за прошедшие годы, – след, оставленный долгими путешествиями. Потом книга открылась на первой пустой странице, и на ней начали появляться слова: «Когда крубен пристает к берегу, разумный прилипало оставляет его; когда миссия завершена, мудрый слуга уходит».
Луан долго сидел в темноте, потом наклонился и коснулся лбом земли перед книгой.
– Благодарю тебя, учитель.
На странице появились новые строки: «Ты всегда знал все, что есть в этой книге; я лишь указывал тебе, куда нужно посмотреть».
Затем сияющие буквы потускнели, и, хотя Луан Цзиа ждал до восхода солнца, на пустой странице больше так ничего и не появилось.

После посещения могилы начальника порта королева Гин отправилась в Димуши, где остановилась на лучшем постоялом дворе, а Луан Цзиа стал ее гостем.
Несколько дней они не выходили из спальни, но однажды утром решили выехать за городские стены. Гин сменила королевские одеяния на простое платье, а Луан надел тунику ученого вместо обычных придворных одежд. И теперь они гораздо больше походили на вышедшую прогуляться влюбленную пару, чем на королеву и главного стратега Дара. Отпустив поводья, они предоставили лошадям выбирать дорогу, а сами наслаждались теплыми лучами солнца и прохладным ветерком.
– Ты не думала о том, что будешь делать дальше, Гин? – спросил Луан Цзиа.
– Куни сказал, что хотел бы видеть меня королевой Гэджиры. Это хорошая награда: Гэджира богаче Римы и Фасы.
Луан ничего не ответил, и Гин, повернувшись к нему, увидела, что он нахмурил брови.
– В чем дело?
– Тебе придется оставить свою армию в Фасе и Риме и начать все сначала, – медленно проговорил Луан.
Гин рассмеялась:
– Я привыкла.
В этот момент они поравнялись с группой охотников, появившихся на опушке леса возле дороги.
– Много диких гусей? – спросила Гин.
– Сейчас не самое подходящее время, – ответил один из охотников. – Мы провели в лесу все утро, но ничего не сумели подстрелить. Похоже, придется ждать до осени.
Перед тем как попрощаться, охотники привязали своих недовольно скуливших псов и начали заворачивать луки в плотную ткань, чтобы сохранить до осени.
– Ты маршал, а сейчас наступил мир, – продолжил Луан, когда охотники ушли. – Как думаешь, в глазах императора ты сильно отличаешься от пса или лука, когда все кролики и дикие гуси уже в ягдташе?
Гин прищурилась:
– Ты думаешь, Куни отправляет меня в Ган для того, чтобы лишиться верных офицеров?
– Это одно из возможных объяснений.
– Но ведь мне было разрешено носить меч при его дворе – честь, которой не удостоился ни один из мужчин, даже его друзей, таких как Мюн Сакри или Тан Каруконо. Если король подозревает меня в честолюбии, то почему так поступил?
– Ты отказалась?
– Конечно нет! Я заслужила эту привилегию.
Луан покачал головой:
– Я не знаю, о чем думает Куни, но мне хорошо известно, что власть очень меняет как самого человека, так и его отношение к окружающим. Кого понял это раньше всех нас и мудро прикинулся глупцом, чтобы не вызвать подозрений. Если бы он сознательно не замарал свое имя, Куни в какой-то момент мог решить, что у него пытаются отобрать людей и доверие подданных.
– Ты всегда, даже в тех случаях, когда получаешь заслуженную награду, думаешь о худшем?
– Это единственный разумный подход к жизни. Рассчитывать на благосклонность сильных мира сего все равно что при полете на воздушном змее полагаться на ветер.
Гин чуть пришпорила свою лошадь.
– Не хочу даже слышать о разумном подходе. Я рисковала всю свою жизнь и знаю, как повести за собой солдат, в то время как Куни может вдохновить разве что генералов. Моему честолюбию льстит, что я служу великому повелителю.
– Но чтобы захватить власть, ты убила Шилуэ. Так ли хорошо ты знаешь свое сердце? И думаешь ли о том, как к этому могли отнестись другие? Если не уйдешь на покой до тех пор, пока путь к власти будет оставаться открытым, может так случиться, что тебе придется сражаться за свою жизнь.
Лицо Мадзоти превратилось в непроницаемую маску.
– Однажды у меня был шанс предать Куни, но я отказалась. Мир полон не только грубой силы и бессердечных предательств, так что у него нет причин меня бояться, как, впрочем, и у меня опасаться его мести.
Возвращались в город они в полном молчании.

В Димуши Мадзоти хотела еще кое-кого навестить. Во-первых, необходимо было отыскать разбойников из шайки Серого Крыса и искалеченных им детей.
Это оказалось непросто, но магистрат и констебли Димуши охотно согласились помочь одной из самых могущественных новых аристократок Куни Гару, и через некоторое время к ней привели полдюжины каторжников, закованных в цепи.
– Это все, кого смогли найти, – сказал сопровождавший бывших разбойников констебль. – Даже таким, как эти, нелегко приходится во время войны.
– А что с детьми? – спросила Гин.
– Думаю… никто из них не выжил.
Мадзоти кивнула и отвернулась, а после того как справилась со слезами и проглотила подступивший к горлу ком, приказала отсечь всем руки и переломать ноги.
Когда распоряжение было выполнено и солдаты с трудом удерживали тела, в которых едва теплилась жизнь, Мазотти сказала:
– А теперь посмотрите на меня: это последнее, что вы увидите в жизни.
Затем она приказала выжечь всем глаза раскаленным железным прутом. Казалось, земля содрогнулась от нечеловеческих воплей, а горожане едва не лишились чувств от ужасающего зрелища.
– Это вам за искалеченных детей.
Напоследок Мадзоти приказала проколоть всем барабанные перепонки, чтобы собственные крики эхом отражались в их сознании до конца дней.
Следующим был визит к старой прачке, некогда поделившейся с девчонкой-беспризорницей своей нехитрой трапезой. Ее поиски заняли больше времени, но Гин разослала своих солдат по всем деревням, расположенным на берегах реки Лиру, и ее наконец нашли.
Старая женщина дрожала от страха, когда ее привели к королеве, но Мадзоти встретила ее теплыми объятиями и дала ей десять тысяч золотых.
– Бабушка, вы когда-то помогли мне, а забывать об истинно добрых делах не по-божески.
Затем по ее приказу отыскали супружескую пару, последователей Руфидзо, которые пытались сделать из нее приличную юную даму с помощью наказаний.
Мадзоти дала им пятьдесят серебряных монет и сказала:
– Этого должно хватить, чтобы вернуть деньги, которые вы потратили на мое содержание в течение тех трех месяцев. Вы хотели меня перевоспитать, но у вас не хватило терпения и любви – только с их помощью можно было смягчить израненное сердце девочки. Возможно, когда-нибудь у вас получится лучше.
Наконец к Мадзоти привели унизившего ее когда-то громилу – того самого, что приказал проползти ей у него между ног. Он дрожал от страха: история о случившемся с разбойниками Серого Крыса моментально разнеслась по городу. Не в силах произнести ни слова, громила рухнул на колени, но Гин предложила ему сесть и расслабиться.
– Однажды ты меня унизил, но в то же время открыл мне простую истину: иногда нужно уметь переносить мелкие оскорбления, если хочешь высоко подняться. Когда-то я была уличной оборванкой, а теперь стала королевой. Но если бы я хотела лишь мести, то показала бы, что ничему не научилась. А теперь давай выпьем.

Наступил последний день существования короля Куни Гару: уже завтра его назовут императором Рагином и начнется эпоха Четырех Безмятежных Морей. Со временем будет построен новый дворец в Пане, Безупречном городе, произойдет торжественная коронация, появятся новые ритуалы и титулы. Кого Йелу уже подготовил на рассмотрение Куни толстую стопку петиций: идеи по управлению империей Дасу и улучшению жизни народа.
Но это будет завтра, сегодня Куни примет позу геюпа и как следует выпьет со старыми друзьями. Вино будет литься рекой, и все забудут о застольных манерах. Сегодня можно говорить все, что угодно.
Мюн Сакри, командующий пехотой, Тан Каруконо, командующий кавалерией, Рин Кода, секретарь предусмотрительности (это звучало много лучше, чем «глава шпионов»), принимали герцога Тэку Кимо и маркиза Пуму Йему за столиком в углу, где их громкая беседа не потревожила бы других гостей. Время от времени, когда они начинали спорить слишком энергично, Куни приходилось их лично успокаивать.
Рядом поставили специальный ритуальный столик, накрытый для друзей и родственников, не доживших до сегодняшнего дня: Нарэ, Хупэ, Муру, капитана Досы, Фина, Маты, Кикоми… Время от времени Куни и другие подходили к нему, чтобы помянуть ушедших. И хотя на глазах стояли слезы, слова звучали торжественно. Надежда – лучший способ почтить мертвых.
Лишь одно омрачало праздничное настроение – отсутствие Дафиро Миро, капитана дворцовой стражи, который повез тело брата Рато домой, в деревню рядом с Киесой, чтобы похоронить, и поклялся соблюдать траур в течение года.
Вдова Васу из «Великолепной вазы» приготовила трапезу и выпивку. Теперь ее заведение получило более высокий статус – ведь очень многим хотелось побывать там, где в прежние времена часто отдыхал Куни Гару. Трактирщица понимала, что болтать лишнее не следует, и лишь загадочно улыбалась, когда клиенты просили подтвердить или опровергнуть очередную легенду о Куни Гару. Теперь лучшую выпивку в «Вазе» подавали исключительно ученым и студентам со всего Дара, которые прибыли в Дзуди набираться знаний в академиях, открытых последователями мастера Лоинга. Очень жаль, что сам учитель не дожил до этого дня, – но разве учиться у бывших однокашников императора не высшая честь? Прилив поднимает все лодки.
На помосте, за почетным столом, рядом с королем и его женами, сидел Фэсо Гару, отец Куни, Кадо и Тете Гару, его брат и невестка; а также Гило и Лу Матиза, родители Джиа. Улыбки на лицах семьи Матиза были несколько натянутыми, но Куни был настроен снисходительно и не стал проявлять к ним враждебность.
Джиа раз за разом поднимала кубок вслед за Гин Мадзоти, Луаном Цзиа и Кого Йелу: эти трое стали самыми важными персонами в новой империи Дасу – и, казалось, пыталась компенсировать время своего отсутствия, ведь у Рисаны было гораздо больше возможностей завоевать их расположение.
Сото Цзинду посмотрела на Джиа, а потом перевела взгляд на Рисану, тихо сидевшую рядом с Куни, что ее вполне устраивало. Перед началом приема Куни объявил, что их сын, юный принц Хадо-тика, достиг возраста разума, поэтому получит имя Фиро, что означает «Жемчужина-На-Ладони».
Лишь немногие из тех, кто глубоко изучал классику ано, понимали туманный намек, что кроется за этим именем. Патриот Кокру и поэт Лурусен однажды написал поэму в честь рождения нового принца, и в ней есть такие строки:

Сын, несущий в себе наследие отца,
Дороже жемчужины на ладони великого короля.

Имя принца Тиму, Добрый Правитель, было намеком на любовь к его матери, но имя Фиро, как казалось, свидетельствовало о том, что именно этого сына Куни видел своим преемником. Вот почему застыло лицо Джиа, когда было объявлено имя ребенка, хотя Рисана, казалось, отнеслась к этому равнодушно.
Время от времени со двора доносился шум играющих и смеющихся детей. Сото вздохнула. Рисана пока не понимала, что оказалась в беде. Ей и в голову не приходило, что одного только расположения Куни недостаточно, что отношения между женами и детьми императора никогда не бывают добросердечными.
Когда Рисана заиграла на кокосовой лютне, Куни, заметно опьяневший, отложил свой куникин и грустно запел:

– Дует ветер, тучи бегут по небу.
Моя власть покачивается на волнах Четырех Безмятежных Морей.
Теперь я дома, мои друзья и любимые рядом,
Но долгой ли будет передышка, чтобы наслаждаться покоем?

В воздухе парили зонтики одуванчиков, подобные снегопаду.
– Я слышал, что ты отказался от титулов имперского советника и главного секретаря, – сказал Кого Луану. – Так что же ты собираешься делать?
– О, я еще не решил. Может, попытаюсь превратить механических крубенов в железных лошадей и быков – торговцам и фермерам это понравится, а может, отправлюсь путешествовать по островам на воздушном шаре, чтобы составить более точные карты, или по горам, чтобы усовершенствовать своего воздушного змея, который летает без веревки.
– Но в любом случае при дворе ты не останешься?
– Все нужно делать вовремя: когда-то всплыть вместе с крубеном, а когда-то просто уйти…
Кого улыбнулся и больше ничего не сказал.
Луан посмотрел на Гин Мадзоти. Поймав его взгляд, она улыбнулась и подняла свой кубок. Глаза ее лучились доверием, но Луан похолодел, вспомнив песню Куни. «Охота закончена».
Покачав головой, Луан поднес к губам кубок и выпил.

Словарь

геюпа  – неформальная сидячая поза, когда ноги скрещены и находятся под телом, стопа каждой располагается под бедром другой
джири  – женский поклон со скрещенными на груди руками, знак уважения
диран  – летучая рыба, символ женственности и знак удачи. Диран покрыт радужными чешуйками и снабжен острым клювом
крубен  – чешуйчатый кит с бивнем, выступающим из головы, символ императорской власти
куникин  – большой кубок на трех ножках
кюпа  – игра, в которую играют черными и белыми камешками на решетчатой доске
минген  – вид сокола особо крупных размеров, водится на острове Руи
мипа рари  – официальная коленопреклоненная поза, когда спину держат прямо, а вес тела распространяется между коленями и носками ног
огэ  – капли пота
пави  – животный тотем богов Дара
ренга  – вежливое обращение к императору
такридо  – чрезвычайно неформальная сидячая поза, когда человек вытягивает перед собой ноги; используется только в общении с близкими или с низшими по статусу
– тика  – уменьшительно-ласкательный суффикс, применяемый к членам семьи
туноа  – виноградная гроздь

Примечание

Поэма, которую читал Мата Цзинду, представляет собой переделанную «Оду к хризантеме», написанную в поздний период Танской династии Хуаном Чао. (Хуан – это фамилия.) Его история не имеет отношения к этой книге, но в ней говорится о цветах и политике. И если коротко, то выглядит она так.
Хуан родился в семье богатого контрабандиста, торговавшего солью, и написал свою оду в Чанъане, столице династии Тан, когда провалил экзамены в имперский университет. Двор династии Тан из всех цветов предпочитал пион, и ода, посвященная хризантеме, стала политическим актом.
В 875 году Хуан поднял восстание, направленное против коррумпированного двора династии Тан, который купался в роскоши, в то время как простой народ страдал от природных катаклизмов и жестокого правления. Пять лет спустя армии мятежников удалось захватить Чанъань. Дошедшие до нас исторические источники рассказывают о том, что люди Хуана самым безжалостным образом убивали и грабили всех, кто попадался у них на пути. В конце концов восстание – хотя и ускорило падение династии Тан – потерпело поражение. Хуана Чао предали его же последователи, и он покончил жизнь самоубийством.
Поэма Хуана всегда отличалась противоречивостью, как и место в истории его самого, и в некотором смысле Куни и его советники слишком оптимистично смотрели в будущее, потому что суд истории порой даже через тысячу лет не выносит окончательного приговора.

Благодарности

Этот роман получил огромную пользу от критики и предложений моих бета-читателей: Анатолия Белиловски, Марти Бонуса, Дарио Кириелло, Анэи Лэй, Джона П. Мерфи, Эрики Наоне, Эммы Осборн, Синди Пон, Кеннета Шнайера, Алекса Шварцмана и Льюиса Уэста. Я не знаю, как их отблагодарить. Каждому автору должно повезти, раз у него такие проницательные и всепрощающие друзья. Я также благодарен моему редактору Джо Монти, который поверил в эту книгу и помог мне сделать ее ближе к моему ви́дению в течение многолетнего процесса, и моему агенту Рассу Галену, который буквально вырвал рукопись из моих рук и нашел для нее отличного издателя (а также с неизменным терпением справился с моими тревогами и невротическими вопросами). Со всеми сотрудниками «Saga Press» и «Simon &amp; Schuster» было приятно работать, и мы очень ценим их терпение и жизнерадостность, с которыми они помогали новому автору в процессе выпуска книги. Наконец, самая большая заслуга принадлежит Лайзе, моей жене, которая вместе со мной придумала идею этой книги, прочитала и прокомментировала многочисленные черновики и с подлинным самоотречением поддерживала меня во время взлетов и падений, пока я работал над рукописью. Надеюсь, что когда-нибудь мои дочери смогут прочитать и насладиться этой книгой, которая отнимала у их отца так много времени, когда они были маленькими.